Подпись свидетеля

Глава 8

К одиннадцати утра в комнате для свиданий было душно, потому что окно в ней не открывалось с позапрошлого ремонта, а вентиляция работала так, как работает вентиляция в зданиях, построенных до революции: то есть никак.

Пётр Гущин сел напротив, и Матвей в первый раз увидел его без удивления. Большой человек в чёрном, с руками, которые он держал на столе всё свидание, как держат руки люди, привыкшие к работе и не привыкшие к разговорам.

— Здравствуйте, Пётр Ильич.

— Здравствуйте.

— Я был в усадьбе. — Матвей раскрыл блокнот, не глядя в него. — Ремонт остановили. Илья Борисович распорядился.

— Это его право, — сказал Гущин.

— Он распоряжается как хозяин.

— Он и есть хозяин. Пока.

— Он хочет закрыть похороны быстро и без венков.

— Это его мать. — Гущин чуть пожал плечами. — Ему решать.

Матвей помолчал. Он уже понял, что человек напротив не будет спорить ни о наследстве, ни о ремонте, ни о венках, и что все его крючки здесь не ловят.

— Меня в дом не пускают, — сказал Матвей. — Ни в усадьбу без следователя, ни в бумаги без прокурора. Но я был в другом месте. В смотрительском доме.

Руки Гущина на секунду перестали быть руками: он прижал их к столу и снова отпустил. Это было первое движение за два свидания, которое он не смог удержать.

— Ключ за водостоком, — сказал Матвей. — Вы его там держите двадцать лет?

— Тридцать.

— Я вошёл. — Он не извинялся. — Я был в вашей комнате, в вашей кухне и в третьей комнате, за щеколдой.

— Зачем.

— Затем, что должен понять, кого защищаю.

— Ну и поняли?

— Понял, — сказал Матвей. — Что вы не убивали.

Тишина. За стеной кто-то прошёл — три шага туда, три обратно, как и в прошлый раз; Матвей начал подозревать, что там просто ходит человек с бессонницей.

— Это вам следователь сказал? — спросил Гущин.

— Это сказала комната, в которой двадцать лет вытирают пыль.

Гущин смотрел на него, и в этом взгляде не было благодарности. Не было вообще ничего, что Матвей ожидал увидеть: ни облегчения, ни испуга, ни злости. Только очень старую, очень усталую оценку — как он оценил бы прочность балки, которую надо менять.

— Вы её трогали? — спросил он.

— Нет.

— Стол?

— Ладонью. Вот так. — Матвей положил руку на стол и поднял.

— Больше не трогайте, — сказал Гущин. — Ничего там не трогайте. Это моя.

— Ваша комната? Или её?

— Её.

Он произнёс это слово коротко, как произносят то, что нельзя произносить вслух, и Матвей понял, что впервые за два дня услышал от этого человека настоящий звук.

— Пётр Ильич. — Он подался вперёд. — Кто ещё заходит в тот дом?

— Никто.

— За щеколдой лежали бинты и перекись. Чек от тринадцатого августа, семнадцать сорок. Вы в райцентре тринадцатого не были, потому что вас туда не пустят до сих пор.

— Это мои бинты, — сказал Гущин.

— Зачем вам бинты.

— Руки. — Он показал их: ладони в белых трещинах, как старая штукатурка. — С августа по октябрь хуже всего. Резиновые перчатки не помогают.

— И вы держите их в запертой комнате дочери?

— Они там лежали, — сказал Гущин. — Я их туда не носил.

— А кто?

Он не ответил. Он смотрел в стол, и Матвей видел, как в этом большом человеке идёт та самая работа, которая идёт в людях, когда они решают: сказать или не сказать. И он видел, что решится не в его пользу.

— Пётр Ильич, — сказал Матвей. — Я вас не тороплю. Я приеду ещё. Но вы должны меня понять: если в тот дом ходит кто-то ещё, я найду это сам. Только тогда я найду это в материалах дела, и найду это там как версию — а не как то, что вы мне сказали.

