Российский социум: структуры и бифуркации

Тысячи путей уводят от целей,

и лишь один-единственный ведёт к ней.

М. Монтень

Причины циклического замедления темпа исторического развития российского общества вызывают драматически противоречивые споры и дискуссии. Несомненно, предмет теоретических разногласий неимоверно сложен и в определённом смысле является частью проблематики глобального взаимодействия Запада и Востока. В связи с этим американский историк И. Моррис задаёт классический вопрос: почему властвует Запад? [257, с. 17] В контексте русской истории этот глобальный вопрос звучит несколько иначе: почему Россия отстаёт от Запада? Это беспрецедентный вызов в русской истории, и многие поколения нашего народа, переживая бесконечные страдания и горести, пытались ответить на него посредством удивительного долготерпения и самоотверженных исторических деяний. Неслучайно русский народ демонстрирует свои наилучшие качества в предельно критической ситуации. Россия периодически, особенно в эпоху модерна, прилагала колоссальные мобилизационные усилия, чтобы преодолеть историческое отставание от развитых европейских государств, которым удалось создать механизм устойчивого эволюционного развития. Однако парадокс русской истории состоит именно в том, что каждый исторический рывок России давал кратковременный эффект, а затем вновь проявлялось наше системное отставание от западных геополитических конкурентов. История как бы насмехается над отчаянными попытками российского народа разрешить этот проклятый вопрос.

Сравнительный анализ причин отставания Востока и России от Запада позволяет более точно и глубоко понять общие и специфические причины исторической отсталости нашей страны. Это особенно важно как в теоретическом, так и прикладном отношении, поскольку данная проблематика прямо связана с политикой модернизации, проводимой на протяжении новой истории различными российскими правительствами. Однако и в начале XXI века Россия в очередной раз столкнулась с острейшей проблемой преодоления промышленного, научно-технологического и социально-экономического регресса. Вот почему так актуальна проблема генезиса западного капитализма, в рамках которого удалось создать механизм самоподдерживающегося экономического и социально-исторического роста.

2.1. Географический подход

Планетарное неравенство народов в начале XVI века, когда началась колониальная экспансия европейцев, возникло в результате технологического, экономического и политического превосходства Запада. Это общеизвестные факты, но американский учёный Джаред Даймонд задаёт вполне логичный вопрос: каким образом мир пришёл к такому положению? Исследуя феномен неравномерности исторического развития стран мира, Дж. Даймонд опирается на новые сведения, которые были получены такими отраслями науки, как история, археология, генетика, молекулярная биология, биогеография, лингвистика и др. Важную роль в новом понимании этой проблематики играют исследования в области истории техники, письменности и политической организации. В книге «Ружья, микробы и сталь» (1997) он пытается выяснить причины исторического отставания остального мира от Европы, рассматривая мировую историю в широком географическом контексте.

Американский учёный формулирует ключевой вопрос исследования: почему на разных континентах история развивалась так неодинаково? И он констатирует вполне очевидные факты: «За тринадцать тысяч лет, минувших с конца последнего оледенения, в некоторых частях мира развились индустриальные общества, владеющие письменностью и металлическими орудиями труда, в других — бесписьменные аграрные общества, в-третьих — лишь общества охотников-собирателей, владеющих технологиями каменного века. Это сложившееся в истории глобальное неравенство до сих пор отбрасывает тень на современность — как минимум потому, что письменные общества с металлическими орудиями завоевали или истребили все остальные» [111, с. 11]. Эти эмпирические факты хорошо известны в науке, но их объяснение до сих пор вызывает научные споры. Пытаясь объяснить это глобальное неравенство, в социальных науках выдвинуто много различных гипотез и теорий, начиная от расово-антропологических и социал-дарвинистских и заканчивая современными экономическими, историческими и социологическими. Тем не менее до сих пор по этому научному вопросу нет общепринятого теоретического согласия. С точки зрения Дж. Даймонда, эти объяснения отнюдь не убедительны, и он выдвигает свою исследовательскую гипотезу: «История разных народов сложилась по-разному из-за разницы в их географических условиях, а не из-за биологической разницы между ними самими» [111, с. 29]. Новизна исследовательского подхода Дж. Даймонда заключается в том, что он предлагает рассмотреть проблему мирового неравенства с точки зрения географии, опираясь при этом на современные достижения как социальных, так и естественных наук. Хотя его методологическая позиция вызывает критику, чаще всего это упрощённый взгляд, повторяющий трюизмы традиционной критики географического детерминизма.

