Пятнадцать зим

Загонщики настигнут беглеца у самого песчаного яра.

Если они убьют его там — или, что еще хуже, заберут живым, — они неизбежно осмотрят окрестности. Они увидят следы лыж Андрея, увидят подрубленную сосну, увидят вентиляционный патрубок.

Его пятнадцатилетний мир, его убежище, его одиночество — все это было поставлено под удар чужой, смертельной драмой, разворачивающейся на этом белоснежном полотне.

— Назад, — тихо скомандовал Андрей Джеку.

Они не стали пересекать след. Андрей аккуратно, используя длинную сосновую ветку, замел свои собственные следы под бруствером, лег на обратный курс и скользнул в густые сумерки ельника.

Нужно было успеть к землянке раньше, чем погоня выйдет к яру.

Сражение за его дом уже началось, хотя нападавшие еще даже не подозревали о его существовании.

Возвращение к землянке было быстрым, но лишенным суеты. В морозном лесу суета порождает ошибку, а ошибка приводит к неконтролируемому потоку пота, который через пятнадцать минут превращается в ледяную корку под одеждой. Андрей шел широким, стелющимся шагом, аккуратно выбирая места с ровной снеговой подушкой и избегая надувов, где камус мог выдать резкий сухой хруст.

Прибыв к увалу, он первым делом затушил печь.

Это была отработанная схема. Он перекрыл нижнее поддувало кирпичной заслонкой, оставив лишь микроскопическую щель для минимальной тяги, и засыпал тлеющие березовые угли толстым слоем сухого древесного угля из железного бака. Уголь не давал пламени, он медленно тлел без дыма, отдавая чистое, тепло без запаха. Любой охотник или загонщик, оказавшийся в сотне метров от трубы, чует дым от свежих березовых или сосновых дров мгновенно — сырой смолистый выхлоп оседает в нижних слоях морозного воздуха и держится часами. Древесный уголь не оставлял в воздухе никакого следа, кроме легкого, едва уловимого каления.

Внутри землянки установился полумрак.

Андрей опустился на колени у оружейного сундука, стоящего в углу под нарами. Этот сундук — тяжелый, обитый стальной лентой цинк из-под аэродромного оборудования — был его главным арсеналом и его главной тайной.

Он достал двустволку ИЖ-27. Старое, отцовское ружье с воронеными стволами 12-го калибра было вычищено и смазано веретенным маслом, разбавленным очищенным керосином, чтобы механизм не заклинило на тридцатиградусном морозе. Андрей щелкнул рычагом запирания, переломил стволы и заглянул в зеркальные каналы. Ни единой соринки.

Он достал из патронташа два самодельных патрона. Латунные гильзы, переснаряженные уже в пятый раз, блестели от частой протирки суконкой. Капсюли «Жевело» были запарафинены по краям для защиты от влаги. Внутри — навеска бездымного пороха «Сокол» и крупная картечь диаметром восемь миллиметров. Чтобы заряд шел кучнее, картечь была залита парафином с добавлением мелко просеянной древесной золы.

Два выстрела, — подумал Андрей, досылая тяжелые цилиндры в патронники и с сухим, плотным щелчком закрывая ружье. — На близкой дистанции картечь пробивает ватник вместе с кожаным тулупом и костями. Но у них автоматы.

Он взглянул на лежащий на столе пистолет-пулемет «Кедр».

Этот ствол он снял с мертвого сотрудника инкассации в ноябре тридцать первого, когда на выезде из города три инкассаторские машины застряли в заторе и были расстреляны толпой из засады. К «Кедру» оставалось всего четыре рожковых магазина по двадцать патронов 9х18. Патроны были старыми, пятнадцатилетней давности, с сероватым налетом окиси на латунных гильзах. Каждый выстрел из него был роскошью, которую Андрей не мог себе позволить последние пять лет.

Он вставил магазин до характерного металлического щелчка, оттянул затворную раму назад, досылая патрон в патронник, и поставил оружие на предохранитель.

— Джек, — тихо сказал он, поворачиваясь к псу.

Пес сидел у порога, вытянувшись в струну, и не сводил с хозяина карих, налитых умной и тревожной тоской глаз.

— Ты остаешься здесь. Сидеть. Тишина.

Пес тихо поскулил, опуская морду на лапы, но подчинился. Оставить собаку в засаде означало рисковать ее жизнью: от запаха чужой крови или резкого звука механизма даже самый выдрессированный таежный пес может выдать позицию тихим рыком или движением.

