Собранье пёстрых глав. Том 1

Зато проверка письменных работ оказалась для меня настоящим удовольствием, но вовсе не потому, что выставление оценок является моим хобби, а потому, что дети зачастую писали такое, что я просто не успевал переписывать это в свою тетрадь. Так в пятом классе мне писали об особенностях государственного управления в Афинах:

— в том, что в Афинах жил царь Филипп, или

— в Афинах выбирали главного демократа с помощью камушков.

На вопрос об архитектуре в Древней Греции отвечали:

— архитектура в древней Греции была очень большая, или

— в Греции было много архитектуры.

Памятуя мой рассказ на уроке о том, что о восстании Спартака сохранилось очень мало подлинных исторических сведений, один из пятиклашек написал: «О восстании Спартака не было никакого известия. Это лишь предположение».

На довольно печальные мысли и проведение параллелей с днем сегодняшним навел меня следующий ответ ученика: «Причины восстания Спартака в том, что рабы бедно жили, и правительство не платило зарплату, и народ хотел есть».

Однако подлинным шедевром детского творчества можно считать следующий рассказ:

— Октавиан был приютным сыном Цезаря… Однажды Октавиан и Антоний встретились вместе около Трапани. При разговоре началась война.

В шестом классе дети выдавали подобные «перлы»:

— Батый пошел в Новгород, но по пути он покорил Рязань, Владимир… И когда оставалось чуть-чуть до Новгорода, очень огромное войско стало умирать, стало мало пищи, и он свернул.

— Это была самая жестокая битва за всю историю, поэтому эту битву назвали Ледовое побоище.

— Ягайло заключил контракт с монголо-татарами, чтобы победить русских.

В седьмых классах дети писали более грамотно, но и там можно было встретить нечто подобное: «Екатерина II заговорила против Петра III заговор».

Особенно поразили меня ответы на знание исторических деятелей. Благодаря ученикам «выяснилось», что:

— Александр и Игорь Невские были сыновьями Дмитрия Невского;

— Витовт был митрополитом;

— Рюрик был чингис-ханом, а Витов — князем;

— Ломоносов — главный воевода;

— Болотников — холоп-крепостной, потом стал главным воеводой…

Чем ближе к концу был учебный год, тем чаще дети стали мне задавать один единственный вопрос: буду ли я работать у них на следующий год? Что я мог ответить им? Прекрасно понимая, что работал я с ними хотя и долго (больше трех месяцев), но все же временно, я осознавал, что мне все-таки придется уступить место преподавателю, которого я заменял и который де-факто уже был здоров и полон сил и жизненной энергии. Вместе с тем, я понимал, что работать в школе (даже если и не в этой) я все равно останусь.

На одном из моих последних уроков в том пятом классе, к которому я проявлял меньше всего симпатий, мне даже довелось нарисовать нескольким ребятам рисунки на память по их просьбе (машинки, кораблик и т.д.), благо в изобразительном искусстве я немного смыслю и в свое время даже окончил детскую художественную школу. Дети стали просить, чтоб на следующий год я преподавал у них не только историю, но и рисование.

Выставляя своим ученикам оценки за последнюю четверть и за год, я, чувствуя, что моя работа подходит к концу, тем не мене, вынужден был столкнуться с одним очень серьезным педагогическим препятствием. Мама одной из моих учениц пришла ко мне по поводу того, что ее дочери в четверти выходила «двойка». Взглянув в журнал, я увидел, что у этой ученицы из всех оценок за четверть стоят лишь три одинаковые «двойки», и понял, что повлиять на ситуацию я уже вряд ли смогу.

— Понимаете, у нее по всем предметам за год только «четверки» и «пятерки», поэтому я была просто поражена, что у нее в четверти выходит «два», — негромко сказала родительница.

— Дело в том, что Юля написала контрольную на «два», пересдавать ее не захотела, сама на уроках отвечать не вызывалась, а за те два раза, когда я сам вызывал ее, она не произнесла ни единого слова, — ответил я.

— Не могли бы вы дать ей какое-нибудь задание, чтобы она подготовилась и ответила вам?