В ходе своего исследования Дж. Даймонд подверг критике мейнстрим в социальных науках, посвящённый поискам причин отставания от Европы других частей света. Расистская доктрина, оправдывающая колониальные завоевания Запада, совершенно несостоятельна с точки зрения современной науки. Генетические исследования показывают, что в биологическом отношении человечество едино. Научные эксперименты не выявили интеллектуальных различий между человеческими расами. Иначе говоря, европейцы не имеют врождённого расового превосходства над остальными народами мира [111, с. 20—21].

Учёный отвергает и климатическую гипотезу, согласно которой холодный климат оказывает стимулирующее воздействие на развитие общества. Однако исторические факты не соответствуют этой гипотезе. Как известно, до последней тысячи лет все новшества (колесо, земледелие, письменность, металлургия) приходили в Северную Европу из более тёплых регионов Евразии [111, с. 24].

На первый взгляд концепция «великих рек», предполагающая их основную роль в развитии первых цивилизаций, выглядит довольно убедительно. Действительно, в местах с засушливым климатом, чтобы эффективно заниматься земледелием, нужны большие оросительные системы, и для их строительства требовалась организация централизованной бюрократии. Несомненно, древнейшие империи и системы письменности происходили из долин Тигра, Евфрата, Нила, Инда, Хуанхэ, Янцзы и др. Однако археологические исследования не подтверждают такую зависимость, поскольку появление сложных ирригационных сооружений следовало со значительным отрывом от роста бюрократии. Более того, племенные общества, жившие в районе речных долин Юго-Восточной Австралии, вообще не занимались земледелием. Таким образом, концепция «великих рек» не подтверждается современными историческими исследованиями [111, с. 25].

Согласно точке зрения Дж. Даймонда, многофакторный подход, объясняющий победу европейцев над другими народами тем, что в Европе было огнестрельное оружие, инфекционные болезни, стальные орудия труда и промышленные товары, тоже оказался неубедительным. Этот подход раскрывает лишь непосредственные причины поражения неевропейских народов, но не отвечает на самый главный вопрос: почему именно у европейцев появились ружья, микробы и сталь? [111, с. 26]

Американский учёный, чтобы ответить на этот вопрос, обращается к естественным экспериментам, которые поставила реальная история. Особенно показательна и трагична, с его точки зрения, история народов маори и мориори, которые прежде были единым этносом. В декабре 1835 г. на архипелаге Чатем, что в 500 милях к востоку от Новой Зеландии, местный народ мориори столкнулся с военным нападением маори. Этот межэтнический конфликт обернулся для мориори ужасной трагедией. «В течение нескольких дней маори убили сотни островитян, употребив тела многих из них для победной трапезы, остальных обратили в рабство и за несколько лет практически истребили мориорийцев поголовно, взяв в привычку лишать жизни своих новых рабов по малейшей прихоти» [111, с. 64]. Такой страшный и беспощадный исход столкновения маори с мориори был предрешён их географией и историей.

Мориори жили в условиях малых территорий, и им не хватало природных ресурсов. Ограниченность населения вызвала введение культурных запретов на каннибализм, являвшийся частью традиций их предков — маори. Мориори жили охотой и собирательством, используя простейшие орудия. Попытка сохранить свой народ вызвала введение культурных и религиозных запретов на ведение войн. Мориори были очень миролюбивы и практически не вели войн. Вследствие этого у них совершенно отсутствовал опыт боевых действий, а оружие было примитивным. Простая община охотников-собирателей вполне обходилась без принудительной организации. Их элементарная жизнь не нуждалась в жёстком руководстве.

Напротив, захватчики — маори с новозеландского Северного острова выросли в густонаселённой области, где занимались земледелием. Они использовали более совершенные орудия труда, более совершенное оружие и вели между собой постоянные войны, которые способствовали развитию их боевого опыта. Маори, в отличие от мориори, уже были знакомы с военной организацией, дисциплиной и подчинением. Но особо трагическую роль сыграло огнестрельное оружие, которое в начале XIX века маори получили от европейцев и начали применять его в межплеменных сражениях. Неудивительно, что военный конфликт между этими популяциями завершился тем, что маори зверски расправились с мирными мориори, а не наоборот.

