- -
- 100%
- +
Как-то раз я даже не поздоровался с одним из своих учеников возле собственного дома. Мне и в голову не могло прийти, что в совершенно противоположном районе города, где я живу, может появиться мой ученик, да и зрение не позволило мне разглядеть его издали. Уже на уроке он, между прочим, спросил у меня.
— Михаил Витальевич! А почему вы не поздоровались со мной?
— Когда?
— Вчера. На Портовой.
— Так это был ты?
— Да, я там живу.
— Ну, тогда извини. Я и подумать не мог, что ученики уже так близко подобрались к моему дому.
С тех пор мы нередко встречались с ним возле моего дома и даже во время летних каникул, когда многие ученики «забывают» своих преподавателей, непременно здоровались друг с другом.
Мои отношения с детьми складывались по-разному. С одной стороны я не стремился отдалиться от них, как это делали некоторые мои коллеги, но с другой стороны не пытался ставить себя на один уровень с ними, хотя последнее при моем отношении к детям сделать было далеко не просто. Так, например, я позволял себе бегать по школе (не так быстро, как некоторые дети, но и не так медленно как пожилые учителя), когда это было необходимо, на уроках — выглядывать в открытые настежь окна. Как-то раз на просьбу одного шестиклассника поставить ему вместо «четверки» «пятерку» я шутливо ответил: «Только через мой труп», и этот мальчик, в тон мне сказав «Что ж, Михаил Витальевич, за этим дело не станет», сделал вид, что хочет выбросить меня в окно. Конечно, спускаться с лестницы по перилам, как это делала одна моя знакомая молодая учительница в соседней школе, мне и в голову не приходило, зато погоняться за детьми мне действительно пришлось. Были среди них и такие, кто, назвав меня не так, как положено, тут же убегали. Однако убежать от меня было практически невозможно, и тогда пойманному ученику приходилось извиняться, дабы избежать неприятного разговора с завучем. Один семиклассник до того довел меня своим неформальным обращением ко мне, что отловив его в очередной раз на лестничной площадке, я решил непременно отвести этого ученика к завучу. Поняв, что я с ним не шучу, мальчик до того перепугался, что даже заплакал. В другой раз я ловил все того же ученика возле школьной раздевалки.
— Что ты пристаешь к детям? Отстань от ребенка, — сердито сказала мне техничка.
— Но ведь это… наш учитель, — послышались со стороны голоса учеников, собравшихся посмотреть на то, что тут происходит.
— Не смеши! Учитель… — недоверчиво сказала женщина.
— Конечно, учитель! Он у нас ведет историю! Серега, докажи! — загалдели дети, и недоумевающая техничка поспешила скрыться в темных помещениях раздевалки.
Кто-то может сказать, что все это — детство, оставшееся в моей голове, инфантильность, недостойная настоящего учителя. Но ведь я и не пытался тогда поставить себя над ребенком, увеличивая ту пропасть, которая всегда существует между учеником и учителем. Безусловно, пройдет то время, когда обо всем этом я буду вспоминать с улыбкой, но торопить его вряд ли стоит. Да и подобной игры, а это, безусловно, была именно игра, больше, пожалуй, уже не будет. Как тут не вспомнить изречение Платона: «За час игры о человеке можно узнать больше, чем за год беседы».
Как-то раз я даже сыграл со своими учениками в футбол весной. Они не раз предлагали мне отменить уроки и поиграть в футбол, на что, конечно же, я не мог согласиться. И лишь однажды я назвал им точный день, когда смогу погонять по полю мяч. Весь день любопытные мальчишки заглядывали ко мне в кабинет, ожидая, когда же у меня кончатся уроки. Дождаться этого момента смогло всего несколько человек, с которыми я вдоволь поиграл в футбол, как того и обещал, хотя в университете в подобные игры я играю чрезвычайно редко.
На следующий день вся школа уже была в курсе того, что я играл со своими учениками в футбол.
— Михаил Витальевич! — сказали мне недоумевавшие девочки. — Мальчишки говорят, будто бы вы играли с ними в футбол.