— Да, конечно, — сказал я и сообщил несколько наиболее важных тем в учебнике, по которым бы я хотел послушать ее дочь.

В назначенный день после уроков родительница пришла со своей дочерью сдавать мне эти темы. Однако, что бы ни спросил, девочка никак не реагировала на мои вопросы, словно просто боялась со мной разговаривать.

— Юля, не молчи! — говорила ей мама, чуть не плача. — Ну, скажи хоть что-нибудь!

Однако ее дочь продолжала хранить молчание, отвечая на мой вопрос «готовилась ли она?» кивком головы вверх-вниз.

Вошедшая в кабинет ее классный руководитель тоже не могла ничего добиться. Мы просто терялись в догадках, почему же эта пятиклассница, которая хотя и не отличалась особой разговорчивостью, но, тем не менее, общалась с другими преподавателями, наотрез отказывалась разговаривать со мной.

— Юля, может быть тебе проще ответить письменно на вопросы Михаила Витальевича? — спросила девочку классный руководитель.

— Да, — еле слышно пролепетала та.

Недолго думая, я попросил ученицу ответить на два несложных вопроса, но видя, какие затруднения у нее это вызывает, предложил ей просто написать то, о чем она читала к сегодняшнему дню в учебнике. Полчаса мы терпеливо ждали, пока она напишет на листочке несколько ничего не значащих предложений. Прочитав их, я сказал.

— К сожалению, я ничего не могу поделать, но этот ответ не тянет и на «три».

— Что ж, тогда выставляйте в четверти «два», — тяжело вздохнув, подытожила разговор классный руководитель и вышла из кабинета.

Я просто не знал, что и предпринять, когда мама этой ученицы, сидевшая напротив меня за первой партой, принялась рассказывать о том, как им плохо живется, какие психологические трудности вызывает поездка в школу у ее дочери и т. д. и т. п. При этом родительница так разнервничалась, что из ее глаз в два ручья потекли слезы. Все это, впервые увиденное мной, безусловно, не могло не отразиться на моем поведении и я, в конце концов, все же решился поступиться принципами.

— Хорошо, — сказал, наконец, я, выставляя оценки в журнал. — Я ставлю вашей дочери в четверти «четыре», и за год ей выходит также «четыре».

— Спасибо, Михаил Витальевич! Спасибо! — только и произнесла женщина и, недолго думая, забрав свою дочь, поспешила ретироваться.

Вообще же выставление итоговых оценок было непростым делом, особенно для меня, как начинающего учителя. За неделю-другую до педсовета ко мне подошел не один классный руководитель, в чьих классах я вел историю, с просьбой поставить тому или иному ученику оценку выше той, что у него реально выходит. Там, где это можно было сделать, я шел своим коллегам навстречу, но, как правило, после бесед по определенным историческим темам с самими учениками. Но, несмотря на то, что все классные руководители пеклись об отчетности по успеваемости, сам я никого ни о чем не просил. Мне, правда, пришлось обратиться к преподавателю русского языка в подопечном мне классе, с которой у меня были очень сложные отношения, с тем, чтобы она выставила, наконец, итоговые оценки некоторым учащимся, что та сделала буквально за день до педсовета, но это была просьба совершенно другого рода.

На следующий день в школе был назначен педсовет по итогам учебного года. В этот день учителя суетились как никогда более, и немудрено, ведь к педсовету у всех учащихся уже должны были стоять четвертные и годовые оценки. Не спеша педагоги собирались в одном из школьных кабинетов, занимая места. Впервые в работе педсовета предстояло принять участие и мне. По пути к кабинету я встретил классного руководителя того класса, ученице которой я накануне поставил вместо «двойки» «четверку».

— Послушайте, — удивленно сказала она мне. — Неужели вы поставили ей «четыре»?

— Да, ответил я. — Ее мать вчера расплакалась прямо у меня на глазах, и я просто не знал, что делать…

— Поставили бы тогда «три».