Гущин поднял глаза.

— А вы бы сказали?

— Не знаю, — честно ответил Матвей.

Впервые за разговор Гущин посмотрел на него без оценки.

— Хорошо, что не знаете, — сказал он.

Конвоир стоял в дверях, поглядывая на часы. До конца свидания оставалось шесть минут.

— Ещё одно, — сказал Матвей. — Вы двадцать лет ходили в лес. Я видел след на тропинке: он протоптан до самой дальней просеки, где ничего нет. Что там?

Гущин молчал долго. Потом сказал:

— Там сухо.

— И всё?

— Там сухо, — повторил он. — Я в первый год хотел поставить. Камень. Но у неё отца на кладбище не было, они оба под усадьбой, а девочку я не мог туда. Она реки боялась. Она всегда, с трёх лет, боялась воды, а он говорил: ребёнку надо купаться. — Он говорил ровно, глядя в стол, будто перечислял, что делал в огороде. — Двадцать лет. Каждую неделю. Я там лопату втыкал, чтобы земля была мягкая.

— Кто-нибудь знает?

— Никто.

— И вы никогда не рассказывали?

— Нечего рассказывать, — сказал Гущин.

Он встал, не дожидаясь конвоира, как и в прошлый раз, и это выглядело ещё более неверным, чем в первый: человек такого роста и такого веса не должен подниматься так быстро. У двери он остановился.

— Я её уже хоронил, — сказал он в сторону, ни к кому, но так, что стало ясно: это адресовано Матвею. — Дважды хоронить нельзя.

Конвоир открыл дверь. Гущин вышел, и дверь закрылась с тем коротким, негромким звуком, какой бывает у стальных дверей с резиновым отбойником.

Матвей ещё минуту сидел, не двигаясь, потом открыл блокнот и записал фразу целиком.

«Я её уже хоронил. Дважды хоронить нельзя».

Он написал её и перечитал, и в третий раз за эти три дня подумал, что в этом деле у него на руках не одна смерть, а две.

В лес он поехал в тот же вечер.

Дорога кончилась за мостом: дальше начиналась грунтовка, размытая так, что машину пришлось оставить у поворота. Матвей шёл по тропинке вдоль реки, потом тропинка свернула в березняк, потом начался сосняк на сухом песчаном склоне — том самом, где, по словам Гущина, было сухо.

Тропинка была не просто протоптана. Она была устроена: в двух местах через канаву лежали доски, в третьем — вбит колышек с обрывком бечёвки, чтобы не потерять поворот в темноте. Так делают не прогулочные дорожки. Так делают дорогу, по которой ходят круглый год, в любую погоду, к одному определённому месту.

Просека открылась внезапно, за поворотом: небольшая поляна, метров восемь на восемь, вырубленная так давно, что пни успели зарасти мхом.

В середине поляны земля была темнее и ровнее, чем вокруг.

Он подошёл. Это был прямоугольник, примерно два метра на восемьдесят, обложенный по краю небольшими камнями — просто подобранными в округе, без всякого порядка, но уложенными плотно, один к одному. Земля внутри была трижды или четырежды перекопана, и перекопана недавно: комья держались, трава не успела пробиться, дождь ещё не размыл борозды.

У дальнего края стояла лопата, всаженная в землю по самый штык, и на черенке была надета рукавица, чтобы не намок черенок.

Матвей стоял и смотрел, и в нём поднималось то, что он не умел назвать словом, но узнавал всегда: ощущение чужой жизни, которая целиком ушла в одно дело.

Один человек двадцать лет ходил в этот лес, чтобы подготовить место для дочери, тело которой не нашли. Он не поставил крест, потому что крест — это признание, что она мёртвая. Он не оставил землю зарастать, потому что тогда это было бы место, а не могила. Он вскапывал её ровно столько раз в год, чтобы почва оставалась мягкой, и уходил.