— А что тут удивительного? — ответил я. — Мне же не семьдесят лет.
После этого случая ко мне еще не раз подходили ученики (преимущественно те, кто беспокоился о своих оценках по истории) с предложением поиграть в футбол еще, однако я больше не выходил на поле, пообещав это сделать когда-нибудь в будущем.
Занятия по истории лучше всего у меня получались в пятых и шестых классах, среди которых у меня уже очень скоро сложились впечатления о более сильных и более слабых. Особенно поражал меня 6 «б», где отличников было больше, чем всех остальных. Впрочем, причина этого мне открылась не слишком скоро, а именно — на контрольной работе. Такого обилия изъятых шпаргалок я не встречал даже в университете. При этом если в других классах все это было на более примитивном уровне (положат под себя открытый учебник и списывают с него), то здесь списывание носило строго профессиональный характер. Искусно написанные шпаргалки приходилось доставать из рукавов, пеналов, ручек и прямо из рук. К концу урока мой стол был просто завален этими шпаргалками, которые я потом продемонстрировал своим коллегам. Дети почему-то считают, что учитель не видит, когда они списывают, однако испуганный пристальный взор в глаза педагогу выдает сразу. Одна ученица, недовольная тем, что у нее забрали шпаргалку, спросила у меня.
— Михаил Витальевич! Почему вы отбираете у нас шпоры? Неужели вы сами никогда не списывали?
— Вот именно, что не списывал.
— Неправда. Вы специально так говорите.
Трудно было убедить детей в том, что в школе я действительно никогда не списывал, так как запомнить заданный материал я мог. Другое дело — университет, но там уже иные, более изощренные формы шпаргалок. Собственно, я все время говорил детям о том, что простая фиксация того, когда и где произошло то или иное событие, еще ничего не значит; главное — это понимать суть процесса. Особенно сложно мне было выставлять оценки тем, кого я заставал за списыванием. Несмотря на то, что я обещал снижать за это баллы, в большинстве случаев я не снижал оценки, и лишь за повторное или особо наглое списывание я все же применял строгие меры. Вообще, я использовал систему, при которой любая положительная оценка могла быть с одним или двумя минусами (встречались даже с тремя, но крайне редко), что расширяло диапазон отметок. Нельзя сказать, что я слишком завышал оценки детям, так как ставил и «двойки», но широко внедрял практику переписи контрольных и самостоятельных работ. Мне приходилось тратить свое личное время после уроков на подобные переписывания и пересдачи, но я об этом ничуть не жалею.
Когда я только начинал работать в школе, меня удивило, что дети не могут пользоваться картой. За три с лишним месяца работы в школе эту ошибку во многом удалось исправить. И хотя некоторые карты были далеко не в идеальном состоянии, я, тем не менее, очень часто вывешивал их на уроке. Как-то, рассказывая детям о восстании Пугачева, я обратился к карте с тем, чтобы найти на ней город Оренбург, посмотреть на которую до урока я просто не успел. А на уроке у меня присутствовал завуч. Покрутившись возле карты, и так и не найдя злополучный Оренбург, я, волнуясь, продолжил.
— Одним словом, этот город был местом сосредоточения войск Пугачева. На карте он просто не обозначен…
— Михаил Витальевич! Да вот же этот Оренбург! — указала рукой в угол карты одна семиклассница, сидевшая на второй парте. — Что ж вы так?.. Ай-ай-ай…
— Спасибо, Аня, — процедил я сквозь зубы, показав всем остальным затерявшийся на карте город Оренбург.
Вообще некоторые семиклассники любили иногда «поприкалываться» надо мной, ставя меня в дурацкое положение или же задавая после уроков разные некорректные вопросы. Один пятый класс, который мне меньше всех нравился, был почему-то помешан на том, что я вот-вот должен жениться и, увидев однажды, что я разговариваю с молодой учительницей начальных классов, стал делать всевозможные предположения.