— Если бы я поставил «три» в четверти, то за год бы выходила только «тройка», а ведь по всем остальным предметам, кроме моего, у нее лишь «четверки» и «пятерки».

— Да-а, — протянула коллега, едва заметно пожав плечами, точно хотела этим сказать, что я волен поступать по своему усмотрению, и пошла дальше.

Педсовет начался с небольшим опозданием, и я, сидя за одной партой со своей бывшей классной руководительницей, принялся слушать вступительную речь завуча. Мне было несколько неловко присутствовать на мероприятии чисто учительском, о котором ученики знали только понаслышке, тем более что вокруг меня сидели все те, у кого я не так давно учился сам. Я был готов увидеть и услышать здесь много нового, но то, свидетелем чего я в тот день явился, просто превзошло все мои ожидания.

Учителя сидели за партами словно дети, постоянно разговаривали между собой, и завучу, открывшему педсовет, приходилось то и дело персонально обращаться к ним по имени-отчеству с просьбой не разговаривать. Между парт частенько мелькали классные журналы, в которые прямо на педсовете выставлялись спорные четвертные и годовые оценки по некоторым ученикам. Одна из молодых учителей начальных классов показывала своим коллегам музыкальную открытку, мелодия которой, раздававшаяся по всему кабинету, прервала речь завуча. Молодая учительница терялась в догадках, откуда это льется такая музыка, но окружавшие ее коллеги тут же разъяснили, что это открытка музыкальная и ее нужно немедленно закрыть.

Вскоре появилась директор школы, которую не раз отрывали от участия в педсовете настойчивые звонки из роно. Впрочем, директор была не последней, так как за ней еще подходили припозднившиеся учителя, которым в кабинете просто не находилось стула, чтобы сесть. После вступительных речей начали вставать из-за парт и оглашать отчеты по успеваемости своих классов классные руководители, в том числе, и я. Закончив свое выступление, я сел на место, услышав позади себя одобрительные голоса коллег о том, что я хорошо справился с этой работой. Убедиться в этом меня заставило выступление одной пожилой учительницы, которая путаясь и отступая от плана отчета, стала говорить об успеваемости своего класса.

— Вот уже сорок пять лет в школе, а до сих пор не может научиться делать отчет, — в сердцах произнесла моя соседка.

Когда речь зашла о переводе учащихся седьмых классов (в двух из которых преподавал я) в специализированные восьмые, среди учителей развернулась нешуточная дискуссия. Сначала директор школы заявила о том, что решение о переводе конкретных учащихся в тот или иной класс будет приниматься коллегиально, поскольку одна из учителей обвинила ее в том, что перевод семиклассников производится по блату. Упомянутый директором педагог тут же вступила в словесную перепалку, отрицая подобные заявления. После педсовета я встретил ее в учительской, где она негодовала от того, что директор обвинила ее при всем коллективе в том, чего она никогда не говорила. После этого учителя приступили к обсуждению кандидатур тех, кого и в какой класс следует перевести, однако коллеги проявили в этом вопросе пассивность, что вызвало недовольство у администрации школы.

— Но мы же не знаем этих учеников, — выразила общее мнение одна из преподавателей. — Пускай высказываются и голосуют лишь те, кто ведет у них предметы.

Предложение было принято, и дело пошло на лад. Я в обсуждении кандидатур участия не принимал, так как чувствовал себя неуверенно, однако в голосовании участвовал, ибо знал о каком учащемся конкретно идет речь и просто не мог проигнорировать его желание попасть в тот или иной специализированный класс.

Последним в повестке дня был вопрос о неуспевающих учащихся. И здесь-то в очередной раз была продемонстрирована вся сущность системы выставления оценок. Преподаватели открыто говорили о том, что такому-то и такому-то ученику можно «нарисовать» (как они выразились) «троечку», а такому-то — нельзя, одного можно оставить на второй год, а с другим впору вести разговор об отчислении. После того, как было принято коллективное решение «нарисовать» «тройки» одному из учеников, послышалась одинокая реплика преподавателя по истории:

— Но ведь у меня в трех четвертях у него уже стоят «двойки».

