Эпоха глобальной бифуркации. Эскалация хаоса и альтернативы человечества
- -
- 100%
- +
Современную эпоху Боббитт определяет как продукт Долгой войны, которая началась с Первой мировой войны и закончилась только с крушением СССР. Согласно его точке зрения, «Долгая война… велась для того, чтобы определить, какой тип государства заменит имперские государства Европы, возникшие в XIX веке по окончании французских революционных войн…» [11, с. 77]. Внутри ряда государств и на мировой авансцене развернулась жесточайшая борьба между тремя новыми конститутивными формами: парламентской демократией, коммунизмом и фашизмом. Особенно драматично, по мнению Боббитта, три принципа государственности конкурировали друг с другом внутри нестабильной послефевральской России и нестабильной послевоенной Германии.
Коммунистический принцип государственности стал особенно быстро формироваться в контексте хаотического процесса Февральской революции. Военные неудачи российской армии в Первой мировой войне явились решающем фактором революционных потрясений в царской России. 2 марта 1917 года Николай II подписал Манифест о своём отречении от престола. Многовековое самодержавие в России прекратило своё историческое существование. В свою очередь Временное правительство стремилось к установлению в стране парламентской демократии западного образца, но политические реформы потерпели поражение. В ходе Октябрьской революции 1917 года победу одержали большевики во главе с В. И. Лениным и утвердили в стране новую форму государственности — диктатуру пролетариата. По мнению Боббитта, в ходе Гражданской войны в России конфликт между коммунизмом, парламентаризмом и фашизмом достиг решающей фазы. Несмотря на трагические перипетии Гражданской войны, историческую победу одержала коммунистическая альтернатива, а значит, и новый принцип государственности — коммунистический. Легитимность Советского государства теперь подкреплялась «и революционным прошлым, и победой в Гражданской войне» [11, с. 86].
Версальский мирный договор 1919 года утвердил одну из версий конституционного порядка (парламентскую демократию), но в итоге не положил конец глубокому конфликту между диаметрально противоположными архетипами государственности. По сути, Версаль закрепил новый конститутивный порядок, утвердив государства-нации, однако существенные противоречия в мире не были разрешены. Новая форма государственного устройства (парламентская демократия) предусматривала выбор либеральной идеологии, но не все европейские государства были с этим согласны. Так, СССР, Италия и Германия не только не приняли итогов Версальского договора, но и отринули парламентскую демократию как принцип государственного строительства. Долгая война продолжалась именно потому, что стала непримиримой борьбой за кардинально разные конститутивные принципы государственности.
Наиболее трагический и фундаментальный вызов парламентской демократии бросил фашизм — радикальная правая ультранационалистическая идеология. Возникновение фашизма и нацизма в Европе стало возможным в результате целого ряда условий. Кризис европейской цивилизации не был разрешён в ходе Первой мировой войны: между ведущими государствами Запада продолжалась борьба за рынки сбыта товаров и сфер приложения капитала, за региональное и мировое господство, за новый передел мира. Послевоенные социально-экономические трудности вызвали сильную политическую нестабильность. Политическая борьба между демократами, коммунистами и правыми становилась всё более ожесточённой и порождала беззаконие, насилие, страх. В правом политическом спектре начали завоёвывать позиции ультранационалистические идеи фашизма.
После окончания войны Германия столкнулась с огромными проблемами. Немцы были травмированы поражением в Первой мировой войне и унизительным мирным урегулированием, которое привело к потере значительной территории страны. Условия Версальского мира для Веймарской республики были весьма неблагоприятными и вызвали далекоидущие социально-экономические и политические последствия. Немцы были крайне возмущены, когда им сообщили об условиях Версальского договора. В немецком обществе возник острый социально-психологический кризис, политически опасный и разрушительный для молодой демократии. Ведь большинство немцев считали, что в годы войны их армия не потерпела окончательного поражения, тем более что она вела военные действия на территории других стран. Неудивительно, что немцы восприняли условия Версальского договора как национальный позор. Ещё большее негодование у них вызвало то, что на Германию была возложена вся вина за начало войны. Версальский договор, безусловно, вызвал взрыв националистических страстей. В конечном счёте массовое сознание германского общества было надолго отравлено болезненным реваншизмом, что дало сильный импульс к развитию фашистских политических идей [12, с. 330—336].