Трагическая история мориори свидетельствует о том, что столкновения простого общества с более сложным и развитым заканчивается поражением того, кто отстаёт в организационном и технологическом отношении. Но страшный парадокс этого конфликта состоит в том, что и то и другое племя относились к полинезийской семье. Маори и мориори — потомки полинезийских земледельцев, которые в 1250—1300 годах колонизировали Новую Зеландию. Некоторое время спустя, в начале XIV века, часть этих маори в свою очередь колонизировала архипелаг Чатем и стала называть себя мориори. Эти народы объединяла общая культура, язык, материальная жизнь. Однако далее они развивались раздельно в течение многих веков. Теперь у них была разная география, которая вызвала кардинальные социальные изменения. Маори Северного острова занимались земледелием, осваивали его новые агрокультурные формы и постепенно пришли к более сложным технологиям и политической организации. Напротив, первые мориори попали в неблагоприятные географические условия, которые существовали на архипелаге Чатем. Хотя переселенцы были земледельцами, сырой и холодный климат на островах не позволил им заниматься земледелием. Большинство тропических культур, известных тогда полинезийцам, было невозможно выращивать на новой родине. В этих условиях основным источником питания первопоселенцев стали морские котики, моллюски, морские птицы и рыба. Под влиянием географической среды мориори вынуждены были снова обратиться к охоте и собирательству, что привело к замедлению их исторического развития [111, с. 65].

Таким образом, географическая среда была главным фактором, который детерминировал существенные различия в исторических судьбах этого некогда единого этноса. История мориори и маори является, по сути, естественно-географическим экспериментом, хотя и ограниченным по длительности и масштабу, на примере которого выясняется, как природная среда обитания влияет на человеческое общество. Поэтому Дж. Даймонд, несомненно, прав, когда утверждает, что, «если бы мы могли понять причины такой разницы в развитии двух островных обществ, у нас, возможно, была бы модель для понимания более широкого контекста истории — неравномерного развития целых континентов» [111, с. 65—66].

Столкновение Старого и Нового Света можно рассматривать как великий исторический эксперимент, свидетельствующий о закономерности ужасной трагедии отсталых народов, когда они сталкиваются с более развитой цивилизацией. Согласно утверждению Дж. Даймонда, непосредственными факторами завоевания доколумбовой Америки были болезнетворные микробы, технологии, политическая организация и письменность [111, с. 455]. В конце XV века население Старого и Нового Света занималось в основном сельским хозяйством. Неизбежными спутниками производства продовольствия являются микробы. В то время в Европе царила антисанитария, и множество людей погибало от инфекционных болезней. Вследствие этого в скученных евразийских обществах к ним постепенно выработалась врождённая устойчивость. Напротив, народы Нового Света были совершенно беззащитны перед такими страшными инфекционными болезнями, как оспа, корь, грипп, чума, туберкулез, сыпной тиф, холера, малярия и т. д.

Другим фактором безусловного превосходства европейцев над индейцами являлся исторический разрыв в технологическом развитии. По оценке Дж. Даймонда, технологический разрыв имел следующие ключевые параметры [111, с. 456—458]:

Во-первых, в Старом Свете все достаточно сложные общества уже давно использовали металлы для изготовления орудий труда. Напротив, все коренные общества Америки продолжали пользоваться каменными, деревянными и костяными орудиями, и лишь в некоторых местах ограниченно применялись орудия из меди.

Во-вторых, сила и эффект военных технологий конкистадоров по сравнению с индейскими были просто убийственными. На вооружении у завоевателей были стальные мечи, копья и кинжалы, дополненные стрелковым оружием и артиллерией, их защищали стальные шлемы, латы и кольчуги. Наоборот, индейцы воевали дубинами и топорами из дерева и камня, пользовались пращами и луками и носили стеганые доспехи. Однако все это явно уступало по эффективности металлическому и огнестрельному оружию. Кроме того, в войсках коренных американцев не было конницы, и поэтому кавалерия конкистадоров имела подавляющее превосходство над пехотой аборигенов.

В-третьих, общества Старого Света демонстрировали огромное преимущество с точки зрения доступности источников механической энергии. Первым изобретением в этой сфере стало использование скота и водяных, приливных и ветряных мельниц в практической деятельности человека. Напротив, в доколумбовой Америке все работы, как правило, выполнялись только рабочей силой людей.