И тут Матвей увидел то, из-за чего остался стоять ещё десять минут.

Земля на поляне была разная. Вдоль тропы, там, где ходили постоянно, песок лежал твёрдо и почти не держал следов. Но у самого края прямоугольника, где почва была мягче, отпечатались две дорожки — одна широкая, тяжёлая, глубоко продавленная, явно мужская. И вторая, поверх первой и рядом с ней: узкая, короткая, с чёткими краями, и глубоко оттиснутая только в носке.

Следы второй пары были свежее.

Матвей присел. Следы были не мужские — по крайней мере, не такие, как первые. Кто-то небольшой и лёгкий ходил по этой поляне, стоял у этой земли и уходил обратно, и делал это недавно, потому что края отпечатков ещё держались, а погода последние сутки была сухая.

Он выпрямился и медленно осмотрелся — по всей поляне, по краю, по кустам, как всегда осматривал пространство, — и совершенно ничего не увидел, кроме сосен, мха и вкопанной лопаты с рукавицей на черенке.

Но он уже знал, что запомнит этот вечер надолго.

Потому что место, о котором старик говорил «никто не знает», знал ещё кто-то. И этот кто-то приходил сюда — к пустой могиле, которую двадцать лет готовили для девушки, утонувшей в реке, тело которой так и не нашли.

Глава 9

— Только вы это, — сказала Софья, — свет потом погасите. И дверь на ключ. Я в девять лягу, я рано встаю.

— А если меня спросят, почему я здесь ночью?

— А кто вас спросит? — Она посмотрела на него без всякой насмешки. — В доме никого нет.

Она ушла в свою комнату за кухней, и через десять минут в доме стало тихо так, как бывает тихо только в очень старых зданиях: не беззвучно, а густо. Дом продолжал жить своей жизнью — где-то щёлкало, что-то оседало, в трубе тянуло воздух, — и в этой жизни Матвей был лишним и знал это.

Он сидел в угловой комнате архива, при лампе, в куртке, потому что от пола тянуло холодом, и разбирал каталог.

Лидия Густавовна вела его семьдесят с лишним лет спустя после того, как в доме появился первый музейный шкаф, и вела так, как ведут учёт в семьях, где потерять бумагу страшнее, чем потерять деньги. Каждая позиция — на карточке. На каждой карточке: номер, описание, откуда поступило, дата, рука. Карточки стояли в деревянных ящиках, ящики — в шкафах, шкафы — по номерам, и к каждому шкафу в отдельной тетради был свой реестр.

Три часа Матвей читал тетради. Он делал это медленно, потому что не искал ничего конкретного, а ждал, когда система сама покажет ему шов.

И она показала.

Журнал поступлений с тысяча девятьсот семьдесят второго года вёлся одной рукой до девяносто первого, дальше — второй рукой до две тысячи первого, а с две тысячи второго — рукой Лидии Густавовны, и её рука была хуже всех: крупная, с наклоном влево, с нажимом, от которого на обратной стороне листа оставались бугорки.

В сентябре две тысячи второго года в журнале появилась вкладка. Отдельный лист, вложенный между страницами, с заголовком «Временное хранение» и списком на тридцать четыре позиции: икона, оклад, серебро, две шкатулки, архив переписки, восемь папок с грамотами.

Напротив двадцати девяти позиций стояло «снято». Ни даты, ни подписи, ни причины.

Матвей перевернул лист. На обороте, карандашом, мелко и быстро, было написано: «Лето 04 — библиотека, опись, студент. Не забыть».

Он перечитал это трижды.

Потом встал, нашёл шкаф с надписью «Библиотека. Опись» и открыл его.

Папка лежала третьей сверху. Толстая, картонная, с тесёмками, обвязанными дважды. На обложке — старым, выцветшим, но всё ещё синим карандашом: «Опись библиотеки Дома Корн. Работа выполнена в июле — августе 2004 г.».