Таким образом, одним из исторических вариантов решения острых проблем Германии и, в частности, вопроса о принципе государственности стал фашизм (национал-социализм). В атмосфере политического хаоса возникали различные правые партии, которые проповедовали националистическую идеологию. Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (НСДАП) верила в корпоративный порядок и сильное авторитарное государство, организованное на военной основе и направленное против и либеральной демократии, и интернационального коммунизма. Нацисты требовали отмены Версальского мирного договора, пропагандировали идею реваншистской войны, призывали к борьбе с большевистской угрозой, разжигали расизм, шовинизм и антисемитизм. В 1933 году нацисты во главе с Гитлером пришли к власти, а уже в 1939 году фашистская Германия, напав на Польшу, развязала Вторую мировую войну. По мнению Боббитта, в этой войны фашистские государства потерпели поражение, и принцип фашистской государственности был полностью дискредитирован вместе с фашистской идеологией [11, с. 92—108].
Хотя фашистские государства, которые участвовали во Второй мировой войне, были ликвидированы, Долгая война не закончилась, поскольку между США и СССР началась холодная война. Согласно точке зрения Боббитта, холодная война была продолжением Долгой войны как исторической борьбы между парламентской демократией и коммунистическим государством. В итоге Долгая война завершилась только тогда, когда СССР и его восточноевропейские союзники потерпели поражение в холодной войне. Победа Запада в Долгой войне завершилась банкротством и коммунистического принципа государственности. Таким образом, парламентская демократия как тип государственного устройства одержала победу и стала доминирующим конститутивным принципом государственности.
Падение Берлинской стены и распад СССР — исторический финал Долгой войны, завершившей борьбу парламентаризма, коммунизма и фашизма в качестве конститутивных принципов государства. Хотя либеральная демократия (парламентаризм) одержала победу, конец истории как вечный триумф либерализма не наступил. Как указывает Боббитт, «новый конституционный порядок — рыночное государство — уже на пороге. Но если сценарий предыдущих эпох повторится, то стоит ждать и новую эпохальную войну, которая разрушит не одно государство» [11, с. 33]. Таким образом, наиболее вероятная историческая перспектива в XXI веке — новая эпохальная война с огромными разрушительными последствиями и непредсказуемым геополитическим финалом для всего человечества.
1.5. Закат американского империализма
Фундаментальный четырёхтомный труд англо-американского социолога Майкла Манна посвящён исследованию социальной власти на протяжении всемирной истории [70]. Составной частью этой огромной работы является вопрос о мировом порядке после окончания холодной войны.
Манн использует теорию империализма [30; 31; 66], чтобы описать мировой порядок после краха СССР, но делает это весьма своеобразно. Он избегает глубокого теоретического анализа, предпочитая классификационный подход, который далеко не оригинален в его социологическом исследовании. По сути, он предлагает упрощённый анализ, который позволяет ему сделать простой вывод о том, что империи различаются. Он выделяет несколько основных типов империи: 1) прямые империи; 2) косвенные империи; 3) неформальные империи: 3a) неформальные империи канонерок; 3b) неформальные империи через ставленников; 3c) экономический империализм; 4) гегемония [71, с. 25—31].
По мнению Манна, США широко используют основные империалистические стратегии: 1) экономический империализм и 2) военный империализм.
Экономический империализм базируется на основе доходов от эмиссии доллара, тогда как военный империализм основную ставку делает на военное могущество и военные интервенции, но без оккупации стран, которые стали объектом имперской агрессии. При этом решающая роль в способности США оказывать подавляющее воздействие на поведение своих противников и союзников на международной арене отводится военной силе. Как отмечает Манн, «США отличались от большинства прежних империй тем, что не стремились создать колониальную империю, правящую напрямую, они желали стать неформальной империей с государствами-сателлитами» [72, с. 404]. По существу, Соединённые Штаты создали новый тип глобальной империи, обеспечивающей принуждение и влияние без занятия территории страны военной силой. Такая страна просто превращается в послушного сателлита американского империализма, демонстрирующего подавляющее военное и экономическое могущество. «Неформальная империя, — пишет М. Манн, — равно как и гегемония, в отличие от обладания колониями, требует меньшего политического и идеологического вмешательства в дела периферии, к тому же в случае с США переселенческие колонии были невозможны, поскольку не было переселенцев. Поэтому, хотя Америка располагала гораздо большей экстенсивной властью, чем любая другая империя, превосходя всех своей потенциальной военной и реальной экономической властью, её господство было в известном смысле менее интенсивным, чем господство предыдущих империй. Обычно США держались на расстоянии и правили опосредованно — через ставленников» [72, с. 34].
