Проникая в Маат. Правдивый взгляд на религию Египта

Недопустимо и даже в какой-то мере преступно будет думать, что формат возникновения египетского государства породил в людях долины Нила желание «придумать» для себя религиозные концепции для того, чтобы было проще жить.

Не является мировоззрение древних египтян и плодом деятельности жреческих элит, стремящихся разработать способ для удержания в своих руках власти над развивающейся страной.

Религию вообще никто и никогда не придумывает в бытовом смысле этого слова. Более того, Египет принципиально выделяется даже из тех соседних моделей, которые представляются нам более-менее привычными.

У людей, живших посреди гигантской пустыни по обе стороны подающей жизнь реки, сама религиозно-космическая модель мира породила форму государства, нуждающегося в ежедневном священном управлении.

Услышав наш вопрос: «Если фигура фараона сакральна, то зачем всю власть концентрировать в руках лишь одного человека?», Сети, скорее всего, растерялся бы и, подумав немного, задал бы встречный вопрос: «Но кто тогда будет ограждать Дом Ка Птаха от Дешрет?». Мы уже несколько раз слышали эти слова и попросим фараона разъяснить их значение.

Первый термин напрямую связан с осознанием у египтян священности собственной страны и дополняет обозначения «Кемет» и «Та-уи». Кстати говоря, именно термин Дом Ка Птаха повлиял на возникновение известного нам слова «Египет»13.

Сети старается объяснить подлинную природу своей власти. С политической точки зрения он никогда не правил в одиночку, будучи постоянно окружённым сложной бюрократической системой, состоящей из многоуровневой иерархии чиновников, храмовых администраций и дворцового аппарата14. Однако никто из них не был воплощением Хора на земле.

На этом месте мне очень хотелось бы предостеречь читателя от уклонения в ложную эзотерику и сказочность. А также отметить, что сложная терминология перестаёт казаться таковой, если последовательно проникать в суть вещей. Хор на земле и Дом Ка Птаха связаны теснейшим образом.

Каждый из нас может вспомнить бога Хора, изображения которого, являющие человека с головой сокола, были одними из самых старых и самых популярных в древнем Египте. В низкой теологии Хора можно назвать богом неба и царской власти; первым фараоном. Однако в теологии высокой за этой иконографией скрывается божественная царственная метафизика, побеждающая анархию.

Хор мыслился как божественная модель правильного мироустройства: законный порядок, торжествующий над хаосом, а потому фараон, восседающий на своём престоле, есть буквально земная инкарнация Хора, удерживающая космос, неотделимый от всей Кемет.

По этой причине история древнего царского Египта уже много веков разделяется на многочисленные династии. Переход священной власти от одного фараона к другому происходил не столько по факту кровного родства, сколько благодаря сложной мистерии коронации, в результате которой человек становился Хором. Нередко на престол восходили люди, не имевшие никакого отношения к «голубой крови», и становились, тем не менее, законными царями, основателями собственной династии.

Завершение одного династического периода и переход к другому отнюдь не всегда означали внутреннюю смуту и утрату государственности. Таковые мыслились сугубо политически. Сколько бы кланов ни враждовало между собой — все они были заинтересованы в скорейшем воцарении Хора. Это был в прямом смысле слова вопрос выживания. Выживания метафизического.

Люди спасались в своём царе!

Одним из важнейших символов Египта (который, кстати, практически всегда наблюдается у Хора) считалась двойная корона царя-владыки двух земель. Она состояла из белого головного убора, символизирующего Верхний Египет, обрамлённого красной короной, олицетворяющей Нижний Египет.

В мировоззрении древних голова являлась сакральным средоточием личности, через которое обнаруживали себя разум, достоинство и связь человека с космическим порядком. Венчая голову фараона, Пшент образовывал единую метафизическую вселенную, которую удерживал божественный разум Хора. И это не просто символизм. Государство и космос подчинялись одному и тому же порядку15. Царь поддерживал существование мира.

Барельеф с изображением бога Хора

Храмовая стена эпохи Нового царства

Реализация власти Хора в царстве двух земель для египетского сознания оказывается не просто политической пропагандой с элементами религиозности, а представляет собой объективную реальность ввиду священности самой этой земли.