На уроке в 6 «б» классе, прославившемся позже своим списыванием, я как-то заметил на парте у учеников миниатюрные шахматы. Недолго думая, я забрал их и поставил к себе на стол. В то время, пока одна ученица отвечала домашнее задание, я на глазах у удивленного класса расставлял шахматы в нужном порядке. Даже отвечавшая девочка на мгновенье прервала свой рассказ.
— Продолжай, Юля, мы внимательно тебя слушаем, — сказал я, делая белой пешкой ход е2-е4.
Ученица продолжила свой рассказ, в то время как севший напротив меня на пустующую первую парту один из отличников сделал соответствующий ход черными фигурами. Безусловно, играть весь урок в шахматы с детьми я не собирался, однако показать им, как выглядит со стороны их игра на уроке, в то время как кто-то (будь то ученик или учитель) рассказывает всему классу, я считал необходимым. Как ни странно, но больше шахмат или каких-нибудь подобных игр на уроках я не встречал.
Двое семиклассников как-то поставили меня в тупик своим «открытием».
— Михаил Витальевич! А мы знаем, что Надежда Ивановна и Елена Борисовна курят, — сказали они мне.
— Кто вам это сказал? — спросил я.
— Никто. Мы сами видели, как они на переменках закрываются в подсобке кабинета. После этого они жуют жвачку, но мы все равно определяем по запаху, что они курили.
Не зная, что и ответить на это ученикам, я, тем не менее, решил обо всем рассказать названным учителям, но потом просто забыл это сделать. Вообще, начав работать в школе, я стал много чего забывать (преимущественно свои вещи в учительской).
Немало хлопот мне доставил мой нелюбимый пятый класс. И хотя я никогда ни в чем не винил детей, почувствовать, что эти дети чем-то отличаются от своих сверстников, что здесь царит какая-то не такая, более напряженная и злая атмосфера, было несложно. Тут было несколько учеников из неблагополучных семей, от которых постоянно пахло куревом, которые на уроки приходили лишь иногда и явно негативно влияли на своих одноклассников. Один из таких отпрысков во время урока постоянно расхаживал у меня по классу, разглядывал книги, отбирал вещи у других учеников, мешая им работать, грубо отвечал на мои вопросы. Я обратился за советом к завучу, которая сказал буквально следующее.
— С ним бороться абсолютно бесполезно. Родители его пьют, а сам он со старшеклассниками чистит ларьки. Лучше не обращать на него внимания.
«Не обращать внимания» было очень сложно, но поначалу я терпел. На мои замечания этот ребенок совершенно не реагировал, вел себя откровенно по-хамски и продолжал мне мешать вести уроки. Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, было его явление к учительскому столу, за которым я сидел, глупые гримасы и рожи, перемешивавшиеся с вызывающим обращением в мой адрес.
— Немедленно выйди из класса! — сказал я ему.
— Никуда я не пойду, — последовал ответ.
— Я сказал: немедленно выйди из класса, — повторил я, но ученик пошел прочь от моего стола по направлению к рядам.
Тогда я схватил его за плечи и насильно выставил за дверь. Сопротивлявшийся ученик тут же вбежал обратно.
— Сам иди из класса! А я никуда отсюда не пойду, — сказал он.
— Ты мешаешь мне вести урок, — в который уже раз повторил я и, недолго думая, взял портфель ученика и выставил за дверь.
Ученик тут же побежал за своим портфелем, в то время как я закрыл дверь на ключ. Выгнанный с урока школьник несколько минут еще барабанил дверь, а потом, прокричав какие-то гадости, убежал прочь. Пару раз еще этот ученик попытался прийти на мои уроки, но я его просто не впускал.
— Ты мешаешь мне вести урок, а детям — отвечать. Я надеюсь, что ты больше не будешь приходить на мои уроки, — говорил я, закрывая перед ним дверь.
