Пятнадцать зим

В первые, его собственные волокуши, легло самое тяжелое и жизненно необходимое:

* Запас провизии на двадцать дней (сушеная рыбешка, юкола, перловка, соль, чай, засахарившийся мед).

* Арсенал: цинк с патронами 7,62х39, короба с 9х18 для «Кедра», латунные гильзы 12-го калибра, банка с бездымным порохом «Сокол», капсюли и картечь.

* Шанцевый инструмент: малая саперная лопатка, тяжелый плотницкий топор с запасным топорищем, двуручная пила «Дружба», перетянутая брезентовым чехлом, и два сухих оселка для заточки.

* Ремонтный комплект: драные полосы сыромятной кожи, медная проволока, шило, суровые нитки, запасные камусовые полосы для лыж.

Вторые волокуши были оборудованы как сани-эвакуатор. Андрей выложил их дно тремя слоями лосиных шкур, сверху уложил легкий, но невероятно теплый спальный мешок из гагачьего пуха спасенный им еще из разграбленного альпинистского склада во вторую зиму) и закрепил по бокам короба надежные кожаные ремни-растяжки.

— Пойдешь на лыжах сама, пока будут силы, — сказал он Анне, накидывая на сани патронташ. — Когда ноги окончательно занемеют — ляжешь в волокуши. Я впрягусь в обе пары паровозом. Времени на остановки у нас не будет.

Окончив укладку вещей, Андрей приступил к самой опасной части ночной работы — к минированию землянки.

В Новом Мире уход из дома должен быть абсолютным. Оставить нажитое укрытие врагу — значит подарить загонщикам Рогожина готовую, отапливаемую базу в пятом квадрате, из которой они смогут методично прочесывать весь северный массив.

Андрей достал из железного ящичка три прямоугольных бруска старого советского промышленного аммонита.

Прессованное вещество в грязно-желтых парафинированных обертках пахло специфически — резким, химическим запахом аммиачной селитры, тротила и старого технического жира. Взрывчатка хранилась в сухом цинке пятнадцать лет, но аммонит — капризная штука: от сырости он слеживается, а на жестоком морозе требует мощного первоначального импульса.

Андрей действовал с ювелирной аккуратностью инженера-взрывотехника.

Первую шашку он заложил прямо в топку печи. Выгреб оттуда всю золу, установил аммонитовый брусок в задней части чугунного топливника и обложил его мелкими, сухостойными сосновыми лучинами, пропитанными смолой.

От капсюля-детонатора № 8, осторожно впрессованного в тело шашки, вверх по дымоходу уходил тонкий, незаметный двухжильный провод в шелковой обмотке, покрытой лаком.

— Простой нажимной детонатор на дверцу печи? — тихо спросила Анна, следя за каждым его движением.

— Нет, — ответил Андрей, не подпуская слабины в голосе. — Загонщики — не дураки. Они знают про растяжки на дверях. Первым делом, когда они ворвутся в землянку, они не будут хватать вещи. Они захотят согреться. Они откроют печь, чтобы забросить туда дрова и проверить тягу.

Он продевал провод сквозь технологическую щель в кирпичной кладке.

— Контактная группа смонтирована на топочной заслонке. Как только кто-то потянет ручку заслонки на себя хотя бы на два сантиметра — замкнется цепь от сухого элемента «3336», который я встроил в кирпич. Детонация мгновенная. Восемьсот граммов аммонита в замкнутом пространстве кирпичной печи разорвут чугунную плиту на тысячи мелких осколков.

Вторую и третью шашки он установил под опорными столбами, подпиравшими коньковый прогон крыши.

Две шашки были объединены в единую цепь дублирующим растяжным взрывателем из тонкой, незаметной стальной струны, натянутой у самого порога на высоте пяти сантиметров от пола. Если загонщики проявят осторожность и не станут топить печь, а просто начнут вытаскивать оставленные в углу вещи или тяжелый деревянный стол — струна соскочит с чеки, и три тонны наката из бревен и трехметрового слоя земли обрушатся внутрь, превращая землянку в сплошную грунтово-деревянную массу.

Андрей закончил монтаж в три часа ночи.

Он аккуратно встал с колен, вытер замасленные пальцы ветошью и взвел боевые чеки. С этого момента землянка перестала быть жильем. Она превратилась в заряженный, готовый к детонации кассетный боеприпас.