Мы уже неоднократно останавливались на этом принципиально важном тезисе, разбирая термины «Кемет» и «Та-уи», однако в своей речи Сети I ещё больше расширил для нас горизонт познаваемого, назвав Египет Домом Ка Птаха.

Для того чтобы пояснить всю сложность данной категории, мне хотелось бы сказать несколько предварительных слов о концепции Ка. На данном этапе подробно говорить об этой фундаментальной составляющей религиозной антропологии кажется преждевременным. В противном случае это приведёт к путанице, и мы утратим нить единого стройного повествования.

Скажем только, что «Ка» многие поверхностно и легкомысленно отождествляют с душой, однако это далеко не так. В сущности, речь идёт о некоей жизненной энергии и экзистенциальной силе, делающей существо живым.

Уверенно можно говорить о наличии Ка у людей, царя и даже богов. В определённом контексте этот перечень можно расширить до некоторых животных (в основном священных) и даже до сакральных объектов. В любом случае, для нашего разговора это не имеет особой важности, поскольку Птах, безусловно, Ка обладал.

Мы уже говорили, что ещё до объединения двух земель город Мемфис считался центральным местом культа бога Птаха. Ранние представления о божественном мире отводили ему роль покровителя ремёсел, но когда после объединения Верхнего и Нижнего Египта Мемфис оказался фактически центром царской государственности, мемфисское богословие значительно расширило его роль. Это вполне понятно. Ремесло есть то, чем человек зарабатывает себе на хлеб, фактически поддерживая своё существование. Именно этот аспект и стал основополагающим в более поздних вариациях культа Птаха.

Таким образом, термин «Дом Ка Птаха» означает не примитивное «домик для души бога», но священное место присутствия божества и, если угодно, место поддержания его сакральной силы. Уместно вспомнить здесь один из основных тезисов египтологии: люди не разделяли физику и метафизику. По точному замечанию чешского египтолога Ярослава Чёрного, священное всегда присутствовало в повседневной реальности египтянина16.

Для Сети его страна — это не область административного владения, а святая земля, неотделимая от неба. Абсолютная власть царя заключалась не только в тех аспектах, в которых современный человек понимает монархию, но прежде всего в постоянном ограждении Дома Ка Птаха от Дешрéт.

Этим словом Сети описал бы ту самую пустыню, лежащую по обе стороны от дельты Нила. Дешрет для него — это реалия хаоса, распада и разрушения; это не столько географическая, сколько космологическая область. Полагаю, читатель уже понял, что именно в таких категориях мыслили люди древнего Египта.

Однако важно понимать: для фараона Дешрет не является «земным проявлением ада». Такая концепция была бы сильно пропитана европейским оккультизмом. Сети — не враг Дешрет. Он не считает пустыню абсолютным злом. Без неё этот мир тоже невозможен, как и без Кемет. Пустыня необходима миру так же, как необходим Нил. Опасность крылась не в существовании Дешрет, а в нарушении границы между двумя началами. Священная цель фараона-Хора заключается именно в предотвращении проникновения Дешрет внутрь Кемет. По этой причине видимое на земле воспринималось сугубо сакрально, если не сказать сакраментально, а ежегодный разлив Нила приковывал к себе внимание всех, от крестьян до жрецов.

Проникновение засухи в плодородную землю воспринималось отнюдь не как результат климатических и гидрологических процессов, но как разрушение порядка, повреждение космоса и кризис всей цивилизации. Интересно отметить, что около 2200 г. до н. э. Египет столкнулся с серией экстремально низких разливов реки, что совпало с распадом централизованной власти17.

Священные мистерии, связанные с разливом Нила, являлись одними из ключевых в корпусе всех сакральных церемоний в жизни фараона и в значительной степени были связаны со своеобразным «обновлением божественной легитимности» царя. Ритуалы обновления царской власти показывали не только народу, но всему генезису — фараон есть «гарант» плодородия и правильного течения как Нила, так и бытия.

А гарант может быть только один. Это Пэр-Ао, Великий Дом, Хор, управляющий порядком на земле.