После краха СССР и восточноевропейского социализма ускорился процесс перехода власти от государств к транснациональному финансовому капиталу. «Глобальность этого процесса проявлялась и в том, что различные страны одна за другой были вынуждены уступить управление потоками капитала международному финансовому капиталу» [72, с. 399]. Вследствие этого в мировой экономике стали доминировать США, точнее, американское правительство и американские финансисты. По мнению Манна, «это был своего рода дуалистический империализм Соединённых Штатов и транснационального финансового капитала, действовавший за счёт остальных государств-наций» [72, с. 399]. Однако дуалистический империализм начал терять своё доминирующее положение, когда страны Восточной Азии сумели найти новые способы финансирования своих экономик, а левые в странах Латинской Америки воспрепятствовали планам США по созданию в Северной и Южной Америке единой зоны свободной торговли. Манн утверждает, что «Великая неолиберальная рецессия в ещё большей степени изменила соотношение сил не в пользу американского и северного капитализма» [72, с. 399].
Суть американского военного империализма состоит в том, что в военном отношении Соединённые Штаты многократно превосходят любое государство на планете. После холодной войны империалистические круги США всё чаще и чаще используют военную агрессию против тех стран, которые являются политическими или военно-торговыми партнёрами России (Сербия, Ирак, Афганистан, Ливия, Сирия). Однако, демонстрируя геостратегию военной экспансии, Вашингтон до сих пор не создал классической империи. Действительно, США, как правило, используют экономические, дипломатические и информационные формы господства. Опираясь на глобальную сеть военных баз, Соединённые Штаты доминируют в мировой политике. Своё могущество они также поддерживают тем, что пользуются стратегией передачи военных рисков другим государствам, позволяющей уменьшить потери среди американцев. После распада СССР правящие круги США считали, что «эпоха величайшей империи только начинается» [72, с. 404].
По мнению Манна, начиная с 2001 года американская гегемония превратилась в воинствующий милитаризм, но причины подобного превращения остаются невыясненными. Действительно, Манн провёл элементарный анализ, и глубинные причины империалистического поведения США были сведены к безрассудству отдельных «ястребов». Он детально описывает некоторые аспекты имперской политики США, например, войну в Ираке и Афганистане, тем не менее у него отсутствует систематический анализ сущности американского империализма. Фактически он ограничивается классификацией основных форм империи и описанием тех форм, которые характерны для внешней политики США. Он игнорирует классическую теорию империализма, однако простой классификационной схемы явно недостаточно, чтобы понять процесс формирования военного американского господства после окончания холодной войны. Сложные и глубокие причины милитаризации внешней политики Америки Манн объясняет случайностями, личными поступками тех или иных политиков, прежде всего неоконсерваторов. Тем не менее, следуя логике фактов, Манн делает нелицеприятный вывод: «Теперь США уже не несут порядок миру. События последнего десятилетия подтверждают обратное: США изменяют баланс в пользу беспорядка…» [72, с. 465].
Собственно, упадок американского империализма в мире вполне очевиден. Соединённые Штаты взвалила на себя слишком много непомерных милитаристских задач и потому испытывают нарастающие трудности, особенно в области международных отношений. Правящий класс США высокомерно отвергает возможности прогрессирующих глобальных конкурентов и стимулирует политический хаос в мировом сообществе. Как пишет Манн, «мир на планете во многом зависит от того, насколько достойно будет приходить в упадок Америка» [72, с. 471].
Таким образом, концепции мирового порядка, рассмотренные выше, нетривиальны, но у них есть один общий недостаток: они игнорируют хаотический аспект глобальной политической динамики. Фактически США и НАТО реализуют крайне агрессивную геостратегию и тем самым подвергают смертельной опасности будущее не только Запада, но и всего человечества. Земная цивилизация представляет собой уникальное разумное, культурное и технологическое явление в истории планеты Земля, но, к несчастью, это прекрасное человеческое творение может совершенно случайно и трагично исчезнуть в хаосе глобальной катастрофы.
2. ЭПОХА ГЛОБАЛЬНОЙ БИФУРКАЦИИ: ЭСКАЛАЦИЯ ХАОСА
Это бич времени, когда безумные ведут слепых.