Каждый шаг по полу теперь требовал абсолютной выверки: Андрей помнил каждый сантиметр натянутой струны и каждую мертвую зону у порога.

За два часа до рассвета они сели к столу — в последний раз.

В землянке горела только печь. Ее тлеющие угли отбрасывали через щели поддувала багровые, ровные полосы на земляной пол.

Андрей налил в две кружки остатки крутого кипятка. Они пили молча, не глядя друг на друга. Джек сидел между ними, переводя взволнованный взгляд с хозяина на забинтованные ноги женщины. Пес чуял: старый мир кончился. Пахло не горячей кашей и березовым дымом — пахло аммонитом, промасленной кожей саней и ледяной бездной, ждавшей их за дверью.

Андрей поднялся, взял кусок каленого сурикового мела и подошел к опорному столбу у нар.

На бревенчатой поверхности белели четыре тысячи восемьсот девяносто два неровных росчерка — его дневник, его календарь, его одинокая хроника выживания.

Он приставил мел к дереву и вывел последнюю, четыре тысячи восемьсот девяносто вторую черту.

Затем провел по вертикали две тяжелые, перекрестные линии, перечеркнув весь столбец накрест.

Счет дней в землянке был закрыт.

— Пора, — сказал он.

Он помог Анне подняться, обмотал ее ноги поверх бинтов дополнительными полосами промасленного сукна и натянул на нее тяжелые лосиные поршни. Надел на нее суконную кухлянку, подпоясал ременной перевязью и накинул на голову капюшон.

Она встала на ноги. Ее качало, лицо исказилось от дикой боли, пробивающей промерзшие ступни при каждом касании пола, но она не издала ни единого звука. Лишь губы ее сжались в узкую, бескровную линию.

Андрей запрягся в плечевые ремни первых волокуш. Вторые волокуши были прицеплены к заднему бугелю первых на двухметровом стальном тросике. Поперек его груди висел СКС с полным магазином, а в кармане тулупа лежал заправленный «Кедр».

Они вышли в сени.

Андрей вытолкнул наружный маскировочный щит, пробивая свежий, надутый за ночь сугроб.

В нос мгновенно ударил звенящий, космический мороз.

Небо над Уральским хребтом было черным, глубоким, подбитым снизу мелкой, искрящейся пылью далеких звезд. Градусник на внешней стороне бревна застыл на отметке тридцать четыре градуса ниже нуля. На востоке, за черными зубьями ельника, едва затеплилась узкая, бледная, как мыльная пена, полоска предрассветных сумерек.

Андрей оглянулся в темноту открытой двери землянки.

Там, в глубине, под трехметровой толщей промерзшей земли, тлели последние угли его печи, ждали своего часа три бруска аммонита и лежала на столе нетронутая полка с книгами.

Он не стал закрывать внутреннюю дверь. Он просто прислонил наружный щит так, чтобы со стороны каньона вход казался занесенным обычным сугробом, встал на широкие камусовые лыжи и налег на плечевые ремни.

Волокуши с тихим, сухим шуршанием скользнули по плотному насту.

— Не оглядывайся, — сказал он Анне, идущей следом за ним на его старых лыжах-походниках и опирающейся на две длинные лещиновые палки. — В тайге оглядываться — значит терять шаг.

Джек вырвался вперед, пробивая грудью рыхлый снег у кромки ельника.

Маленький отряд из двух человек и собаки вывалился из укрытия и взял курс на север — к узкому, занесенному торосами ущелью реки Верхней Печоры, за которым поднималась глухая, неприступная стена Каменного пояса.

Рассвет не принес тепла — он просто обесцветил тень.

К семи утра черная вымороженная ночь уступила место мертвому, свинцово-серому утреннему свету. На востоке, над зубчатой гребенкой сосновых верхушек, поднялось солнце — холодный, слепящий диск без лучей, зажатый между двумя тусклыми вертикальными столбами паргелия. В оптике зимней тайги это ложное солнце означало только одно: мороз закрепился на отметке ниже тридцати пяти градусов, а давлением сверху давит тяжелый, неподвижный сибирский антициклон.

Их маленький отряд шел по руслу замерзшей речушки, впадающей с юга в каньон Верхней Печоры.