Матвей расстегнул тесёмки.

Сверху лежал титульный лист, написанный не им. Дальше шли листы учёта: номер, автор, заглавие, год, состояние, примечание. Сто двадцать страниц, исписанных ровным, мелким, слегка скошенным вправо почерком.

Он узнал этот почерк раньше, чем понял, что узнаёт. Так бывает с собственными вещами, найденными через много лет: рука узнаёт форму своих букв раньше, чем голова успевает сказать, что это твои буквы.

На последнем листе, внизу, под строкой «Работу сдал», стояла подпись.

«Дербенёв М. Л.»

И дата: двенадцатое августа две тысячи четвёртого года.

Матвей сидел не двигаясь, и в комнате было очень тихо, и лампа гудела ровно, и он слышал собственное дыхание, что случается с человеком редко и всегда некстати.

Он не то чтобы испугался. Он не то чтобы обрадовался. С ним произошло то, что происходит с людьми, которые двадцать лет всерьёз считали себя одним человеком и вдруг увидели документ, подписанный другим.

Он перелистнул назад и стал читать опись по-настоящему — не как бумагу, а как показания. И на семидесятой странице нашёл вторую свою подпись.

Она стояла не под текстом, а на отдельном листе, вшитом в папку: акт о передаче, короткий, напечатанный на машинке. «Настоящим подтверждается, что библиотека Дома Корн в количестве ста двадцати двух позиций принята на ответственное хранение. Ключ от библиотечного помещения сдан под расписку».

Подпись. Дата: четырнадцатое августа две тысячи четвёртого года.

Две подписи, двенадцатое и четырнадцатое. Между ними — два дня, в которые, по его собственной памяти, его здесь не было, потому что двенадцатого он уехал.

Он поднёс лист к лампе. Чернила были его. Наклон был его. Нажим был чуть больше обычного — так пишут, когда торопятся или когда рука устала. И в самом конце, после фамилии, была маленькая завитушка, которую он ставил всегда и о которой ему когда-то говорила учительница чистописания: «Дербенёв, у вас как у писца, только хвостик лишний».

Хвостик был на месте.

Он откинулся на спинку стула.

Значит, четырнадцатого августа две тысячи четвёртого года он был в этом доме, в этой комнате, с этой папкой в руках. Он сдал ключ от библиотечного помещения под расписку — а библиотечное помещение было той самой угловой комнатой, в которой он сейчас сидел, — и стоял вот здесь, при свете, как стоит сейчас.

Он закрыл папку, завязал тесёмки, положил её обратно третьей сверху и выключил лампу.

Дом был тёмен и полон своих звуков. Матвей стоял в темноте, слушая, и думал о том, что весь его приезд сюда — на защиту смотрителя, в чужую усадьбу, к чужой мёртвой женщине — был не случайностью и не профессиональной обязанностью, а чем-то вроде возвращения, которого он сам себе не заказывал.

Он включил лампу снова — потому что одна вещь не давала ему покоя.

И нашёл её через двадцать минут: в реестре шкафа номер четыре, того самого, что стоял, придвинутый вплотную к двери на чёрную лестницу, последняя запись была сделана четырнадцатого августа две тысячи четвёртого года. Не Лидией Густавовной.

Его рукой.

Глава 10

Он не спал в ту ночь вообще.

В половине шестого он услышал, как на кухне загремела посуда, и вышел к Софье, которая ставила чайник и сделала вид, что не заметила, в чём он и как выглядит.

— Дверь заперли?

— Запер.

— Ключ на доску.

Он повесил ключ на доску у входа, где висели ещё три, и вышел во двор. Утро было серое, в парке стоял туман до половины стволов, и усадьба из этого тумана поднималась только крышей и трубой.

В райцентр он приехал к восьми и ждал Веру Корн на крыльце следственного отдела до тех пор, пока она не вышла из машины с двумя папками под мышкой.