В. Шекспир
Современный мир, сотрясаемый природными, техногенными и гуманитарными катастрофами, втягивается в водоворот глобальной турбулентности. Многочисленные деструктивные флуктуации свидетельствуют о том, что в мировом социуме обостряются как локальные, так и глобальные кризисы, которые могут неожиданно трансформироваться в общепланетарную катастрофу. Эта трагическая историческая альтернатива, несмотря на извечные иллюзии людей, становится наиболее вероятной. Объективные факторы мирового кризиса усугубляются упадническими ожиданиями, которые всё сильнее охватывают мировое общественное сознание. На первый взгляд это все выглядит необычайно парадоксально, потому что ещё вчера капитализм демонстрировал триумфальное шествие по планете, искусно маскируя свои имманентные трудности и проблемы. Тем не менее сегодня мировой кризис имеет отчётливую тенденцию к эскалации в глобальном масштабе и продолжает свою сумбурную, хаотическую манифестацию во многих странах мира. Между тем, кроме вездесущего пиара, никаких эффективных стратегических решений и альтернатив попросту нет, хотя мириады экономистов, менеджеров, маркетологов и специалистов в области информатики анализируют огромные объёмы данных. Как ни странно, фабрики мысли молчат или банально комментируют то, что всем давно известно. Вопреки очевидным фактам большинство экспертов интерпретируют кризисные процессы в рамках циклических представлений, внушая массе избитую мысль о том, что всё это уже было и, следовательно, нет особых оснований для тревоги. Такое механическое использование идеологических схем пока даёт нужный пропагандистский результат, но одновременно порождает новые риски и случайности, опасные как для властей предержащих, так и для всего мирового сообщества. Без всякого сомнения, мировой кризис проблематизирует будущее капиталистической системы, хотя ангажированные эксперты по инерции репродуцируют неоригинальную мифологию о том, что капитализм вечен, связывая его с несовершенством человеческой природы. Правительства ведущих капиталистических государств совсем недавно делали шумные и аффектированные заявления о конце кризиса, но сейчас всё более и более осознают, что это была лишь временная и неустойчивая стабилизация мировой экономики. Несмотря на декларации об исключительности и безальтернативности капитализма, наступает новая волна социальных потрясений, и неолиберальные капиталистические мифы опять подвергаются серьёзному испытанию, особенно на фоне нарастающего глобального системного кризиса.
2.1. Кризис глобализации
По сути, понятие глобализации выступает имплицитным названием процесса ускорения истории, но это понятие легко включается в любую систему политических представлений, и потому оно получило широкое распространение в социальных науках. Подобная лингвистическая игра особенно широко применяется, например, в политике глобализма, осуществляемой на геополитической авансцене крупными акторами мировой политики, главным образом США. Глобализация затрагивает все наиболее важные социальные практики на локальном уровне, вынуждая людей следовать универсальной логике унификации и стандартизации, что по сути своей означает постепенное исчезновение самобытных локальных культур и суверенных государств. По мнению Э. Гидденса, «глобализация перестраивает наш образ жизни, и весьма основательно. Она надвигается с Запада, несёт отпечаток политического и экономического могущества Америки и приводит к крайне неоднозначным последствиям» [29, с. 19—20].
В условиях глобализации существенно изменяется роль геокультурного пространства. В прошлом политическая власть была в значительной степени обусловлена географией, и любое государство осуществляло контроль над определённой территорией. Именно пространство порождало институты власти, которые устанавливали и охраняли границы государства. Если в силу разных причин контроль государства над территорией ослабевал, то правящий класс рисковал утратить свой легальный и легитимный статус, страну могла постичь участь колонии. На протяжении истории территория была главным объектом военной агрессии. Альфой и омегой любой войны было территориальное завоевание, замаскированное гуманитарными абстракциями и коллективной глупостью. В наше время отношения государства и пространства существенно меняются. Под воздействием глобализации традиционные границы государства утрачивают своё прежнее, доминантное значение и становятся все более прозрачными для движения людей, капитала, информации, товаров.
В результате глобализации также уменьшается значение внешней политики суверенных государств, поскольку формируется единое глобальное общество, которое нуждается в мировой внутренней политике. Уже сегодня существует объективная потребность в трансформации локальных структур государственной власти, хотя возможность мирового правительства до сих пор остаётся предметом публичных споров и дискуссий. Мировой кризис, с одной стороны, усиливает роль национальной идентичности, провоцируя различные манифестации национализма, с другой — стимулирует развитие универсальных институтов, ценностей и норм.