В-четвертых, евразийцы изобрели колесо и сделали его основой почти всякого передвижения грузов, гончарного дела и часовых механизмов. Наоборот, индейцам не было известно ни одно из этих употреблений колеса.

В-пятых, многие евразийские страны уже имели большие парусные корабли, в том числе способные идти против ветра и пересекать океан, оснащенные секстантами, компасами и вооруженные пушками. По техническим, военным и мореходным качествам эти корабли многократно превосходили плоты, которые применяли коренные американцы в торговле.

На взгляд Дж. Даймонда, технологический разрыв дополнялся политическими преимуществами евразийских государств. Когда Х. Колумб осуществлял свою историческую морскую экспедицию, в Евразии уже существовали сложно организованные государства, способные контролировать почти всю евразийскую территорию. Многие государства и империи Старого Света имели официальную религию и применяли её как институциональное средство культурной консолидации обществ, легитимации политического руководства и оправдания войн с другими народами. Напротив, в доколумбовой Америке 1492 г. было только два государства, ацтекское и инкское, которые занимали большую территорию, имели многочисленное население и были способны к мобилизации больших трудовых и военных ресурсов, тогда как в Евразии это могли сделать многие государства [111, с. 459].

Бесспорное преимущество Евразии перед доколумбовой Америкой проявилось и в письменности. В евразийских государствах был грамотный бюрократический аппарат, образованная часть общества умела читать и писать. Письменность играла ключевую роль в развитии человеческой культуры и обеспечивала евразийским обществам самые разнообразные экономические, политические, социальные и интеллектуальные преимущества. Напротив, в индейских обществах круг грамотных ограничивался элитой, а ареал распространения — небольшой областью Мезоамерики. Хотя в Инкской империи существовала счётная и мнемоническая система с использованием узелков, но в качестве средства передачи точной информации она, разумеется, уступала письменности [111, с. 460].

Итак, в момент открытия Америки у обществ Евразии имелись основательные преимущества перед обществами коренных американцев, прежде всего в производстве продовольствия, технологиях, политической организации и письменности. Совершенно очевидно, что именно эти преимущества стали главной причиной исхода столкновений Нового и Старого Света. Однако Дж. Даймонд полагает, что межконтинентальные различия по состоянию на 1492 год представляют собой лишь момент краткого исторического времени, тогда как длительные исторические траектории Америки и Евразии уходят в далёкое прошлое. Следовательно, нужно рассмотреть предшествующие стадии самостоятельной эволюции развития аборигенных американских и евразийских обществ в макроисторическом и географическом контексте.

Согласно концепции Дж. Даймонда, главная исходная причина неравенства между странами Евразии и доколумбовой Америки заключалась в том, что была огромная разница в производстве продовольствия. Особенно сильно американское производство продовольствия отличалось от евразийского в сфере животноводства. Сравнительный анализ показывает, что в Евразии существовали крупные виды домашних животных (одногорбый верблюд, двугорбый верблюд, осел, северный олень, азиатский буйвол, як, бантенг, гаур, корова, овца, коза, свинья и лошадь), которые обеспечивали евразийцев молоком, мясом, шерстью, кожей. Большую роль одомашненные животные играли в сельском хозяйстве в качестве тягловой силы на полях и производителей навоза. Они были основным транспортным средством, обеспечивая перевозку грузов и людей по суше, а также незаменимым инструментом войны. Более того, крупный скот служил важнейшим источником энергии для производственных нужд, в частности для вращения мельничных жерновов или механического подъёма воды. Наоборот, в Америке ситуация была диаметрально противоположной: коренные американцы имели только одно одомашненное крупное животное — ламу/альпаку, но ареал её обитания был весьма ограниченным. Таким образом, в Новом Свете почти полностью отсутствовали дикие млекопитающие, которых можно было одомашнить. Эта капитальная разница возникла в первую очередь вследствие вымирания в позднем плейстоцене большинства видов крупных диких млекопитающих Северной и Южной Америки. Поэтому, естественно, первые земледельцы Америки не могли полностью отказаться от охоты и собирательства. С точки зрения Дж. Даймонда, ограниченные возможности доместикации были фундаментальным фактором, обусловившим задержку развития Нового Света [111, с. 452].