Андрей забрал из угла короткую саперную лопатку, проверил натяжение ремня на «Кедре», перекинул ИЖ-27 через плечо и выскочил в сени, заперев внутреннюю дверь на дубовый засов.

Песчаный яр представлял собой обрывистый берег речного каньона, где течение на повороте вымыло глубокую промоину, заваленную вековым буреломом и вывороченными соснами. Выход из яра был идеальной естественной ловушкой: любой человек, идущий по руслу речки или вдоль южного склона увала, неизбежно упирался в крутой десятиметровый обрыв, занесенный глубоким, сыпучим снегом.

Чтобы обойти яр, беглецу пришлось бы подняться на гребень — прямо под прицел загонщиков, или спуститься на лед реки, где он становился идеальной мишенью на открытом пространстве.

Андрей устроился на высоком гребне яра, в глубоком снежном гнезде под корнями огромной вывороченной сосны.

Место было выбрано с инженерной точностью. Корни дерева образуют естественный бруствер, защищающий от ветра и бокового обзора. Перед ним — весь спуск к реке и выход из ущелья как на ладони. Расстояние до противоположного края промоины — сорок пять метров. Для картечи 12-го калибра это предельная, но убойная дистанция; для «Кедра» — зона уверенного поражения.

Он выкопал лопаткой углубление в насте, выложил дно сухими еловыми ветками, чтобы не передавать тепло тела снеговому панцирю, и лег на живот.

Двустволку он положил перед собой на мягкую лапу ельника. Затвор «Кедра» накрыл полы тулупа — если на вороненый металл попадет снег от дыхания, он мгновенно превратится в лед и заклинит автоматику в самый ответственный момент.

Началось ожидание.

Ожидание на тридцатиградусном морозе в неподвижном состоянии — это физиологическая пытка, требующая от человека отключения нервной системы. Сначала холод начинает ласково гладить пальцы ног. Затем он медленно, сантиметр за сантиметром, поднимается по голеням, вгрызается в колени и наливает поясницу тупой, тянущей болью.

Через двадцать минут кажется, что внутренние органы начинают покрываться тонкой ледяной корочкой.

Андрей заставил свой мозг переключиться в режим замедленного ритма. Он считал удары собственного сердца, совмещая их с дыханием: один вдох на шесть ударов, задержка дыхания на четыре, выдох на шесть. Это позволяло удерживать температуру тела и предотвращало мелкую дрожь в руках — главную проблему стрелка на морозе.

В голове мыслей не было. Только воспоминания, всплывавшие медленными, серыми отрывками.

Он вспомнил свой последний разговор с женой за день до того, как связь окончательно легла. Она была в командировке в Москве. Телефонные помехи трещали в динамике, как сухая береста в печи, голос прерывался, а потом оператор произнес сухую автоматическую фразу: «Направление недоступно. Ошибка маршрутизации».

Ошибка маршрутизации. Словосочетание, которое стало эпитафией для тридцати миллионов человек, застрявших в замерзающих высотках без света, воды и канализации.

Он не знал, жива ли она. Он знал только, что первые три зимы в крупных городах выкосили до девяноста процентов населения от голода, тифа и банд, деливших остатки складов.

Снег перед его лицом внезапно дернулся.

Из чащи у противоположного края яра вывалился человек.

Он не шел — он падал.

Человек пробивал наст грудью, тяжело и судорожно выгребая снег перед собой занемевшими руками в рваных шерстяных варежках. На нем не было лыж — одну он потерял полкилометра назад, а вторая, сломанная пополам, моталась за его левой ногой на веревочном обрывке.

Человек был одет в грязно-серый ватник со следами гари на рукавах и рваную шапку-ушанку, завязанную под подбородком грязным бинтом. Каждое его дыхание вырывалось из груди с гулким, сипящим свистом, похожим на звук работающих дырявых кузнечных мехов.

Андрей замер, припав глазом к кромке песчаного бруствера.

Беглец дошел до середины промоины, оступился в глубокую снежную яму и рухнул ничком. Он попытался подняться, опираясь на обломанную палку, но руки соскользнули, и он бессильно уткнулся лицом в жесткий наст.

Затем он медленно перевернулся на спину и откинул шапку.

Андрей осторожно поднес монокуляр к глазу. В окуляре проступило лицо. Это была женщина.