Движение по замерзшей реке зимой — это постоянный компромисс между скоростью и смертельным риском. Русло предоставляет идеальную горизонталь, освобожденную от таежного бурелома и завалов, но лед под снегом никогда не бывает однородным. В местах, где течение ускоряется на перекатах, под полуметровым пластом слежавшегося наста образуются «наледи» — скрытые пустоты, заполненные незамерзшей напорной водой со снеговой кашей.

Провалиться в такую наледь при тридцатипятиградусном морозе на волокушах — значит за десять секунд получить на лыжах и санях пятисантиметровый панцирь из монолитного льда, который невозможно сковырнуть даже топором.

Андрей шел первым, пробивая лыжню.

В его правой руке зажата была трехметровая лещиновая жердь-пешня с насаженным на конец стальным граненым пиком. Каждые три шага он с коротким, привычным замахом вонзал пик в наст перед собой.

Если пик входил в снег с сухим глухим треском — наст плотный, лед под ним промерз до дна. Если звук становился влажным, чавкающим — нужно было немедленно брать влево, к обрывистому берегу, где лед опирался на песчаную мелину.

За ним, в трех метрах по его следам, шла Анна.

Первые четыре километра она преодолела на собственных ногах. Это была чистая, иррациональная демонстрация человеческой воли, граничившая с безумием. Каждое наступание на лыжу отзывалось в ее забинтованных, пораженных глубоким обморожением ступнях тупым, разрывающим ударом, который пробивал поясницу и заставлял ее судорожно хватать ртом вымороженный воздух.

Ей движения были деревянными, механическими. Вся ее амплитуда шага сократилась до тридцати сантиметров: она не скользила на лыжах, а переставляла их, опираясь на две палки с такой силой, что сухожилия на ее тонких запястьях натягивались, как стальные струны.

Андрей не оглядывался, но слышал каждый ее шаг. Он ориентировался по ритму шуршания ее лыж.

К девяти утра этот ритм начал сбиваться.

Шуршание стало рваным, тяжелым. Палки втыкались в наст невпопад, с двойным, неуверенным перестуком. Затяжной подъем на поворотном изгибе реки стал для нее непреодолимой стеной.

— Андрей... — вытолкнула она.

Звук ее голоса был настолько слабым, что его едва не заглушил шелест камуса. Андрей мгновенно замер, упирая пешню в снег, и повернулся.

Анна стояла на коленях прямо посреди лыжни.

Ей лыжные палки отлетели в сторону, погрузившись в рыхлый снежный надув, а сама она упиралась лбом в жесткую снеговую корку. Ей капюшон сбился набок, из-под него выбились пряди волос, сплошь покрытые белым, плотным инеем от выдыхаемого пара. Она не плакала — на таком морозе слезы мгновенно запечатывают веки ледяными корками, — она просто тяжело, со свистом задыхалась, и каждое ее выдыхание оставляло на снегу серое пятнышко тающего кружева.

— Все, — шепотом вымолвила она, не поднимая головы. — Ноги... не чувствую. Вообще. Как деревяшки.

Андрей не стал тратить время на расспросы. Он сбросил со своих плеч буксировочные ремни, подошел к ней и опустился на одно колено.

— Нормально, — спокойно сказал он, расстегивая ременные крепления на ее лыжах. — Четыре километра по насту на таких ногах — это больше, чем рассчитывала медицина. Снимай деревяшки.

Он быстро, экономными движениями отстегнул ее лыжи, связал их вместе сыромятным ремешком и закрепил поверх багажного короба на своих волокушах. Затем подхватил Анну под мышки и перенес в короб вторых саней-эвакуатора.

Сани были подготовлены безупречно. На дне лежали лосиные шкуры мехом внутрь, создавая воздушную прослойку, недоступную для идущего снизу холода. Андрей уложил Анну внутрь, заправил ее ноги в пуховый спальный мешок и сверху затянул короб брезентовым клапаном на трех шнуровых растяжках. Наружу торчала только ее голова в ушанке и подшлемнике.

— Сидеть тихо. Руки из мешка не вынимать, — приказал он, затягивая последний узел. — Если начнет клонить в сон — зови меня или Джека. Засыпать на марше нельзя.

Анна только молча кивнула. В закрытом коробе саней, защищенном от ветра брезентовым козырьком, ей сразу стало легче. Впервые за эти дни ее изможденное, забитое болью тело получило возможность расслабиться, передав заботу о своем перемещении чужой, непреклонной силе.

Андрей вернулся к плечевым ремням.

Теперь вектор нагрузки изменился кардинально.