Может быть, это было и жестоко по отношению к ребенку, и даже непедагогично, но я прекрасно понимал, что этого ученика наставить на путь истинный уже практически невозможно, тем более мне одному. Зато отсутствие его на моих уроках заметно сказалось на работе класса: дети меньше стали отвлекаться, да и я больше мог им рассказать. Ведь это только некоторые теоретики педагогики из университета могут полагать, что учитель в состоянии перевоспитать любого ученика, но даже самый лучший учитель — не Господь бог, а духовное перевоспитание и совершенствование зависит, прежде всего, от самого человека, сколько бы лет ему не было. Учитель, как и родитель, может лишь помочь ребенку найти верный путь, а не вести его по этому пути всю жизнь.
В работе с детьми я попытался использовать самые различные подходы, однако то, что зачастую срабатывало в одном классе, имело совершенно иной эффект в другом. Так, в первые дни моей работы в школе, когда дети только еще присматривались ко мне, на одном из уроков в седьмом классе, когда ученики своими постоянными разговорами вынуждали меня говорить все громче и громче, я решил пойти на сознательное обострение конфликта. Остановившись на полуслове, я спокойным негромким голосом заявил, что ученики, видимо, сами все хорошо знают, задал домашнее задание и отпустил всех почти за пятнадцать минут до конца урока. Несколько раз меня переспросили, действительно ли я их отпускаю, и, получив сухой лаконичный ответ, недолго думая, собрались и покинули класс. Уже через несколько минут я остался стоять возле учительского стола в гордом одиночестве. Честно говоря, такого я от детей не ожидал.
В другой раз мой урок попытались сорвать ученики того шестого класса, где я был классным руководителем. В момент, когда мой рассказ окончательно потонул в разговорах учеников друг с другом, я сказал.
— Что ж, я вижу вы в состоянии сами изучить новый материал… Наш урок окончен. Все могут быть свободны…
Наступила гробовая тишина, но никто из учеников не сдвинулся с места.
— Я еще раз повторяю: урок окончен. Все могут идти, — равнодушно произнес я, усаживаясь за учительский стол и делая вид, что заполняю журнал.
Ученики зашептались между собой. Некоторые из них стали было собираться, но на них тут же зашипели мои «отличники» и «хорошисты»: «Куда вы собираетесь? Быстро сядьте на место! Вы что, с ума сошли?»
Спустя минуту-другую, от детей стали слышаться предложения и извинения.
— Михаил Витальевич! А вы выгоните тех, кто мешает и не хочет вас слушать!
— Простите нас, Михаил Витальевич, мы больше так не будем! Ну, Михаил Витальевич!
Пораженный тем, как ситуация развивается в этом классе, я, в конце концов, решил сменить гнев на милость и продолжил вести урок. После этого инцидента, безусловно, идеальной тишины на уроках не было, но и до подобного конфликта дети никогда больше не доводили.
В соответствии с учебной программой шестые классы шли у меня с явным опережением (тогда как седьмые — наоборот), поэтому для разнообразия я иногда задавал шестиклассникам писать минут за 10—15 до звонка небольшое сочинение или же давал урок по истории края соответствующего периода. В первый раз я задал детям два вопроса: «Для чего необходимо изучать историю?» и «Что такое любовь?». Отвечать можно было как на один вопрос, таки на два, при этом подписывать свой ответ было совершенно не обязательно. Конечно, во всех классах находились такие, у кого первым был вопрос: а будут ли за это ставить оценку? Я отвечал на это довольно туманно, но оценки, безусловно, никому не выставлял. Интересно, что большая часть решилась отвечать только на первый вопрос, чуть меньше — на оба и совсем единицы — лишь на второй. До чего же интересны были ответы школьников, особенно те, что писались от чистого сердца, а не для отписки! До сих пор я все их бережно храню, время от времени перечитывая. Отрадно, что многие дети доверились мне и, зачастую скрывая написанное от своего соседа, писали то, что считали нужным.
