- -
- 100%
- +
— Не стану тебе мешать. Если что, то я буду в учительской, — шепнула мне моя наставница, тактично удаляясь из класса.
— Садитесь, пожалуйста! — робко сказал я детям, но меня никто не услышал.
— Садитесь, пожалуйста! — повторил я, но уже громче, и ученики шумно сели.
Урок начался. Первое, с чего я начал, и о чем вскоре сильно пожалел, было знакомство с классом. Я принялся зачитывать фамилию и имя ученика, который тут же вставал, но на первой же фамилии в списке запнулся, не зная, как ее правильно прочесть, в других не так ставил ударения. Все это вызвало естественный смех в классе, но зато смутило меня. Я, мило улыбаясь, стал извиняться, что с одной стороны позволило расположить к себе класс, но с другой способствовало появлению шума, который нужно было прекратить. Поначалу к своим ученикам я все время обращался только на «вы» (вот что значат три года учебы в университете!), что было бы вполне естественно в старших классах, но совершенно непонятно пятиклассникам.
После моего знакомства с классом, в ходе которого не удалось запомнить почти никого, я перешел к опросу домашнего задания и был приятно удивлен, увидев, что дети довольно хорошо знают содержание параграфа. Даже у нас на факультете такую активность проявляют не многие. На «четверки» и «пятерки» я старался не скупиться, заслуженно ставя их тем, кто отвечал. Спрашивал я лишь по желанию, благо желающие были, решив, что так буду поступать всегда. Таким образом, те, кто действительно хотел ответить — делали это без препятствий, те же, кто не хотел — могли спокойно сидеть и не дрожать, опасаясь, что их в любую минуту могут спросить. Впрочем, так продолжалось недолго, и мне вскоре пришлось прибегнуть к другой практике.
Больше всего на свете на своем первом уроке я боялся того, что мне не хватит времени для объяснения нужного материала, ведь сказать хотелось так много, да и тема к тому же была довольно сложной — «Наука в Древней Греции». Рассказав о трудах «отца истории» Геродота, о том, кто такой Гиппократ и что такое клятва Гиппократа, я плавно перешел к древнегреческой философии, ввернув еще в самом начале своей речи мудрое высказывание Протагора: «Человек — есть мера всех вещей».
— Древние философы всегда интересовались тем, откуда произошла жизнь на земле, — говорил я. — Так, первопричиной всех вещей древнегреческий философ Фалес считал воду, а Анаксимен — воздух.
— ???
— Ну, проще говоря, Фалес считал, что все, что нас окружает, взять хотя бы стол или стул, произошли из воды…
Ученики были явно не готовы к такому пониманию философии. Выпученными глазами они смотрели на меня как на человека либо говорившего на иностранном языке, либо лишившегося рассудка, и я понял, что вникать в тонкости древнегреческой философии в пятом классе еще рановато, тем более что сам я в ней мало что понимал.
До звонка оставалось целых пять минут, когда я рассказал ученикам все, что хотел. Оставалось лишь задать домашнее задание. Я назвал ученикам номер параграфа, объяснив при этом, что нужно знать и как рассказывать, и хотел было объявить об окончании урока, как какая-то девочка, по всей видимости, отличница, заявила.
— А нам Мария Григорьевна всегда задавала письменно отвечать на какой-нибудь вопрос.
— Что ж, в таком случае записываем вопрос, на который нужно будет ответить письменно, — не растерялся я, судорожно соображая, какой бы вопрос можно было задать.
Со всех сторон на девочку-отличницу зашипели одноклассники.
— Она врет! Нам никогда не задают на дом такие задания, — с детской наивностью уверяли меня некоторые. — Задайте лучше ей одной!
Но отступать уже было поздно, и я задал письменное задание всему классу. Едва прозвенел звонок, как дети с шумом стали собираться и покидать класс. Я же, прихватив с собой журнал и закрыв на ключ кабинет, спустился в учительскую, где любопытные учителя тут же осыпали меня градом вопросов.
— Ну, как тебе дети?
— Не устал еще?
— Справляешься?