Ей было не больше тридцати пяти, но лицо ее выглядело застывшим, перекошенным от смертельного утомления и холода. Губы были сплошь покрыты черными заскорузлыми трещинами, скулы обтянуты сухой, заветренной до красноты кожей. Но главным было другое.

На ее левой щеке, резко выделяясь на побледневшей от мороза коже, темнело раскаленное клеймо — рваные буквы «СТ», въевшиеся в мясо и зажившие грубым, бугристым рубцом.

«Старание». Она сбежала из каторжного лагеря.

Женщина лежала в снегу, глядя в серое, мертвое небо, и ее грудь вздымалась все реже и реже. В ее глазах не было паники — там застыло то самое абсолютное, равнодушное смирение человека, который понимает, что его ресурс исчерпан до самого дна, и следующий вдох может стать последним.

А через три минуты из той же чащи, бесшумно и ритмично скользя по лыжне, вышли трое загонщиков.

Трое загонщиков не скользили по насту — они перли сквозь него с тупой, выверенной годами жестокостью.

Первым шел высокий, сутулый мужчина в промасленной армейской бекеше с оторванным воротником. Его лицо, насколько Андрей мог разглядеть в восьмикратный монокуляр, было сплошь заросшим густой, седой от выдыхаемого инея бородой, из-под которой хищно и узко поблескивали маленькие, заплывшие от постоянного сощуривания глаза. Это был старший — по осанке, по тому, как дерзко и привычно он держал на весу укороченный пистолет-пулемет с вытертым металлом на затворной коробке, и по тому, как уверенно его широкие сосновые лыжи ломали ледяную корку.

За ним следовали двое молодых парней, невероятно похожих друг на друга — угрюмые, лопоухие, с заветренными до темных корост щеками. У одного через плечо висела старая курковая двустволка, у второго — короткий карабин СКС с затертым до желтизны деревянным прикладом.

Они остановились у самого края промоины, не доходя пятнадцати метров до неподвижно лежащей в снегу женщины.

— Замятина свежая, — сказал старший. Голос долетел до Андрея сквозь звенящую тишину морозного воздуха отчетливо, с тяжелым, хриплым пригаром прокуренных легких. — Сдохла, сука. Не дотянула до речки.

— Да кабы не притворялась, батя, — буркнул старший из парней, вытирая рукавицей ватника замерзшую соплю под носом. — Они ушлые, лагерные. Заляжет в сугроб, а потом в спину шилом из гвоздя ткнет. Давай я из карабина ей в затылок добавлю, чтоб не встала?

— Патроны не жги, Гришка, — старший загонщик сплюнул на наст сероватый сгусток. — Патрон денег стоит. Она вон вся синяя, у нее пальцы на ногах еще под просекой отпали. Сними с нее тулуп, да клеймо срежь для коменданта, чтоб за отчет сошло.

Он сделал шаг вперед, перехватывая пистолет-пулемет удобнее.

Андрей прижал приклад пистолета-пулемета «Кедр» к правому плечу.

В этот момент в его голове происходил скрупулезный, сухой расчет. Никакой жалости, никакого рыцарства или гуманизма, смытого пятнадцатью зимами одичания, в нем не было. Вся его математика сводилась к банальной векторизации угроз.

Если загонщики доберутся до женщины, они проведут на этом пятаке еще минут двадцать. Они будут срезать клеймо, снимать обувь, курить. За эти двадцать минут их глаза, привыкшие к белой пустыне, неизбежно упрутся в песчаный яр. Они увидят подрубленную сосну в балке. Они увидят ровную линию его камусовых лыж, которую не успел занести слабеющий вечерний ветродуй. Они пойдут по следку и через полчаса уткнутся в маскировочный щит землянки.

Свидетелей в Новом Мире не оставляли не потому, что были злы, а потому, что живой враг — это постоянная величина расхода ресурса: патронов, нервов, времени на ожидание мести.

«Три цели. Расстояние — сорок два метра. Перепад высоты — восемь метров сверху вниз. Ветер боковой, слабый, справа налево, около двух метров в секунду».

Первым выстрелом нужно было сломать волю и убрать старшего — единственного, кто понимал, как вести бой в зимнем лесу.

Андрей плавно выдохнул. Указательный палец в тонкой кожаной перчатке лег на передний спусковой крючок. Навеска бездымного пороха «Сокол» в латунной гильзе за пятнадцать лет не потеряла своих свойств, но требовала упреждения на затяжной выстрел в две сотых секунды — капсюль «Жевело» на морозе срабатывал чуть ленивее.