— Вы рано, — сказала она.

— Я всю ночь не спал.

— Это видно. — Она поднялась на крыльцо и, уже взявшись за дверь, обернулась. — Идите. Кофе у нас плохой, но горячий.

Кабинет был маленький, в два стола, второй — пустой, с выключенным компьютером и снятой трубкой телефона. Вера села за свой, поставила перед ним папку и пододвинула вторую чашку, которую принесла с собой.

— Вот, — сказала она. — Протокол осмотра. Медицинское заключение в черновике, подписанного ещё нет. Допрос Гущина я вам не дам, пока прокурор не согласует, я вам говорила.

Матвей открыл папку и тридцать минут читал, не поднимая головы.

Читать в таких папках почти нечего, но он знал, что читать надо всё: протокол осмотра держит не факты, а порядок. Кто вошёл первым, кто что передвинул, где стоял человек, когда увидел. Он читал и делал пометки, и к концу у него в блокноте было четыре строчки, из которых одна казалась ему важной и он сам не понимал, почему.

Вера сидела напротив и не мешала. Она смотрела в свой экран и время от времени что-то набирала, и это было похоже на игру: она не работала, она ждала.

— Всё? — спросила она, когда он закрыл папку.

— Всё.

— Тогда я задам вам вопрос. — Она развернулась вместе со стулом и сложила руки на столе. — Вы почему здесь?

— Меня назначили.

— Вас назначили защищать человека в райцентре. Из Санкт-Петербурга. Сто двадцать километров, гонорар по назначению — двенадцать тысяч за всё дело, и это если признают по полной. Такие, как вы, от таких дел отказываются в течение часа по телефону.

— Я не отказываюсь.

— Знаю. — Она смотрела на него прямо. — Я поинтересовалась. Я подняла базу. Вы за двенадцать лет ни разу не отказались ни от одного назначения. Но вы всегда брались за дела в городе. За городскую черту вы выезжали три раза — все три в область, все три по ходатайству о выезде. И вот теперь вы четвёртый раз уезжаете, но уже без ходатайства, ночью, по звонку из канцелярии, и поселяетесь в гостинице «Ключанка» на неопределённый срок.

— К чему вы это?

— К тому, что я не верю в совпадения, — сказала Вера. — Я следователь. У меня профессия такая.

Матвей молчал. Она была права во всём, и он не собирался это отрицать, и не собирался объяснять настоящее.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда и я задам вопрос.

— Попробуйте.

— Дело о смерти Даши Гущиной две тысячи четвёртого года. Оно в производстве?

Вера не изменилась в лице. Совсем. И именно поэтому он понял, что попал.

— Кто вам сказал про Гущину? — спросила она.

— Фотография в спальне и заметка в районной газете. Это открытые источники, я не делаю ничего незаконного.

— Две тысячи четвёртый. — Она откинулась на спинку. — Дело закрыто. Тело не нашли. Мать говорила мне о нём раз в год, восьмого марта, всегда с одним и тем же концом: это несчастный случай, не спрашивай меня больше.

— Оно в архиве?

— Всё в архиве. — Она помолчала. — Я поднимала. Вчера.

— Зачем?

— Потому что мою мать убили в запертой комнате, а в её столе лежала фотография двадцатилетней давности, и я не идиотка. — Она встала, подошла к шкафу и вытащила из него тонкую папку — совсем тонкую, такую, в каких лежат дела, у которых нет тела. — Я поднимала его вчера вечером. И я вам сейчас скажу то, что не должна говорить, потому что вы всё равно это узнаете, а узнав от другого, решите, что я вам врала.

Она бросила папку на стол перед ним, но не открыла.

— В деле есть показания свидетеля, — сказала Вера. — Один человек — один, и только один — видел в тот вечер, как Даша Гущина шла через парк в сторону реки. Эти показания и закрыли дело. Из-за них всё сошлось: девочка пошла купаться, девочка утонула, течение унесло тело.