Я довольно уклончиво отвечал на все их вопросы, ибо меня наполняли все еще противоречивые чувства, но стоило мне только заикнуться о том, что я, вероятно, слишком много улыбаюсь детям, как одна их педагогов сказала.
— Ты что?! Чем реже будешь им улыбаться, тем лучше, а не то они быстро тебе на голову сядут.
Здесь, в учительской, я, кстати, отметил одну очень интересную деталь. С детьми учителя разговаривают совершенно иным тоном, нежели между собой. Можно подумать, что дети хуже понимают русский язык, и с ними обязательно нужно говорить на повышенных тонах.
Мой следующий урок, тоже в пятом классе, прошел довольно-таки хорошо. Собственно о том, как должен был проходить урок, я не знал и имел очень смутные представления о его структуре, основанные, прежде всего, на том, что я помнил еще со школьной скамьи. Тот класс, что пришел ко мне вторым, казалось, был более разговорчив и раскован. Не успел я во время походившей к концу перемены сесть за учительский стол, как дети тут же обступили меня и засыпали вопросами.
— Это вы у нас будете вести историю?
— А сколько вам лет?
— А как вас зовут?
На уроке в этом классе я постарался изложить ученикам древнегреческую науку, включая и философию, попроще, однако на этот раз не успел уложиться вовремя. Звонок с урока так сильно подействовал на детей, что они едва смогли получить домашнее задание.
Сложнее всего урок истории в тот день прошел в седьмом классе. Как выяснилось позже, в этом классе были собраны далеко не самые успевающие ученики. Уже на перемене двое ребят подошли ко мне с вопросом, облокотившись на учительский стол.
— Это ты у нас будешь заменять историю?
На что я им ответил.
— Во-первых, не «ты», а «вы», а во-вторых, нечего облокачиваться на учительский стол.
В начале урока, когда я проводил проверку домашнего задания, выяснилось, что класс готов к нему очень плохо. Добровольно отвечать не хотел никто, поэтому я стал спрашивать по журналу. Каждый, кого бы я ни спросил, находил свою отговорку: первый забыл записать домашнее задание, у второго не было учебника, третьего не было на прошлом уроке, а четвертый утверждал, что им вообще ничего не задавали. Безусловно, все их отговорки были «шиты белыми нитками», а улыбающиеся лица выдавали истинные причины незнания домашнего задания, однако портить отметками настроение в первый день своей работы я не хотел ни себе, ни людям. Собственно с этим классом хорошие отношения складывались у меня долго и непросто. Не теряя больше времени попусту, я перешел к объяснению нового материала, но ученики, игнорируя мое присутствие, принялись вполголоса разговаривать между собой и лишь делать вид, что они что-то записывают в тетрадь. Я принялся дефилировать между рядами, строго посматривая на болтавших. При моем непосредственном приближении разговоры тут же прекращались, зато возникали на другом конце класса. Были, конечно, и такие, кто внимательно слушал меня, и именно они просили меня говорить погромче, что я и делал, однако это ни к чему хорошему не приводило: разговоры в классе продолжались, и выявить их зачинщика не представлялось возможным, а наказывать первого попавшегося, причем, как всегда, самого невиновного, как это у нас часто делается, я не собирался.
Сразу же после урока я вновь спустился в учительскую, где и поделился с учителями своими нелестными впечатлениями о только что увиденном классе.
— Даже не знаю, что с ними делать, — сказал я.
— Да ты указкой им дай хорошенько, а то так они чего не поймут, — посоветовала мне одна из преподавателей, предложение которой почему-то никак не могло уложиться в моей голове.
На следующий день я попытался вести себя с детьми увереннее и смелее. Мой тихий голос, которым я разговаривал накануне, казалось, крепчал с каждым новым уроком. Я был просто поражен отличной подготовкой к уроку 6 «а» класса, где каждый ученик, кого ни возьми, был готов отвечать домашнее задание. Первое впечатление об этом классе оказалось настолько сильно, что я затем все время испытывал особые симпатии к этим ученикам. Я даже решил провести здесь некое подобие эксперимента, смысл которого сводился к тому, чтобы приложить все усилия для того, чтобы путем выставления исключительно положительных оценок стимулировать тягу детей к познанию истории. К сожалению, здесь мне не удалось избежать и одной серьезной педагогической ошибки, а именно: расхваливать этот класс перед учениками остальных шестых классов и сожалеть о том, что меня не назначили их классным руководителем. Впоследствии, правда, эту ошибку удалось исправить.