В эпоху глобализации доминируют Соединённые Штаты, претендующие после распада СССР на статус единственной супердержавы. Войны в Сербии, Ираке, Афганистане, Сирии, Иране и других странах — это попытки достижения милитаристской монополии и, следовательно, сохранения экономического доминирования США посредством грубой военной агрессии, закамуфлированной под гуманитарные акции защиты свободы и демократии. Унификация мира по американскому образцу инсценируется как закономерный процесс развития человеческой цивилизации. После Второй мировой войны Соединённые Штаты выступали в роли глобальной геополитической силы, структурирующей социальный хаос на всем мировом пространстве, где могут временно проявиться партикулярные и этнические реакции на процесс глобализации. Мировой кризис развеял американскую мечту о США как единственной сверхдержаве, безраздельно господствующей во всем мире. Несмотря на их милитаристские эскапады, мир в начале XXI века формируется как многополюсный, в котором ось экономической истории смещается в Азию [28, с. 169—179]. Воинствующие притязания США на статус супердержавы оказались по большому счёту несостоятельными, особенно в свете хаотических процессов, потрясающих экономики развитых стран и, в частности, Соединённых Штатов. Американский правящий класс открыто демонстрирует свои имперские поползновения, но бряцание оружием пугает уже не всех, а Россия неожиданно стала защищать свои геополитические интересы. Это вызвало странную и лицемерную реакцию Запада, и он явно не желает занять реалистическую позицию и непредвзято посмотреть на объективные процессы в мировой истории. Правда, у западного правящего класса ещё есть существенный аргумент: постсоциалистические страны, за исключением России и Белоруссии, следуют в фарватере внешней политики США. Более того, некоторые аутсайдеры на политической сцене готовы в приступе мазохистского самоуничижения превратить свои страны в инструмент реализации геополитических амбиций США и НАТО.
Таким образом, в настоящее время перестройка мирового геополитического поля приобретает военный характер. Пока у формирующейся многополярной структуры мира ещё нет чёткой конфигурации, но совершенно ясно, что новый мировой порядок не будет PAX AMERICANA. Хотя будущее мирового сообщества открыто и возможны непредвиденные альтернативы исторического развития, тем не менее многополюсный характер глобальной геополитической системы вырисовывается всё более отчётливо.
По существу, переход к многополярному устройству мира требует принципиально нового взгляда на всемирную историю. Речь идёт в первую очередь об интеллектуальной и политической переоценке опасной идеи неотвратимости столкновения цивилизаций [108]. Геополитическая реализация хантингтоновской доктрины цивилизационных столкновений чревата войной всех против всех, причём оружием в этой войне будет оружие массового поражения. Вот почему нам нужен мир, и этот мир должен быть в виде красочного, многоцветного единства всех народов и культур, образующих сложный мультикультурный синтез человечества.
2.2. Кризис мирового правящего класса
Власть имущие настойчиво и агрессивно борются за свои корпоративные интересы, верно понимая, что самое главное — завоевание и удержание политической власти, и в этом аспекте сильные мира сего, конечно, умеют бороться в поле политики, но, к сожалению, не умеют эффективно осуществлять власть в общенациональных интересах. Как утверждает М. Манн, «усилиями неолибералов значительно увеличена мощь финансового сектора, особенно в англосаксонских странах и странах, накопивших задолженность перед иностранцами. Сильнее всего неравенство выросло, а социальное гражданство сократилось в ведущей англосаксонской стране — США… Это ускорило наступление Великой неолиберальной рецессии, а в ближайшее время, похоже, вызовет ещё одну» [72, с. 523].
Конечно, тяжёлые последствия мирового кризиса неминуемо затрагивают большинство людей, но политики продолжают разыгрывать свою смехотворную политическую комедию, чтобы завуалировать драматически трудные социальные вопросы, бомбардируя свой электорат затасканными неолиберальными словами, лозунгами и воззваниями. Мир катится в пропасть, но мировой правящий класс надеется, что им удастся обмануть хитроумный ход истории. Пока власть имущие более или менее контролируют поле политики и отсюда делают недальновидный вывод о вечности своего доминирующего статуса, связанного с многочисленными привилегиями. Это весьма рискованное заблуждение, которое игнорирует трагические уроки истории и мистифицирует не только массы, но и экспертов, искажая восприятие суровых реалий мирового кризиса. По мнению Э. Фромма, «…эгоизм, порождаемый системой, заставляет её лидеров ставить личный успех выше общественного долга. Никого больше не шокирует то, что ведущие политические деятели и представители деловых кругов принимают решения, которые служат их личной выгоде, но вредны и опасны для общества» [105, с. 23].