Так для чего же, на их взгляд, нужно изучение истории? Для того чтобы:
— знать чем занимались наши предки;
— знать какие раньше были порядки;
— было интересно;
— блистать своими знаниями в обществе;
— получать хорошие оценки…
А что же такое любовь? Любовь — это:
— что-то хрупкое, необыкновенное;
— когда ты испытываешь чувства к другому;
— что-то таинственное и возвышенное;
— когда мальчик и девочка сильно дружат, часто встречаются, вырастут, женятся, у них рождается ребенок;
— искренние и откровенные чувства двух людей;
— чувство, неизвестное науке;
— когда о тебе заботятся, понимают тебя;
— самое святое в жизни человека…
После таких ответов начинаешь понимать, что ребенок действительно во многом прав. Стоит лишь найти контакт с детьми, как мелочные, житейские проблемы сразу отходят на второй план. Помню, как мои сокурсники в университете, едва узнав о том, что я работаю в школе, тут же спросили о том, сколько я получаю. Ах, как хотелось тогда ответить, что лично для меня это совершенно не важно, и будь на то моя воля, я бы вообще за работу с детьми ничего не платил (что, видимо, наше правительство активно претворяет в жизнь, но совершенно по другим соображениям), так как учитель — это не работа, а состояние души, как бы высоко это не звучало.
Как-то ученики пятого класса, самого сложного во всей параллели, поставили меня в тупик таким вопросом:
— Михаил Витальевич! А почему вы на нас никогда не кричите? Мария Григорьевна кричала на нас…
Я даже и не знал, что им ответить, хотя слышать такое было, конечно же, приятно. Собственно мне было с кого брать пример, а именно — с моего научного руководителя на факультете, который на заданный ему как-то на совместном вечере преподавателей и студентов вопрос «Почему вы все время такой спокойный со студентами?», ответил: «А что толку кричать? Все равно этим ничего не добьешься».
Вообще же мои ученики были настолько наивны и естественны, что закладывали мне некоторых своих преподавателей, передавая самые нелицеприятные разговоры. Было ли это особым доверием ко мне или обычным делом, я сказать затрудняюсь.
Уже с первых дней моей работы в школе я, как и все учителя, начал часто бывать в учительской. Во время учебы в школе пребывание в этом помещении вызывало у нас какое-то необъяснимое волнение, если не сказать страх (не говоря уже о кабинете директора школы — святая святых для каждого ученика). Теперь все обстояло совершенно по-другому, и уже через неделю-другую я чувствовал себя в учительской как у себя дома. Это было то самое место, где педагоги могли наконец-то укрыться от своих учеников и того шума, что царил во время перемен в коридорах, пообщаться друг с другом, а заодно скоротать свободное время. И, несмотря на то, что педагогический коллектив в своем подавляющем большинстве состоял из женщин, мне всегда было о чем с ними поговорить как по поводу наших учеников, так и на другие темы. В учительскую иногда заходили женщины, продававшие одежду по вполне приемлемым ценам. Однажды я даже оказался в очень пикантной ситуации, когда мои коллеги стали рассматривать и прицениваться к нижнему женскому белью. Я уже подумал над тем, чтобы выйти из учительской, когда одна из учителей весело сказала мне.
— Ничего, Миша, привыкай… Что поделать, если в школе работают одни только женщины!
Вообще те, кто меня не знал, не могли поверить в то, что я действительно работаю учителем: во-первых, я выглядел слишком юно, а во-вторых, был мужчиной, что в наши дни встречается в школе довольно редко. Как-то, зайдя на перемене в учительскую, я увидел там завуча, с которым живо разговаривал один из родителей по поводу его нерадивого чада. При виде меня родитель тут же замолчал и посмотрел на меня взглядом, красноречиво говорившим о том, чтобы я поскорее уходил и не мешал их разговору. Нет сомнений в том, что меня приняли за обыкновенного ученика. Однако я, неторопливо положив ненужный и взяв нужный журнал, в таком же гробовом молчании тактично покинул учительскую.
Впрочем, с родителями приходилось сталкиваться и мне. Мама одного из моих учеников пришла ко мне выяснять, почему ее отпрыск имеет всего одну-единственную оценку по истории — «тройку», тогда как раньше он учился лучше.
— Дело в том, что это оценка за самостоятельную работу… — пояснил я.
— Да, я знаю, — сказала она. — Но не могли бы вы мне показать его работу?.. Я целый день сама готовилась с ним, разбирая каждый вопрос.