— Ничего, — посоветовали ей из президиума. — Переправите в журнале на «тройки».

— Это ж сколько переправлять придется, — покачала головой педагог.

Среди учеников оказался и такой, кто за год получил у меня отметку «неаттестованный» (что приравнивалось к «двойке»).

— Михаил Витальевич! Может быть, вы «нарисуете» ему «три»? — спросила меня классный руководитель.

— Я бы рад, но это совершенно невозможно, — отвечал я. — Этот ученик был всего на двух моих уроках, но и на тех ничего не делал… К тому же в I и II четвертях, до меня, он также был неаттестован.

Меня поддержали и некоторые мои коллеги, у кого этот ученик также был неаттестован, и педсовет решил оставить ученика «на осень», хотя и не вполне ясно было, с кем он будет летом заниматься по истории.

По завершении педсовета ко мне подошла моя бывшая преподаватель немецкого языка.

— Ну, как тебе педсовет? — осторожно спросила она.

— Да, ничего… Нормально, — туманно отвечал я, не зная, что и сказать, так как был под впечатлением от всего увиденного и услышанного.

На следующий день я сидел в учительской и работал с классным журналом, готовя его к сдаче, когда в дверях показалась мама той ученицы, которой я вместо «двойки» поставил «четверку».

— Михаил Витальевич! Можно вас на минутку? — спросила она.

Я догадался, зачем эта женщина пришла ко мне, но, тем не менее, вышел вслед за ней в коридор.

— Спасибо за то, что вы сделали для моей дочери! — трогательно сказала она, протягивая мне пакет. — Возьмите, пожалуйста! Это вам.

— Ну что вы! Я не могу от вас ничего взять, — пролепетал я.

— Возьмите, я прошу вас! — настаивала женщина и, видя мое бездействие, добавила. — Я не уйду, пока вы не возьмете это.

— Я не могу… — начал было я, но настойчивая посетительница буквально всучила мне в руки пакет и тут же поспешила удалиться.

В пакете оказалась бутылка хорошего коньяка.

«Неужели это взятка? — в ужасе подумал я. — Неужели я докатился до того, что стал брать взятки».

Работать с журналом после всего происшедшего у меня не было больше сил, и я, заметно волнуясь, отправился в свой кабинет с тем, чтобы одеться и как можно скорее отправиться домой.

«До чего порой доходят люди, — думал я. — Неужели не понятно, что я поставил оценку не ради того, чтобы за это что-то получить, а от чистого сердца?.. И почему все это произошло со мной, в последние дни моей работы?»

В кабинете я встретил свою коллегу, с которой я часто разговаривал, и после некоторого колебания поделился с ней тем, что только что произошло. Моя собеседница постаралась успокоить меня рассказами о том, что на самом деле является взяткой, а что подарком, какие подарки получает она сама и какие взятки берет одна из известных мне преподавателей школы, а также о педагогическом такте другой ее коллеги, которая, недолго думая, пересказала одной ученице то, что говорила о ней моя собеседница в узком кругу своих коллег. В порыве откровенности я узнал столько удивительного и непонятного для меня, что не шло ни в какое сравнение с тайнами педсовета, и на фоне чего моя проблема выглядела ничего не значащим пустяком.

Дома меня пытались успокоить родители. Вместе с ними мы пришли к выводу, что я получил подарок, а не взятку, так как при взятке заранее оговаривается, что и за совершение чего будет получено в качестве платы. Здесь же ничего подобного не было. Впрочем, я решил, что подобную практику не следует повторять, и в будущем решительно противодействовать ей.

Спустя несколько дней я пришел в школу в последний раз в том учебном году. На торжественную линейку, по традиции проводившейся отдельно для учащихся 5—7 классов, то есть второй смены, в актовом зале. Здесь уже было столько народу, что просто яблоку негде было упасть. Я постоял в дверях, оценивая, куда бы мне можно было сесть и, привлекая тем самым вниманием своих учеников, приглашавших весть именно с ними, как заметил зовущий к себе жест завуча, одиноко сидевшей в первом ряду. Пробравшись сквозь плотные ряды учеников в первый ряд, я оказался возле завуча.