В тот же день у меня был урок и в том шестом классе, где классным руководителем была заболевшая Марина Григорьевна, которую я заменял. Этот класс почему-то поначалу не понравился мне своей резвостью и шумом, зато дети, как мне показалось, полюбили меня сразу. Едва закончился мой урок (а это был последний урок в тот день), как дети, в большинстве своем девочки, гурьбой обступили меня с тали просить стать их новым классным руководителем.
— Ну, я даже не знаю… Надо будет подумать, — замялся я, взвешивая, смогу ли я помимо преподавания в школе и учебы в университете добросовестно выполнять обязанности классного руководителя.
— Михаил Витальевич! Мы вас очень просим! — не унимались девочки.
— Но ведь я один не могу решить этот вопрос. Вот если директор школы, Татьяна Павловна, согласится, тогда — пожалуйста, — ответил я, наивно полагая, что ссылка на директора школы станет тем самым препятствием, которое ученики не смогут преодолеть.
Однако, вопреки всем моим ожиданиям, дети дружно направились к кабинету директора. Я тем временем собрал свои вещи, снял с доски карту и, закрыв кабинет, спустился на первый этаж. Собравшись уже идти домой, я неожиданно для себя встретил в коридоре Татьяну Павловну, окруженную радостными шестиклашками.
— Михаил Витальевич! С завтрашнего дня вы будете исполнять обязанности классного руководителя 6 «в». Приказ я подготовлю, — с очаровательной улыбкой на лице сообщила мне директор. — Дети мне сказали, что вы согласны.
— Да… Конечно, — ответил я, понимая, что отступать уже поздно.
Уже потом выяснилось, что главной обязанностью классного руководителя было своевременное заполнение и ведение журнала, да забота о посещаемости учениками школы. Не то, чтобы я совершенно не хотел брать на себя заботы классного руководителя, просто на это у меня катастрофически не хватало времени: первая половина дня — в университете, вторая — в школе, до самого позднего вечера — подготовка к ним, а выполнять обязанности с позиции бездушного формализма мне вовсе не хотелось. Кроме того, в любой момент могла поправиться и выйти на работу прежняя учительница, а потому строить долговременные планы было бы бессмысленно.
Спустя неделю моей работы в школе ко мне после уроков подошли две девочки из моего класса, одна из которых, после долгих колебаний, застенчиво призналась мне в любви. Признание это выглядело совсем по-детски: робко, с улыбками и препирательством с подругой, и даже некоторым кривлянием. Тем не менее, все это было столь неожиданно для меня, что я просто растерялся, не зная, что и ответить, в то время как пара детских симпатичных глаз именно этого от меня и ждала. Понимая, что ответить нужно вполне педагогично, считаясь одновременно с чувствами ребенка, я не нашел в тот момент ничего более подходящего, чем пролепетать что-то невразумительно-нейтральное и отложить разговор на будущее. Уже позже, собравшись с мыслями, я, как мне показалось, смог довольно красноречиво объяснить девочке, что такое любовь в ее возрасте, какие взаимоотношения между нами могут быть вообще, и что в будущем она непременно встретит свою настоящую любовь и т. д. и т. п. Между прочим, на один из моих аргументов о том, что мне уже все-таки двадцать лет, последовал ответ: «Ну и что? А мне двенадцать». С подобным признанием ко мне вскоре обратилась другая девочка, но спустя некоторое время «любовная эпопея» закончилась, чему, очевидно, в немалой степени способствовало и мое обращение к классу о том, что я люблю весь класс, а это значит и каждого ученика в отдельности… Впрочем, одна девочка из моего класса продолжала на каждом углу трезвонить, что она меня любит, постоянно споря со мной из-за каждой оценки, и на мой вопрос «Почему это я должен ставить тебе „4“, когда работа написана на „3“?», она всегда отвечала: «Как почему? Но ведь я же вам призналась в любви, Михаил Витальевич! Вы что, не помните?». Не знаю, насколько все было откровенным, но то, что понимание ребенком, что такое любовь бывает настолько приземленным, видимо, отражает реалии нашего времени.