Общая масса буксируемого комплекса составляла около ста тридцати килограммов:

* Первые волокуши (инструмент, патроны, провизия, сбруя): ~55 кг.

* Вторые волокуши (Анна в полной экипировке + спальный мешок + шкуры): ~75 кг.

* Коэффициент трения промасленной лосиной шкуры по сухому насту при тридцати пяти градусах мороза — около 0,08.

Это означало, что для поддержания непрерывного движения со скоростью четыре километра в час Андрей должен был прикладывать к плечевым ремням постоянное тяговое усилие свыше двенадцати килограммов. На ровной дистанции это кажется невеликой цифрой, но когда эта тяга умножается на километры пути, на глубокий снег и на необходимость постоянно пробивать лыжню — нагрузка на мышцы бедер, поясницу и сердце становится колоссальной.

Он налег на грудную перемычку ремня всем корпусом, наклоняя туловище вперед под углом в двадцать градусов.

Сани вздрогнули. Наст под полозьями отозвался тяжелым, вибрирующим скрипом. Веревочный сцеп между санями натянулся со струнным гулом, и вся цепочка медленно, но неотвратимо скользнула вслед за его широкими лыжами.

Андрей включил внутренний ритм.

В тяжелом таежном переходе главное — отключить эмоции и перевести дыхание в жесткий, цикличный режим.

Шаг левой лыжей — вдох через нос (четыре секунды).

Шаг правой лыжей — выдох через шерстяную ткань подшлемника (четыре секунды).

Пешня вонзается в наст точно на каждый второй шаг.

Параметры работы его организма установились на пределе технологической нормы. Пульс поднялся до ста тридцати ударов в минуту, под суконной кухлянкой на спине проступила первая, опасная струйка пота. Андрей тут же расстегнул верхнюю пуговицу воротника, подставляя шею ледяному ветерку, чтобы снизить внутреннюю температуру и предотвратить намокание белья.

Прошло два часа.

Речной каньон постепенно сужался. Отвесные песчаные яры уступили место мрачным, серым гранитным скалам, облепленным многолетними панцирями из мутного льда. Скалы сходились над замерзшим руслом, образуя узкое, стометровое ущелье — естественную трубу, в которой сибирский ветер разгонялся до сквознякового гула.

Звуковой ландшафт изменился.

В ущелье не было тишины. Там стоял непрерывный, низкий, органный гул: морозный ветер запутался в глубоких скальных трещинах и нависающих ледяных сосульках, выдувая из них сухой, заунывный свист.

Джек, шедший впереди в трех метрах, внезапно прижал уши и замедлил шаг.

Пес не рычал. Он остановился на вершине высокого ледяного тороса, образовавшегося на месте весеннего затора, и повернул морду назад — на юг, откуда они пришли.

Андрей мгновенно зафиксировал это движение.

Он не стал сбрасывать буксировочные ремни, чтобы не терять инерцию движения, но руки сами опустились на рукоять СКС, висевшего у него на груди. Он остановился, тяжело дыша, и уперся пешней в лед.

В звенящем, органном гуле ветра, пробивающемся сквозь ущелье, появилось новое слагаемое.

Это был не шум падающего снежного козырька и не треск замерзающего дерева.

Далеко на юге — километрах в пяти от них, там, где у подножия песчаного увала осталась похороненная под дерном землянка — прозвучал удар.

Глухой, очень низкий, почти подземный толчок.

Он не дошел по воздуху в виде четкого звука выстрела — морозный плотный воздух погасил высокие частоты. Он пришел по гранитной подушке речного русла в виде микроскопической вибрации, передавшейся через сухую древесину лыж прямо в кости голеней Андрея.

Звук был один. Тяжелый, раскатистый, обладающий огромной кинетической энергией. Так звучит детонация промышленной взрывчатки в замкнутом бревенчатом объеме, когда восемьсот граммов аммонита рвут кирпичную кладку и сносят трехметровый накат из дерна и сосновых плах.

Загонщики Игнатова пришли к землянке.

Они пришли не в субботу к полудню, как рассчитывал Андрей по самым пессимистичным прогнозам. Они принеслись на легких снегоходах или гусеничном транспортере ранним утром субботы, пройдя по горячим следам вчерашнего патруля Рогожина.

Они дернули дверцу печи. Или наступили на скрытую струну у порога.

Андрей стоял на льду ущелья, не шевелясь. Пар от его частого дыхания белым облаком повис перед глазами, медленно оседая на вороненую сталь затвора СКС.