Прицельная планка накрыла серо-желтую бекешу старшего загонщика аккуратно под левую лопатку.

Спуск был сухим и коротким, как перелом сухого березового сучка.

Звук выстрела 12-го калибра в промерзшем лесном каньоне был похож на взрыв фугаса. Мощная ударная волна сорвала сосновые шапки с ветвей над головой Андрея, засыпав его ледяной крупой. В темноте под корнями вспыхнул длинный, ослепительный малиновый факел.

Крупная картечь, залитая парафином, прошла эти сорок метров единым сплошным кулаком.

Старшего загонщика ударило в спину с такой физической силой, будто в него на полном ходу врезался тяжелый лесной нарт. Его бекеша в районе левого плеча и груди взорвалась клочьями суконной ваты, сырой овечьей шерсти и красной мороженой крошки. Мужчину сбило с лыж, развернуло в воздухе и с тяжелым, глухим уханьем бросило навзничь в глубокую снежную яму у подножия обрыва.

— Батя! — взвизгнул младший, бросаясь ничком в наст и закрывая голову руками.

Старший сын, Гришка, ослепленный вспышкой и оглушенный ревом эха, раскатившегося по руслу речки, панически вскинул свой карабин СКС. Его руки дрожали, палец судорожно рвал спуск.

Одиночные пули калибра 7,62 со свистом и сухим треском впивались в гранитный песчаник и древесину вывороченного пня в метре над головой Андрея. Срезки сучьев и ледяная пыль секли его по лицу, но он даже не зажмурился.

Он дождался десятого выстрела — момента, когда затвор карабина со звонким металлическим щелчком встал на затворную задержку. Патроны в неотъемном магазине кончились.

Андрей не стал перезаряжать двустволку. В его левой руке уже лежал легкий, вороненый «Кедр».

Он перевалился через бруствер, встал на одно колено прямо на краю обрыва, выставив ствол короткого автомата вперед, и дал короткую, экономичную очередь из трех патронов прямо под ноги Гришке.

Свинцовые пули 9х18 взрезали наст перед лыжами парня, взметнув высокий, двухметровый веер жесткой ледяной крупы. Одна из пуль со скрежетом чиркнула по металлической полосе кантовки, заставив Гришку отпрянуть назад и с диким криком выпустить пустой карабин из закоченевших пальцев.

— Оружие на снег! — Голос Андрея, усиленный акустикой скального яра, прозвучал не как человеческий. Это был сухой, раскатистый рык самого леса, не знающего пощады. — Второго срежу в голову!

Младший загонщик, лежавший у ног рухнувшего отца, забился в сугроб по самые уши. Он судорожно, со слезами и соплями, размазываемыми по лицу, вытолкнул из-за спины свою курковку и поднял вверх руки в рваных голицах.

— Не стреляй, дядь! Не стреляй, миленький! — заверещал он, задыхаясь от панического ужаса. — Мы уедем! Мы случайно! Мы по следу шли!

Гришка стоял на коленях, плевался снегом и кровью от рассеченной ледяным осколком губы и не сводил глаз с темного, дымящегося ствола «Кедр», направленного ему точно между глаз.

— Отца на волокуши, — холодно и чеканно произнес Андрей, сходя с гребня обрыва по наклонному снежному шлейфу. Каждый его шаг был тяжелым и размеренным. — Оружие оставите у сосны. Если через три минуты я услышу хоть один звук или увижу ваш след севернее речки — догоню и положу обоих в болоте. Пошли!

Парни, скуля, цепляясь за кусты и ломая лыжные палки, бросились в яму.

Они надрываясь, с диким гиканьем и молитвами, выволокли стонущего, окровавленного отца из снежной ямы. Старший был еще жив — тяжелый ватник и толстый слой овчины приняли на себя основную массу рассеявшейся картечи, но левая рука его была превращена в кровавое месиво, а из пробитого плеча толчками выхлестывала темная, густая на морозе кровь. Они уложили его на волокуши, замотали рваным одеялом и, спотыкаясь в глубоком снегу, потащили сани назад по своей же траншее на юг, даже не оглядываясь.

Андрей стоял у яра с пистолетом-пулеметом на полусогнутых руках до тех пор, пока шум их панического бегства, хруст ломаемых веток и далекие крики полностью не потонули в гулком шуме нарастающего вечернего ветра.

Шум утих.

В каньоне снова воцарилась абсолютная, звенящая тишина.