Между прочим, когда на любовные признания, записочки и иные проявления сентиментальности со стороны девочек я не отвечал так, как им того хотелось бы (впрочем, что именно им нужно было, я не знал, и на мой прямой вопрос: «Так чего же вы от меня хотите?» они отвечали либо задумчивым молчанием, либо фразой «Да так, ничего»), один мальчик из моего класса из моего класса заявил, что он «голубой», пытаясь при каждом удобном случае обнять меня. И хотя все это выглядело довольно наигранно, я, тем не менее, вновь оказался в некотором замешательстве. Объяснив ученику, что некрасиво вешаться на учителей, я занял в целом совершенно стороннюю позицию. Безусловно, дети испытывали меня, нередко провоцируя на те или иные действия, что, кстати, иногда им все-таки удавалось.
В считанные дни я смог расположить к себе многих учеников, доказательством чего может служить неформальное обращение детей ко мне: «Дядя Миша». Такое обращение было несколько необычным для школы, и я настоял на том, чтобы ко мне все-таки обращались по имени-отчеству. Долго дети отказывались от этого, пока, наконец, выражение «дядя Миша» (равно как и просто «Мишка») не стало употребляться лишь в моем отсутствии между самими ребятами.
Сложнее всего было найти общий язык с двумя седьмыми классами. Несмотря на то, что на их уроках впоследствии часто присутствовала завуч школы, преподавать там историю было чрезвычайно трудно. Как-то на одном из своих первых уроков в 7 «б» я по обыкновению ходил между рядами и объяснял новый материал — эпоху правления Петра I, но только лишь я направился к доске, повернувшись спиной к классу, как какой-то сорванец плюнул бумажным шариком из трубочки, попав мне прямо в ухо. Ситуация явно требовала разрешения. Я тут же обернулся к классу, увидев перед собой несколько ехидных мальчишеских физиономий. Некий двоечник Дима сидел за последней партой, держа в руках часть ручки, из которой он, по моим наблюдениям, весь урок плевался в своих товарищей, и подозрительно смотрел мне прямо в глаза. Был ли это прямой вызов, брошенный мне, или же признание своей вины, трудно сказать, однако определить виновника содеянного, как мне показалось, было несложно.
— Кто это сделал? — несколько раз спокойно спросил я, но ответом мне была неслыханная доселе гробовая тишина.
— Пусть тот, кто только что плюнул в меня, встанет, — продолжил я, но слова мои были напрасны.
— Я не буду продолжать урок до тех пор, пока тот, кто сделал это не встанет, — сказал, наконец, я и сел за учительский стол.
Пять минут прошло в молчании, прерываемом то и дело перешептываниями учеников по поводу того, кто все-таки посмел плюнуть в учителя, и что вообще произошло. В классе послышались возгласы, обращенные к Диме с тем, чтобы он встал и во всем признался. Виновник происшедшего категорически отрицал свою вину, при этом сильно покраснев, что все больше убеждало меня в правильности моих подозрений. Урок походил к концу, однако отступать я ни за что не собирался.
Наконец, я взял журнал и, торопливо покинув класс, оставшийся в неопределенности, направился в учительскую на поиски завуча. Я решил пренебречь советами своего университетского преподавателя по педагогике, учившего, что конфликты с учениками нужно разрешать исключительно самостоятельно, так как обращение за помощью к администрации свидетельствует о непрофессионализме учителя. Пока я искал замдиректора по учебной части, прозвенел звонок, и шумные дети заполонили коридоры школы. Так и не найдя завуча, я отправился обратно в класс, встретив по пути директора школы и свою бывшую классную. Директора я знал очень хорошо, так как учился вместе с ее сыном в этой школе, а потому посчитал себя вправе рассказать обо всем ей.
— Мы это дело просто так не оставим, — пообещала мне Татьяна Павловна. — Сообщим классному руководителю, вызовем родителей в школу… А ты, если что, обращайся прямо ко мне или к завучу, Инне Александровне.