Изображение Сети I, участвующего в ритуале плодородия

Копия барельефа храма в Карнаке

Продолжая погружаться вместе с фараоном Сети в загадочные тайны его мира, мы вновь и вновь обращаемся к его сложной титулатуре. Нельзя не заметить, что царь многократно упоминает о себе как о Менмаатра; Хоре, воссиявшем в Маат; утверждающем Маат в Кемет.

Наш следующий вопрос к царю мы могли бы сформулировать так: «В твоих титулах мы слышим слово „Маат“. Из наших книг и учебников мы знаем, что это имя богини правды. Почему она важна?».

Без ложного преувеличения можно утверждать, что, едва услышав это, Сети посмотрел бы на нас с тревожным непониманием. Для его сознания человек, задающий такие вопросы, подобен даже не ребенку, но кому-то принципиально оторванному от реальности. Всё дело в том, что Маат — это не богиня в том смысле, в каком древние греки понимали Фемиду. Маат есть фундаментальная константа бытия. Простительно будет сказать и громче: Маат — это всё.

Действительно, египетская иконография изображает Маат в виде женщины, чьи волосы украшает перо. Однако читатель, вероятно, уже стал понимать, что египетское осознание божественной реальности было гораздо глубже топорного восприятия в духе: «Это такой-то бог. Он отвечает вот за это». Женщина с пером в данном ключе — это не героиня мифа или сказки, а персонификация принципа правильного устройства реальности.

Здесь я хотел бы обратить внимание на то, что теперь более-менее становится понятным. Читающий эту книгу уже проникает в Маат. Данной константе нельзя отвести место в одной из глав среди прочих составляющих египетского мировоззрения. Строго говоря, Маат и константой-то называть не вполне корректно. Равно как некорректно будет давать ей какое-то одно жёсткое определение.

Перед нами священный божественный закон, порядок, истина, мера, равновесие между миром небесным и человеческим, между царём и народом, между землёй, Нилом, храмами и загробным состоянием.

Рассказывая о Маат, Сети, который уже успел познакомиться с нами, пытается оградить наше современное мышление от соблазна упростить вселенский принцип до известной нам категории морали. Фараон уверяет, что его народ знает о необходимости «быть хорошими людьми», однако не упрощает данную идею, превращая её в своеобразный кодекс добродетели.

Праведная жизнь также является частью космического порядка, ведь солгать — значит нарушить меру; украсть — значит изменить порядок жизни другого, что неминуемо повлияет на загробную участь; не исполнить культ и не принести жертву богам — значит навлечь засуху, а это уже прямое вхождение Дешрет в священный Кемет, и экзистенциальные последствия этого могут быть ужасными. Перед нами не разные регистры. Всё это — сакральный узел единой Маат.

Она не существует отдельно или «где-то там», но должна постоянно поддерживаться, будучи невероятно сложной, тонкой и хрупкой. Именно отсюда проистекает главная метафизическая роль фараона, выраженная в его титулах. Он не просто правитель, призванный к справедливости. Он — Хор, воссиявший в Маат — божественный «гарант» космологического порядка, сияющий в вечном законе истины.

Имена царей древнего Египта, которыми оперируют учёные, отделяя эпохи и указывая на конкретные хронологические аспекты истории, на самом деле не были так популярны среди самих египтян. Гораздо большее значение имело тронное имя фараона, которое он получал при коронации. На вопрос: «Как твоё имя?» Сети в первую очередь назвался бы именно тронным наречением — Менмаатра.

Для египтянина это не просто красивое имя. Это политико-космическая декларация. Многие фараоны Египта брали себе имена, в той или иной мере указывающие на верховенство божественного порядка, который отныне они были призваны утверждать.

Аменхотеп III именовал себя «Небмаатра» (Господствующий Порядок Ра); сын и преемник нашего главного героя, один из самых могущественных и влиятельных фараонов Египта Рамзес II назвался «Усермаатра» (Могущественный Порядок Ра); имя же фараона Сети I можно перевести как «Утверждён Порядок Ра».