Внутри него не вспыхнула радость от сработавшей ловушки. В нем проснулась только сухая, жестокая инженерная констатация:

— Тормоз сработал, — тихо прошептал он в подшлемник. — Минус два или три загонщика. Но теперь у них есть трупы. И теперь они знают, что я не просто бродяга, а взрывотехник.

Он повернулся к саням.

Из брезентового полога высунулось побледневшее лицо Анны. Она тоже почувствовала эту подземную вибрацию льда. Ей глаза были расширены от ужаса, она понимала суть произошедшего без разъяснений.

— Они... они взорвали землянку? — шепотом спросила она.

— Да, — ответил Андрей, натягивая ремни на плечи с удвоенной силой. — Землянки больше нет. И нашего прошлого — тоже.

Он вонзил пешню в наст, заставляя тяжелые сани снова набрать инерцию, и скомандовал Джеку:

— Вперед, брат. Быстрее. У нас есть три часа, пока они справятся с завалом и перегруппируются.

Отряд устремился в глубь узкого гранитного каньона, рассекавшего Каменный пояс насквозь. Гонка за выживание перешла в свою завершающую, самую беспощадную фазу.

Ущелье сужалось резко, будто гигантский тектонический нож полоснул по скальному массиву Уральского хребта с юга на север. Здесь, в месте, где русло реки зажимали отвесные стометровые стены из серого, изъеденного выветриванием гранита, ширина каньона не превышала десяти шагов.

Ветровой сквозняк превратился в ледяной аэродинамический удар. Воздух, прогоняемый через эту узкую трубу, свистел в трещинах скал тонким, почти механическим звуком, срывая с вершин снежную пыль и выбивая из глаз слезы, которые тут же замерзали на щеках жесткой ледяной крупой.

Андрей остановился, тяжело опираясь на древко пешни. Его дыхание вырывалось из груди густыми клубами пара, оседая инеем на меховом воротнике тулупа.

— Стоп, — бросил он через плечо.

Он отстегнул буксировочные ремни, сбросил с плеч натяжение и оглянулся на сани. Анна в коконе из шкур и гагачьего спальника вторых волокуш выглядела неподвижным холмиком. Из брезентового зазора торчало только ее лицо — осунувшееся, бледное, с синеватой тенью вокруг запекшихся губ.

— Где мы? — тихо спросила она, не размыкая глаз полностью.

— Бутылочное горлышко, — Андрей окинул взглядом вертикальные стены. — Единственный проход на север через Каменный пояс на пятнадцать километров в обе стороны. Дальше — сплошные гольцы и непроходимые обрывы. Если загонщики хотят догнать нас на технике, они обязаны пройти здесь.

Он расстегнул страховочные ремни на вторых санях и рывком вытащил их за пределы ледового русла в узкую, занесенную глубоким сугробом нишу у самого основания западной скалы. Сверху нависал огромный, покрытый синими сосульками гранитный козырек, защищавший от любого обзора.

— Сидеть здесь, — сказал Андрей, опускаясь перед ней на одно колено и проверяя затяжку ремней на ее ногах. — Не шевелиться, из спальника не вылезать. Джек, охранять.

Пес тут же молча улегся у самого входа в нишу, положив массивную голову на лапы и прижав уши. В его глазах читалось полное, абсолютное понимание момента: никаких лишних движений, никакой игры — рабочая обстановка таежного хищника, защищающего свое логово.

Андрей взял карабин СКС, проверил предохранитель и плотнее перехватил ложу. В кармане его тулупа лежал тяжелый, готовый к бою «Кедр», а в патронташе — запасная обойма на десять патронов 7,62х39.

Ему нужно было занять позицию выше по склону.

Обойдя нишу, он нашел старый, засыпанный лавинным выносом курумник — груду огромных гранитных валунов, обвалившихся со стены еще до начала Катастрофы. Цепляясь за выступы камней оледеневшими пальцами в тонких перчатках, Андрей пополз вверх по крутому, сорокаградусному осыпному склону на высоту метров двенадцати над уровнем русла.

Позиция открывалась безупречная.

Сверху узкое горлышко ущелья просматривалось на триста метров вперед в сторону южного выхода. Любая цель, движущаяся по льду реки, оказывалась как на ладони — в мертвом перекрестии прицела или на прямой траектории тяжелой пули.