Через несколько дней меня позвали в учительскую, где уже были директор школы, сам Дима и его классный руководитель. У этого Димы, кстати, в том же классе был родной брат-близнец (которых я так и не научился различать), что делало многие ситуации просто анекдотичными.
— Почему ты плевался в учителя? — строго спрашивала классная у своего ученика.
— Это сделал не я… У меня даже трубочки не было, — обиженным голосом отвечал тот.
— Тогда кто?
— Не знаю.
— Значит, учитель сам все придумал? Да?
Ученик молча смотрел то на меня, то на свою классную, то на директора школы. После долгих разговоров от ученика все же удалось добиться извинений, хотя своей вины он по-прежнему не признал.
— Сил нет биться ни с ним, ни с его братом, — вздохнув, сказала мне классный руководитель, когда Дима вышел из учительской. — Через родителей тоже ничего не добьешься: отец — в тюрьме, мать — пьет, а дети нюхают клей по подвалам.
— Они ни разу не были готовы к моим урокам, ведь у них даже учебника по истории нет, — вставил слово я.
— Странно, третья четверть заканчивается, а у них все еще нет учебника. Как же они учатся? — удивилась директор.
— У них нет на это денег, ведь эти учебники дети теперь покупают самостоятельно, — произнесла классная.
— Пусть напишут заявление на мое имя, и школа выделит им деньги.
— Хорошо, Татьяна Павловна, мы так и сделаем, — заключила педагог, и мы разошлись.
Как-то раз мне пришлось водить к завучу и одну девочку из моего класса. Во время перемены, когда дети обступили меня, сидящего за учительским столом, она неосторожно обронила нецензурное слово. Это было так неожиданно слышать из уст девочки-шестиклассницы, что я сразу же после урока повел ее к завучу. Ученица очень боялась этого, долго извинялась и сопротивлялась, однако я был непреклонен, тем более что к тому моменту эта непоседливая девочка что называется «достала» меня, постоянно разговаривая на уроке, мешая другим ученикам работать и нередко пререкаясь со мной. В кабинете завуча она выслушала все нотации опытного педагога, написала объяснительную записку и попросила у меня прощения.
— Простите меня, Михаил Витальевич, я больше так не буду, — краснея, произнесла она.
— Я надеюсь на это, Аня, — ответил я, и девочку отпустили.
Надо признать, что с тех пор я больше никогда не слышал от детей нецензурных слов.
Еще один инцидент произошел прямо на уроке в пятом классе. Одна из учениц позволила себе несколько раз обратиться ко мне на «ты», на что я сделал, соответственно, замечания. Увидев, что мои слова не оказывают на нее никакого действия, я сказал:
— Маша, если ты еще хоть раз назовешь меня на «ты», мы пойдем с тобой к директору.
— Что мне твой директор сделает? Испугалась я больно, — ответила она мне.
Фразу, сказанную при всем классе, я просто не мог оставить без внимания. С неуважением в свой собственный адрес сталкиваться мне уже приходилось, но чтобы подобное говорили в адрес директора школы — я слышал впервые.
Сразу же после урока я за руку с ученицей отправился в кабинет директора. Не знаю, почему я не пошел сперва к завучу, а отправился прямо к директору, быть может потому, что ее имя фигурировало в инциденте, а может потому, что лучше знал Татьяну Павловну, но так или иначе за мной увязался почти весь пятый класс, желавший увидеть, что же будет с их одноклассницей. Войдя в канцелярию, я застал там Татьяну Павловну.
— Маша, расскажи Татьяне Павловне то, что ты говорила на уроке сегодня мне, — сказал я, однако ученица была, видимо, так перепугана, что не могла произнести ни слова.
Тогда я сообщил директору обо всем, что произошло только что на уроке.
— Чтобы завтра же твои родители были у меня, — строго сказала Татьяна Павловна пятикласснице. — С утра я буду в роно, а после 10 часов пусть приходят. Ты меня поняла, Маша?