В воздухе пахло сгоревшим бездымным порохом, резким кисловатым запахом озона и горячим, еще не остывшим железом. На белоснежном насте у ног Андрея осталась густая, почти черная лужа крови и брошенный карабин СКС с открытым затвором, застывшим на затворной задержке.

Андрей медленно опустил «Кедр на предохранитель и повернулся.

Женщина все так же лежала на спине в пяти шагах от него.

Ее глаза были полузакрыты, ресницы полностью покрылись инеем от редкого, едва заметного дыхания. Она не видела боя. Она уже находилась в том последнем, иллюзорно-теплом состоянии, когда гипотермия отключает болевые рецепторы головного мозга, заменяя их смутными, ласковыми галлюцинациями ушедшего прошлого.

Андрей подошел, опустился перед ней на одно колено и снял рукавицу.

Его сухой, огрубевший палец коснулся ее шеи у самого основания челюсти. Пульс был. Ужасающе редкий — один удар в четыре-пять секунд, нитевидный, проваливающийся, но сердце все еще боролось за жизнь этой изможденной плоти.

— Слышишь? — тихо сказал он, тронув ее за плечо.

Женщина не ответила. Лишь ее сухие, с растрескавшейся до мяса кожей губы слегка шевельнулись, вытолкнув крошечное облачко серого пара.

Андрей взглянул на нее, затем на брошенный СКС, затем на темнеющий горизонт, где сумерки уже накрывали верхушки сосен.

Он переступил черту.

Пятнадцать лет его одиночество было абсолютным. Его землянка была крепостью, в которую не допускались чужие тени, чужие боли и чужие судьбы. Взять эту женщину на загривок и унести в свое укрытие означало уничтожить статус-кво. Это означало разделить с ней свои скудные запасы сухарей, свой древесный уголь, свои патроны и свою неизбежную войну со «Старанием», которое никогда не прощало упущенной добычи.

Но оставить ее здесь, на этом насту, после того как он расстрелял загонщиков, было выше его собственных, инженерных понятий о справедливости мира.

Андрей подобрал со снега трофейный СКС, перекинул его через плечо за брезентовый ремень. Затем продел руки под мышки женщины, рывком поднял ее легкое, усохшее до костей тело и закинул себе на правое плечо.

Она весила не больше сорока пяти килограммов — мешок с сушеными кореньями весил больше.

— Пошла, залетная, — тихо прошептал он сам себе, поворачиваясь в сторону увала.

Сумерки в тайге не наступают — они оседают. Серый вымороженный воздух за несколько минут загустел, наливаясь тяжелым, фиолетово-синим свинцом, в котором деревья теряли объем, превращаясь в плоские, призрачные силуэты.

Андрей шел через ельник, ломая камусом лыж хрупкую ночную корку. На его правом плече висело легкое, усохшее тело женщины, а поперек груди, поверх открытого тулупа, стучал по ребрам тяжелый трофейный СКС. Каждый шаг давался с трудом: сорок пять килограммов чужого веса, умноженные на усталость пятичасового ожидания в снегу, сбивали дыхание, выгоняя из легких горячий, мгновенно замерзающий пар.

У маскировочного щита землянки Андрей остановился.

Он аккуратно спустил женщину на снег, приперев ее спиной к комлю вековой сосны. Ей голова бессильно откинулась назад, уткнувшись затылком в шершавую кору. В синих сумерках ее лицо казалось выточенным из серого пористого льда: веки полуприкрыты, из-под заиндевевших ресничных краев виднелась только узкая полоска помутневшего белка, а губы окончательно потеряли цвет, превратившись в сухие, белесые валики.

— Держись, — прохрипел Андрей, едва выталкивая звук из пересохшего горла. — Пришли.

Он отвалил тяжелый деревянный щит, занесенный снегом, открыл первую внутреннюю дверь и втащил женщину в сени. В замкнутом пространстве неотапливаемого ходока мгновенно пахнуло сухой хвойной прелью, старой овчиной и тем особым, нежилым холодом, который скапливается в закрытых погребах.

Заперев внешнюю дверь на дубовый засов, он нащупал в темноте задвижку внутренней двери и с силой толкнул бревенчатую плаху.

Землянка встретила их спертым, угасающим теплом.

Печь, переведенная два часа назад в режим тления древесного угля, еще отдавала кирпичным боком ровный, глубокий жар, но воздух у пола уже успел остыть до нуля. Андрей на руках занес женщину внутрь и уложил ее на нары, прямо на трехслойный настил из сухих тулупов и оленьих шкур.