Заметим, что все имена также содержат в себе и имя одного из главнейших божеств Египта — солнечного Ра, что только усиливает значение вселенского порядка, единого для мира и космоса. Фараон не избирает себе имя ради красивой поэзии, но заявляет, что через него проявляется правильность мира: царство двух земель находится в равновесии, хаос не проникает внутрь Кемет, даже солнечный порядок удерживается благодаря царю. Я бы позволил себе сказать даже больше: через царя Маат становится видимой.

Кто ещё из живущих способен гарантировать такое? Визирь? Военачальник? Будь они хоть трижды образованными и опытными в своих делах, никто из них не имеет власти Хора — сакральной силы утверждать космический порядок Великого Солнца, изливающийся в каждый уголок святой земли и проникающий даже глубже: в людей, в живые существа, в растения, в воздух.

Теперь те замысловатые конструкции, которые произнёс нам Сети, уже не кажутся избыточным пафосом. Погрузившись немного в мышление египтян, мы можем интерпретировать презентационную речь нашего фараона. Он словно сказал: «Царь? Цари правят хеттами и касситами. Я тот, кто управляет вселенским порядком Великого Солнца, божественного неба и святой земли. Я тот, кто спасает вас от хаоса». И это отнюдь не было похвальбой.

Многие дошедшие до нас фрески и барельефы изображают фараонов, исполняющих различные ритуалы и держащих в руках маленькую фигурку сидящей женщины, укутанной в пелены. Это Маат. Иконография как бы доносила до зрителя одну из главных идей египетской космологии: царь приносит Маат богу. Это не было красивой аллегорией. Это квинтэссенция царской функции: фараон возвращает богам сам принцип правильного мира.

Мне очень бы хотелось здесь донести до читателя идею, являющуюся на данном этапе ключевой. К сожалению, многие авторы книг и учебников по истории и религии Египта описывают ложный принцип, называя Маат богиней правды. Однако фараон не верил в Маат как в некое «частное лицо», царь был её институциональным носителем. Пекарь мог жить по Маат: честно мерить зерно, не воровать, не обижать слабого, исполнять семейные и общинные обязанности. Но фараон должен был не просто жить по Маат, а обеспечивать её как космическо-государственный режим. Поэтому вера пекаря и вера Сети — не «две разные религии», но два разных уровня участия в одной религиозной реальности. И, услышав это утверждение, наш царь несомненно одобряюще бы кивнул.

Даже если следовать низкой теологии и представить, что рядовой египтянин считал Маат богиней правды, то в любом случае слово это кажется совершенно неподходящим. Гораздо лучше в такую концепцию вписывается термин «истина», поскольку речь идёт не о простом моральном соответствии слов и дел. Для египтян истина — это в первую очередь не то, что вписывается в общепринятые представления, но то, что находится на положенном месте в сложной иерархии Вселенной. Как отмечает немецкий египтолог Ян Ассман: «Маат — это связанность мира»18.

Подобная концепция принципиально влияла даже на древнеегипетское судопроизводство. Право этих людей нельзя было сравнивать с обычным светским законом. Скорее, оно больше напоминало современный мусульманский шариат, однако многократно превосходило его по метафизической глубине.

Египетский судья — это не тот человек, который должен применять установленную законом норму к конкретному лицу, а тот, кто обязан восстановить правильность. Визирь, чиновник, писец — все они должны были быть проводниками Маат. Поэтому неправедный суд для египетского сознания есть не просто административная ошибка, а повреждение самого основания мира, имеющее последствия в мире загробном.

Мы ещё скажем подробно об этой сложнейшей составляющей древнеегипетской религии несколько позже. Сейчас же отметим, что в загробной сфере Маат получает знаменитое выражение в сцене взвешивания сердца на весах суда. В данном случае мы снова сталкиваемся с многоуровневой египетской иконографией, указывающей на то, что умерший человек должен стать Маá-херу́, то есть быть не просто оправданным в юридическом смысле и даже не помилованным в смысле религиозном. Но его слово, сердце и жизнь должны оказаться совместимыми с Маат.

Поэтому повторим здесь то, что уже сказали в начале нашего разговора о божественном порядке: Маат — это вообще всё. И это всё совсем не обязано существовать стабильно.

Изображение Маат

Копия фрески из царской гробницы