— Садитесь, Михаил Витальевич, с нами, — весело сказала она. — Это у нас места для почетных гостей.

Все то время, пока мы ожидали начала линейки, на сцене за декорациями и занавесом готовились к спектаклю семиклассницы — будущие ученицы восьмого класса с театральным уклоном. Заметив меня, они так этому образовались, что практически выдали свое инкогнито и долго еще не могли прийти в себя. Наконец, в зал вошла директор школы, и линейка началась.

Директор традиционно выступила с пространной речью об итогах очередного учебного года и, отметив лучших учащихся, под аплодисменты села рядом со мной и завучем. Сразу после нее выступила организатор внеклассной работы в школе со словами.

— Дорогие ребята! Все вы знаете, что в этом учебном году в нашей школе преподавал историю молодой учитель Михаил Витальевич. Поблагодарим же его за эту нелегкую, но важную работу!

Встав и слегка поклонившись детям, я получил из рук организатора в подарок книгу и открытку с пожеланиями директора от имени своих коллег, в то время как ученики бурно аплодировали мне. Не скажу, что я тщеславен, но такой овации в этом зале я еще никогда не слышал, тем более в свой адрес, а потому был потрясен этим до глубины души. Мне показалось, что в тот момент в зале не было ни одного человека, который бы ни аплодировал мне и не выкрикивал одобрительные возгласы. Это было поистине незабываемо и трогательно, учитывая то, что я никогда не пытался добиться расположения к себе детей при помощи оценок, свидетельством чему последнее отчасти и является.

Вслед за этим начался спектакль, в котором дети проявили себя с лучшей стороны, и я был рад, что именно им было суждено обучаться далее в классе с театральным уклоном. После спектакля ученики дружно встали с мест и направились по кабинетам для проведения классных часов. Несколько шестиклассников вновь атаковали меня вопросом, буду ли я вести у них историю в следующем году. Тут же меня обступили и ученики, подарившие мне цветы, чем я был также очень тронут. С охапкой цветов я и спустился в свой класс, где уже собрались все ученики и родители-активисты вместе с педагогом, которого я заменял.

Не занимая своими речами слишком много времени, я, одухотворенный благодарностью учеников, поспешил уступить место прежнему классному руководителю.

— А… цветы мне здесь оставлять или же брать с собой? — спросил я перед уходом у своей коллеги.

— Конечно же, с собой, — ответила она. — Это же тебе подарили их дети.

Простившись с учениками своего класса, я жарким майским деньком отправился домой, неся в руках охапку разноцветных пионов. Прохожие оборачивались на меня, и вряд ли кто из них подозревал, что все это было наградой за ту работу, которую я на протяжении трех с лишним месяцев делал в самой обыкновенной школе. В полупустом троллейбусе, на котором я возвращался домой, единственным, кто, в конце концов, не сдержал свое любопытство, была кондуктор средних лет, спросившая меня, несмотря на то, что я предъявил проездной билет для студентов.

— Это, наверное, цветы учителям на выпускной?

— Нет… Это мне подарили дети в школе, — ответил я.

— В школе? Неужели такой молодой и уже преподаешь?

— Да.

— Наверное, классе в первом?

— Почему же? В пятых, шестых и седьмых.

— Надо же!.. Вот молодец! Вот молодец! — прошептала кондуктор.

А я, переполняемый самыми светлыми чувствами, вышел из троллейбуса и направился домой, понимая, что со школой теперь я уже не расстанусь никогда.

июнь 1998 г. — январь 1999 г. г. Калининград

По велению сердца

(роман-эпопея)

Глава I. Судный день

В жизни есть одно несомненное счастье — жить для другого.