Ученица ответила лишь кивком головы, и мы с ней вышли из канцелярии. Что произошло потом, я не знаю, но только больше она никогда не обращалась ко мне на «ты», хотя и показывала всем своим видом презрение ко мне. Спустя несколько дней завуч школы узнала об этой истории и сделала мне замечание, что я не пришел, прежде всего, к ней, что на деле означало несоблюдение мной субординации.
Безусловно, не с каждым учеником у меня складывались хорошие дружеские отношения, да собственно я и не стремился к тому, чтобы завоевать популярность у детей, потакая их желаниям. Были и такие, у кого неплохие отношения сложились с предыдущим преподавателем, и учились они у него лучше, чем у меня, но редко кто позволял себе допускать грубость в мой адрес. Одна пятиклассница, считая, что я слишком занижаю ей отметки, в порыве обиды даже заявила мне:
— Михаил Витальевич! Мы вам за это не подарим цветы на 8 Марта!
Я едва сдержался от истерического смеха, представляя себя, принимающего в подарок цветы на 8 Марта.
К некоторым детям, которые хотя и вели себя на уроках не слишком хорошо, я, тем не менее, испытывал особую симпатию. Именно тогда передо мной и встала проблема выставления оценок. Сперва, когда все дети для меня были одинаковы, я ничуть не задумывался над тем, что ставить — «4» или «5». Теперь же, когда передо мной были конкретные личности, делать это было намного сложнее. Всегда был против разделения учеников на «любимчиков» и «нелюбимчиков», но, только начав работать в школе, понял, что избавиться от этого при всем желании невозможно. Впрочем, выставление оценок — это лишь надводная часть айсберга каждодневной кропотливой работы учителя. Ближе познакомившись с каждым учеником, начинаешь чувствовать, кто списывает, а кто не будет этого делать никогда, кто вникает в смысл прочитанного, а кто тупо зазубривает отрывок наизусть, наконец, для кого неподготовленность к уроку исключение, а для кого — закономерность.
С первых же дней своей работы в школе я принялся посещать уроки других преподавателей для того, чтобы, во-первых, набраться опыта, а во-вторых, выяснить, как ведут себя дети на других уроках. Присутствовал я на уроках своего любимого 6 «а», тогда как по логике вещей должен был быть на занятиях в 6 «в», где я исполнял обязанности классного руководителя. На уроке географии стоял такой шум, что я, по совести сказать, был доволен, что на моих уроках гораздо тише. Может быть, этому способствовала форма проведения урока, когда каждый из учеников зачитывал свой доклад, тогда как другие не знали, чем себя занять. Казалось, что докладчика слышит лишь стоявший с ним педагог, не говоря уже обо мне, сидевшем на последней парте. На уроке английского наоборот было очень тихо, отчасти потому, что это был не весь класс, а отчасти и потому, что все дети были заняты ответами или исправляли ошибки своих товарищей.
Учеба в университете занимала у меня слишком много времени, так что я даже несколько раз вынужден был опоздать на занятия в школу. Один раз, буквально вбегая в свой класс, я обнаружил, что урок уже начала вести завуч (благо это был пятый класс).
— Прошу извинить меня за опоздание, — пролепетал я, готовясь к уроку.
— Михаил Витальевич! Вы уже не в первый раз опаздываете, — пожаловалась какая-то девочка.
— Неправда. Я еще никогда не опаздывал к вам, — ответил я, понимая в какое неловкое положение ставят меня дети.
Собственно, я был прав, так как нельзя же считать опозданием задержку на минуту-другую, когда все преподаватели только со звонком начинают расходиться из учительской.
— Дети! Вы же знаете, что Михаил Витальевич не только работает в школе, но и учится в университете, — сказала завуч, покидая кабинет.
С педагогическим коллективом отношения у меня складывались вполне хорошие, несмотря на то, что мужчин в школе помимо меня было лишь двое — физрук и преподаватель ОБЖ. К тому же многие из учителей учили меня всего несколько лет назад. Исключением можно считать мои отношения с одной из преподавателей русского языка, которая была в натянутых отношениях не только со мной, но лишь я один позволял себе не здороваться с ней. Она поведала и другим учителям об этом, так что мне даже по-дружески сделали замечание. Конечно, по работе я был вынужден с ней сталкиваться, однако как человек она внушала мне лишь антипатию.