Он лег на живот в глубокую снежную выемку между двумя плоскими валунами, подложив под себя кусок армейского брезента. Ветер здесь свистел с такой силой, что пытался вырвать карабин из рук, но Андрей придавил оружие весом собственного тела.

Он замер. Началось то самое долгое, выматывающее ожидание, в котором секунды растягивались вязкой, тягучей массой.

Прошло сорок минут.

В гуле ветра над каньоном зародился новый звук. Сначала он воспринимался как далекое, едва уловимое изменение частоты звукового фона, но с каждой минутой этот звук рос, наливаясь тяжелой, механической уверенностью.

Гусеничный рев.

Игнатов не пожалел солярки. Против беглецов бросили не просто легкие охотничьи снегоходы, а тяжелый армейский тягач или снегоболотоход типа ГТ-СМ (ГАЗ-71) с широкими резинометаллическими гусеницами, способными идти по любому глубокоснежью.

Через пять минут из-за правого поворота ущелья на полной скорости вылетел угловатый силуэт снегоболотохода. Машина шла тяжело, ревя мотором на пониженной передаче, из-под ее широких гусениц во все стороны летели куски слежавшегося наста и ледяная крошка. На крыше кабины была закреплена турель с фарой-искателем, а в открытом десантном кузове сидели четверо бойцов в армейских бекешах и шлемофонах. В руках у двоих отчетливо угадывались стволы автоматов Калашникова.

Они не ожидали встретить сопротивление здесь, в каньоне. Они двигались по горячим следам взорванной землянки, уверенные, что истощенный одиночка с бабой на санках катится по ледяной трубе без шансов на спасение.

Машина поравнялась с тем местом, где у самого входа в горлышко лежали свежие следы полозьев.

Механик-водитель резко сбросил газ, машина заскользила гусеницами по гладкому льду, разворачиваясь боком, и остановилась в пятидесяти метрах ниже позиции Андрея.

Дверь кузова со стуком откинулась. На лед спрыгнул человек в офицерском полушубке с новенькими серебряными погонами на плечах — судя по выправке и жесткому, властному движению руки, это был сам комендант Игнатов собственной персоной.

Он подошел к следу волокуш, наклонился, тронул рукой свежую царапину на насте и выпрямился, оглядывая сужающиеся стены каньона.

Андрей лежал на камнях, прижавшись правым глазом к штатной механической прицельной планке СКС. Расстояние — сорок восемь метров. Угол снижения — пятнадцать градусов. Ветер боковой, порывистый, но на такой дистанции пуля 7,62х39 с массой сердечника в 7,9 грамма идет почти прямо.

В прорези целика четко выделялся черный воротник полушубка коменданта.

Один плавный выдох. Палец касается спускового крючка.

Андрей медленно качнул головой влево, отводя ствол в сторону.

Он не стал стрелять в Игнатова.

Убить коменданта сейчас — значит превратить эту погоню в личную вендетту всего «Старания». Они бросят все силы, поднимут по тревоге весь гарнизон цементного завода, задействуют оставшуюся технику и будут гнать их по тайге до тех пор, пока те не упадут замертво от истощения. Цель арьергардной засады заключалась не в ликвидации руководства, а в создании непреодолимого психологического барьера и выигрыше времени.

Ствол СКС сместился правее — на моторный отсек снегоболотохода, выступавший массивным бронированным кожухом перед лобовым стеклом.

Андрей плавно выбрал свободный ход спускового крючка.

Выстрел прозвучал сухим, раскатистым грохотом, многократно усиленным гранитными стенами ущелья.

Пуля калибра 7,62 пробила тонкий стальной лист моторного отсека снегохода насквозь. Внутри машины с металлическим скрежетом что-то лопнуло, из-под капота с шипением вырвался густой клуб сизого масла и кипящего антифриза, а двигатель заглох с резким, металлическим стуком.

Солдаты в кузове и сам Игнатов от неожиданности рухнули на лед, мгновенно вскидывая оружие.

— Контакт! Сверху! — взревел один из бойцов, судорожно передергивая затвор автомата.

В следующую секунду над головой Андрея заунывно запели пули. Автоматная очередь вспорола снежный надув на краю валуна, засыпав его лицо мелкой ледяной крошкой.

Андрей не суетился. Он работал по отработанной армейской схеме: выстрел — смещение позиции на два метра вбок по курумнику — второй выстрел.