Матвей смотрел на папку.

— Как фамилия свидетеля? — спросил он.

— Вы её знаете, — сказала Вера.

Она обошла стол и встала рядом с ним — близко, на расстоянии одного шага, того расстояния, на котором разговаривают люди, которые давно решили, что будут говорить прямо.

— Дербенёв, — сказала она. — Свидетель — Дербенёв М. Л., девятнадцати лет, студент, работавший в усадьбе по найму.

Он слышал, как в соседнем кабинете кто-то поднял и бросил трубку.

— Вы уехали двенадцатого, — сказала Вера. — Вы сами мне это сказали. Двенадцатого, вечером, на автобусе. В описи у вас тоже двенадцатое. Я проверила опись, она в архиве музея.

— Да, — сказал Матвей.

— Тогда почему свидетель Дербенёв дал показания четырнадцатого?

Он молчал.

Он мог сказать правду и знал, что это будет правдой, которая ему не поможет: «Я не помню». Он мог сказать, что не был здесь, и знал, что это будет ложь, потому что в папке, которую он держал ночью в руках, стояла его подпись под датой, которой у него в жизни не было.

Он выбрал третье.

— Я уехал двенадцатого, — сказал он.

Вера смотрела на него ровно, без всякого выражения, и молчала так долго, что стало слышно, как за окном дворник скребёт асфальт.

— Ага, — сказала она наконец.

И, вернувшись за свой стол, стала что-то печатать, будто разговор был закончен.

Он вышел на улицу и сел в машину. За двадцать лет работы Матвей Дербенёв не сказал в лицо следователю ни одной прямой лжи; он умел говорить так, что ложь не требовалась, и гордился этим больше, чем всеми своими оправдательными приговорами.

Сегодня он соврал, и соврал плохо, и его поймали в ту же секунду.

И хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он до сих пор не знал, почему врёт.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 11

Кладбище было за рекой, на низком берегу, и в августе после дождей там всегда пахло водой и травой одновременно — так, как пахнет земля, из которой вот-вот выступит вода.

Матвей приехал к половине двенадцатого. Машин у ворот стояло семь: две чёрные, одна серая, три обычных, разномастных, и одна большая, с водителем, который не вышел и сидел, глядя в телефон.

Венков было три, как и распорядился Илья Борисович. Высокие, на проволочных каркасах, с лентами — но ленты он тоже велел сделать без надписей, только чёрные, и от этого венки выглядели казённо и странно, как букеты, у которых вырезали язык.

Людей пришло человек тридцать. Матвей стоял в стороне от ограды и смотрел, как они собираются, и в этом было не любопытство, а работа: он смотрел, кто подходит к кому, кто первый здоровается, кто кого не видит.

Илья Борисович Корн стоял у входа и принимал соболезнования, как принимают гостей на открытии. Он был в чёрном костюме, тщательно выглаженном, и держал руки так, чтобы были видны часы.

Вера стояла от него в четырёх метрах — и это было заметно, потому что четыре метра на кладбище при такой толпе держат только нарочно. Брат сказал ей что-то через головы двух женщин; она ответила коротко и отвернулась. За всё время, что Матвей наблюдал, они не подошли друг к другу ни разу.

Софья Андреевна плакала открыто и громко, вытирая лицо краем чёрного платка, и её утешали две женщины из райцентра, одна из которых, судя по всему, была из собеса, потому что держала папку.

Аркадий Терентьевич Лемешев стоял отдельно, с непокрытой головой, хотя моросило, и держал в руке не букет, а сложенный вчетверо лист, который он никому не показывал.

Анна Николаевна Ремизова стояла дальше всех, у самой ограды. На ней было тёмное, простое, без платка, и она не подошла ни к воротам, ни к могиле. Она стояла и смотрела на реку.