География оказывает существенное влияние на процессы коммуникации в широком смысле этого слова. Так, более скорое развитие Евразии, по мнению Дж. Даймонд, было вызвано лучшими по сравнению с Америкой условиями для миграции человеческих популяций, распространения хозяйственных животных и культур, обмена идеями и технологиями. В свою очередь, это преимущество носило географический и экологический характер. В частности, преобладающая ориентация Евразии вдоль оси восток-запад, в отличие от северо-южной ориентации Америки, создавала более благоприятные условия для культурной диффузии. В противоположность Евразии географическая конфигурация Нового Света очень сужена по всей длине Центральной Америки и особенно в районе Панамы. Кроме того, территориальная раздробленность Америки усугублялась регионами, непригодными для нормальной хозяйственной жизни. В результате ни домашние животные, ни письменность, ни политические образования не распространялись за пределы Мезоамерики, а обмен культурными достижениями между народами был очень медленным [111, с. 458—459].

Итак, в длительной исторической ретроспективе Дж. Даймонд выявил фундаментальные отличия континентов друг от друга в географическом отношении, обусловившие в конечном итоге успех европейского завоевания Америки. Как он утверждает, «…европейское покорение Америки явилось лишь естественной кульминацией двух протяжённых и большей частью не пересекающихся исторических траекторий. Разница между этими траекториями была предопределена географическими особенностями континентов, а именно различиями в составе пригодных для одомашнивания растений и животных, в микробах, во времени заселения, в ориентации континентальных осей и, наконец, в существующих экологических барьерах» [111, с. 37].

В контексте Евразии чрезвычайно интересен вопрос о соперничестве Европы и Китая. Как известно, на протяжении средних веков Китай был лидирующей технологической державой. Китайцы изобрели ряд исторически важных новаций: чугунное литье, компас, порох, бумага, книгопечатание и ещё многое другое. Китай также имел самое крупное в мире государство, самый мощный флот и контролировал самое обширное морское пространство. Несмотря на грандиозные достижения в сфере техники и технологий, Китай со временем все-таки уступил технологическое первенство Европе. Поэтому вполне справедливо Дж. Даймонд задаёт классический вопрос: почему это произошло?

По его мнению, в макроисторические процессы могут вмешиваться события на микроуровне. Именно это произошло в Китае, когда после семи крупных экспедиций, организованных с 1405 по 1433 год, китайская морская экспансия была приостановлена. Это случилось из-за ординарного внутриполитического конфликта. Действительно, в результате подспудной борьбы между двумя дворцовыми фракциями поражение потерпела та группировка, которая покровительствовала и организовывала морские экспедиции. Когда сторонники морской экспансии потерпели политическое фиаско, экспедиции были прекращены, судостроительные верфи вскоре разобраны, а дальнее мореплавание попало под запрет. Поскольку Китай был централизованным государством, то решение верховной власти привело к прекращению морских экспедиций в масштабе всей страны. Неправильное управленческое решение имело крайне негативные стратегические последствия: все судостроительные верфи разобрали, и Китай, само собой разумеется, утратил свои лидирующие позиции в сфере кораблестроения и дальнего мореплавания.

Европа, в отличие от единого императорского Китая, была раздроблена, и, хотя Х. Колумб несколько раз терпел неудачу, с пятой попытки он сумел убедить одного из сотен европейских князей профинансировать его морское предприятие. Множество стран и плюрализм мнений способствовали внедрению инноваций в Европе, и недальновидное решение в одном государстве, как правило, компенсировалось в другом. В то же время политическая раздробленность, в какой-то степени возмещённая единым христианским мировоззрением, не препятствовала европейской популяционной и культурной диффузии. Поэтому изобретения и новации в одной стране довольно быстро становились достоянием всей Европы.

Неудачные решения в едином Китае вызывали отрицательные колоссальные последствия, хотя что-то в тактическом плане, возможно, приобретал правящий политический класс. Как отмечает Дж. Даймонд, в XIV веке китайское государство отказалось от дальнейшей разработки и внедрения сложного прядильного станка, приводимого в движение энергией воды; в XV веке были уничтожены или практически изъяты из обихода механические часы и в целом свёрнуто применение и разработка механических приспособлений; в 60—70-е гг. XX века «культурная революция» Мао Цзэдуна ознаменовалась бессмысленными экономическими, социальными и культурными разрушениями в масштабах всего Китая [111, с. 525—526]. Напротив, Европа проигрывала в экономическом, политическом и военном плане, но получала бесспорные преимущества в интеллектуальной сфере. С исторической точки зрения европейская раздробленность имела, по сути дела, уникальное культурное и инновационное значение.