Выяснив, что работа ученика была написана на листочке, тогда как большинство пишет их в специальных тетрадочках, я понял, что найти ее уже не удастся, так как я не имею привычки больше недели-другой хранить такие листочки. Объяснив это родительнице, я сказал, что ее сын ни разу не отвечал на уроках.
— Так он говорит, что вы его не спрашиваете, — сказала мама ученика.
— Просто я спрашиваю в основном пожеланию, тех, кто тянет руки.
— Понятно… Но мой сын такой стеснительный, что он редко когда вызывается отвечать… Но я постоянно проверяю то, как он готовится к урокам дома… Не могли бы вы его как-нибудь спросить?
— Да, конечно.
В общем, поговорил я тогда с родительницей хорошо, так что у меня сложились довольно неплохие впечатления от общения с родителями. Извиняясь, что она, быть может, вмешивается в мою педагогическую деятельность, мама предложила мне использовать на уроке такую форму работы, которую я и сам собирался внедрить, а именно — заслушивать специально подготовленные сообщения по теме самих учеников. Время показало, что подобное разнообразие в работе благотворно отразилось на изучении детьми истории.
Как-то в конце года я, запирая на ключ учительскую, собирался пойти посмотреть на концерт, подготовленный нашими школьниками, как столкнулся с двумя родителями, которые хотели узнать о том, какие оценки у их сына выходят в четверти и году. Так как никого из учителей кроме меня поблизости не оказалось, я решил их самостоятельно ознакомить их с содержанием классного журнала.
— А вы, наверное, новый учитель по истории у нашего Коли? — осторожно спросили у меня родители.
— Да, это так, — гордо ответил я.
— Наш сын много рассказывал о вас. Он говорил, что вы самый лучший из учителей, самый добрый…
Безусловно, слышать подобное в свой адрес было очень лестно, хотя я никогда и не стремился к тому, чтобы пользоваться безграничной популярностью у детей. Рассказав об успехах их сына, я простился с родителями и поспешил на концерт, традиционно устраиваемый в конце каждого учебного года.
В зале уже было довольно много народу, так что почти все места были заняты. Здесь можно было заметить не только учеников, но и их родителей. Пробравшись в средину зала, я сел рядом с преподавателем истории, которую я заменял. Что и говорить, выступления детей, которые пели и танцевали, так порадовали меня и моих коллег, что мы в тот момент готовы были обо всем забыть, и лишь радоваться за то, какие все-таки талантливые дети, которых нам довелось воспитывать. Наверное, похожие ощущения возникали и у нас, когда мы были детьми, в те минуты, когда на сцену школьного актового зала поднимались преподаватели и исполняли придуманный ими номер. Без сомнения, подобные мероприятия только усиливают духовную связь между учениками и учителями, превращая их общение друг с другом из формально-официального (на уроке) в более неформальное, открытое, раскрепощенное.
Но учебный год приближался к концу, и для того, чтобы проверить чему же все-таки научились мои ученики, я во всех десяти своих классах решил устроить контрольные работы. Впрочем, в пятых классах (за исключением моего нелюбимого, где подобное мероприятие было бы просто невозможно), я предложил провести проверку знаний в форме игры «Что? Где? Когда?», на что дети тут же согласились. Подобную игру проводил в университете мой преподаватель по истории средних веков, и я решил попробовать подобное в школе, объяснив ребятам заранее правила игры и тематику вопросов. Честно говоря, я даже и не думал, что дети будут так активно участвовать в этой игре. Разбившись на команды, они так рьяно старались ответить на поставленные вопросы, что всего одно-два очка отделяли команду-победительницу от проигравшей команды. Такого знания ребятами дат и событий я даже не встречал на собственных уроках, а желание учеников высказаться с трудом позволяло укладываться нам в рамках одного урока.
Что же касается проведения контрольных работ в остальных классах, то там просто приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не допустить массового списывания. О списывании в 6 «б» я уже говорил выше, но и остальные классы не позволяли мне больше минуты-другой сидеть в стороне за учительским столом.