Л. Н. Толстой

Зима 18… г. выдалась на редкость суровой. Мороз сковывал буквально все, что попадалось ему на пути: скрючившиеся деревья, заснеженные дома, русло широкой реки, отделявшей город от королевского парка и даже оказавшихся на улице случайных прохожих, походивших более на замерзшие статуи. Проехать по городу можно было не иначе как на санях, не говоря уже о том, что все дороги, ведущие к столице, были занесены, а движение и связь парализованы. На борьбу со стихией по приказу короля были брошены войска, расчищавшие дороги, собиравшие топливо и разводившие на улицах костры, а заодно и следившие за порядком, ибо недовольство населения росло с каждым днем. Впрочем, присутствие солдат и офицеров лишь подливало масла в огонь, поскольку в домах большинства горожан царили холод и голод, кормить такую свору было нечем, а потому останавливавшиеся на постой войска порою прибегали к откровенному грабежу.

Эпоха правления Льва XVII, короля Полении, началась восемь лет тому назад. Однако и за это короткое время самовлюбленный монарх смог загубить все, или почти все, что с таким трудом создавал его покойный отец. Окружив себя камарильей одиозных дворян-консерваторов, он потерял доверие не только в народе, но и в среде прогрессивной буржуазии и дворянства. При Льве XVII международный авторитет Полении падал прямо на глазах, а ее государственный долг возрос в десятки раз. «Ничего, Поления — страна богатая, на наш век хватит» — любил говаривать монарх своему окружению. Безусловно, попытки спасти отечество от надвигавшегося краха предпринимались многими, но несколько неудачных покушений на короля лишь подтолкнули последнего в объятия военной элиты, которая теперь всем и заправляла.

В одно из морозных февральских воскресений государь решил устроить премьеру спектакля в Королевском театре, чтобы продемонстрировать свое единство со столичной аристократией и интеллигенцией. По всему городу были расклеены афиши о новой трагедии, одно название которой — «Судный день» — вызывало иронию в устах просвещенных граждан. Монарх лично составлял репертуар Королевского театра, считая себя непревзойденным знатоком искусств, а потому никакие увещевания придворных на него не подействовали. Было объявлено, что все средства, собранные от этого спектакля, пойдут на нужды бедствующих горожан. Однако мало кто сомневался в том, что и на этот раз деньги осядут в карманах изрядно поиздержавшегося короля, ведь куда делись средства от предыдущих подобных акций, не было известно никому.

К семи часам вечера в театр стали съезжаться зрители, в большинстве своем столичное дворянство, крупная буржуазия, городская интеллигенция и офицерство. Толпы недовольного народа, желавшего получить причитающиеся им деньги, окружили здание Королевского театра, пытались сорвать спектакль, но министр внутренних дел, фаворит короля герцог де Орланд успел вывести на Театральную площадь войска. Отрядам пехоты и кавалерии с трудом удавалось сдерживать натиск горожан.

Громкие возгласы и ропот в толпе известили о прибытии монарха. Королевские сани, едва протиснувшись сквозь толпу, остановились у парадного подъезда. Красная бархатная дорожка вела прямо к дверям. Государь в синем военном мундире, украшенным алой перевязью и множеством орденов, с накинутой на плечи шубой, под руку со своей супругой торжественно поднялся по ступенькам в окружении бравых офицеров охраны. Вслед королю из толпы раздались недовольные возгласы. Но Лев XVII с сияющей улыбкой на лице, казалось, их не замечал. Его жизнь, действительно, была далека от жизни остальных граждан, но в этот момент монарх походил более на игрока, пытавшегося сохранить хорошую мину при плохой игре.

Тем временем, в зале все места уже были заняты публикой. По традиции партер принадлежал столичной интеллигенции, молодежи и младшим офицерам, в амфитеатре расположились буржуазия и городские власти, а в ложах сидело исключительно дворянство. В зале стоял невообразимый шум, пока, наконец, в главной ложе второго яруса не появилась королевская чета. Шумя сиденьями кресел, публика встала, чтобы поприветствовать своего монарха, однако большая часть молодежи и интеллигенции делали это демонстративно медленно. Но было ли это приветствием, когда в зале воцарилась гробовая тишина и лишь робкие возгласы «Браво! Да здравствует король!» и жидкие аплодисменты пытались ее нарушить? Скорее это походило на минуту молчания по тому времени, которое безвозвратно ушло.