Она не стонала. Ей тело было тяжелым и сухим, как мешок со старой соломой.

Андрей не стал сразу зажигать свечу или масляный жирник. В темноте, подсвечиваемой только оранжевыми щелями поддувала, он сбросил свой тулуп, подошел к печи и открыл нижнюю заслонку. Воздух с гулким шипением ворвался в топку, оживляя красные ковры древесного угля. Андрей бросил сверху десяток мелких сосновых лучин, пропитанных янтарем смолы, и через минуту помещение залил мягкий, пляшущий желтый свет.

Первым делом нужно было оценить степень поражения плоти.

В медицине экстремального выживания существует жесткое, бескомпромиссное правило: реанимация глубоко переохлажденного человека — это сложнейший технологический процесс. Если начать отогревать замерзшее тело слишком быстро — с помощью горячей воды, интенсивного растирания или прямого огня, — произойдет так называемый «коллапс согревания». Мертвая, ледяная кровь из периферических сосудов конечностей устремится к истощенному сердцу, вызовет мгновенную фибрилляцию и остановит его навсегда.

Согревать нужно было исключительно «ядро» — грудную клетку и мозг, оставляя руки и ноги в холоде до тех пор, пока сердце не восстановит ритм.

Андрей достал из угла широкий нож с костяной рукоятью, опустился перед нарами на колени и начал разрезать на женщине одежду.

Ее ватник был заскорузлым, пропитанным застарелой лагерной грязью, копотью и промерзшей насквозь сыростью. Андрей осторожно, чтобы не повредить прилипшую к телу ткань, расстригал шов за швом. Нож со скрежетом рассекал заскорузлый ватин. Под верхним слоем обнаружилась суконная гимнастерка с оторванными пуговицами, а под ней — самодельная нательная рубаха из грубого мешочного льняного полотна.

Когда он отвернул последние обрывки ткани, в желтом свете печи открылось ее тело.

Андрей, видевший за пятнадцать лет немало смертей, замер на секунду, удерживая нож в застывшей руке. Это не было человеческое тело в привычном понимании — это был скелет, обтянутый сухой, пергаментной кожей желтовато-серого оттенка. Ребра проступали сквозь грудную клетку так отчетливо, что можно было пересчитать каждый хрящевой сустав. Живот полностью ввалился под подвздошные кости, образовав глубокую, темную яму.

На бедрах и предплечьях мышцы усохли до тонких, плоских жил, а на локтях и коленях кожа образовала грубые, темные натоптыши — следы многомесячной работы на коленях в сырых шахтах или на лесоповале.

Но хуже всего были ноги.

Андрей аккуратно разрезал обрывки войлока и размотал бинты на ее ступнях. Ступни были белыми, с восковым, матовым оттенком — вторая, а местами и третья степень обморожения. Пальцы ног застыли в скрюченном состоянии, под ногтями темнели глубокие гематомы. Если не начать лечение сухим теплом и специальными мазями из жира и чаги, через двое суток начнется влажная гангрена.

— Черт бы вас драл... — тихо, с ненавистью прошептал Андрей, имея в виду комендантов «Старания».

Он поднял взгляд к ее лицу.

При ярком свете разгоревшейся печи клеймо на ее левой щеке читалось без труда. Буквы «СТ» были выжжены глубоко, с захватом подкожно-жировой клетчатки. Рубец зажил плохо: края раны были неравномерными, с синеватым оттенком застойной крови. На лагерном языке этот знак означал «Особый учет. Склонность к побегу».

Женщина внезапно дернулась.

Ей грудная клетка судорожно вздыбилась, изо рта вырвался короткий, свистящий хрип. Ей глаза со скрежетом разомкнулись, и мутный, расфокусированный взгляд черных зрачков уперся прямо в лицо Андрея.

В этих глазах не было разума. Там плескался дикий, животный, неконтролируемый ужас человека, которого вытащили из небытия обратно в пыточный круг.

— Не... не надо... — вытолкнула она сквозь спекшиеся, кровоточащие губы. Ее правая рука, похожая на птичью лапу с черными, обломанными ногтями, судорожно дернулась, пытаясь прикрыть обнаженную грудь. — Не надо... Я буду копать... Я буду...

— Тихо, — Андрей перехватил ее запястье. Его пальцы, широкие и горячие, сжались на ее кости осторожно, но намертво. — Тихо. Нет здесь «Старания». Нет коменданта.