Подпись свидетеля

- -
- 100%
- +
И был ещё один человек, которого Матвей не знал: лет сорока пяти, плотный, в дорогом тёмном костюме, с той уверенностью в осанке, которую даёт не сила, а деньги. Он подошёл к Илье, они обменялись двумя фразами, и человек отошёл к машине и уже не возвращался.
Матвей запомнил его лицо.
Гроб несли шестеро рабочих из усадьбы, и Матвей обратил внимание, что к первой ручке спереди подошли не как обычно. Он подошёл ближе и посмотрел.
Половина несла с левой стороны.
Он сказал об этом Дуднику вчера вечером по телефону, коротко: так надо, земля справа проваливается. Дудник выслушал, крякнул и ничего не спросил.
И вот теперь шесть человек шли от ворот к яме, и все шестеро держали гроб так, что его правый край был заметно ниже левого, — как держат, когда знают, что под правой ногой у них тонко. Матвей смотрел на это и думал, что человек, сказавший ему про левую сторону, сказал это из тюремной камеры, и знал он это не из книг, а потому, что тридцать лет носил воду и копал землю на этом берегу.
У ямы стало тихо. Священник, пожилой, торопился, потому что у него была ещё одна панихида в час.
Вера стояла в первой линии, одна. Илья — во второй, за женщинами.
Матвей остался у ограды и до конца не подошёл.
Когда всё закончилось и стали расходиться, Вера обернулась, нашла его глазами и подошла сама — первый раз за четыре дня.
— Вы велели нести с левой стороны, — сказала она.
— Я.
— Кто вам сказал?
— Он.
Вера посмотрела на могилу.
— Я двенадцать лет хожу сюда на Пасху, — сказала она. — И ни разу не видела, чтобы правая сторона проваливалась.
— Значит, вы ходили не по той земле, по которой ходил он.
Она не ответила и отошла к женщинам, которые ждали её у ворот.
Матвей пошёл через кладбище вдоль берега. Он уже решил, что на поминки не поедет, — ему там делать было нечего, — и почти дошёл до выхода, когда его догнал Лемешев и пошёл рядом, аккуратно подстраиваясь под шаг.
— Вы не были в доме?
— Ночью был. Смотрел архив.
— Ночью. — Нотариус произнёс это без осуждения, даже с чем-то похожим на одобрение. — И как вам наша Лидия Густавовна в документах?
— Педантичной.
— Педантичной, — согласился Лемешев. — Она была педантична ровно до того места, где это было ей выгодно. Дальше она становилась женщиной, которая не помнит, что подписывала.
— Вы её знали с девяносто четвёртого?
— С восемьдесят восьмого. Я оформлял ей наследство после матери, я оформлял ей продажу собрания, я оформлял три завещания. — Он помолчал. — Я оформил ей всё, кроме одного документа, который она мне не показала.
— Какого?
— Если бы я знал, — сказал Аркадий Терентьевич, — я бы сейчас не ходил по кладбищу с постным лицом, а сидел бы в районе и разговаривал с прокурором.
Он остановился у ворот и аккуратно сложил свой лист пополам, потом ещё раз пополам.
— Завтра я уеду. Но до отъезда приду в усадьбу и опечатаю кабинет. Там есть бумаги, которые не должны исчезнуть, независимо от того, кто будет хозяином.
— Вы так сказали брату?
— Я сказал об этом брату сегодня утром, — ответил Лемешев. — Он ответил мне, что кабинет уже опечатан. Он ошибся: не опечатан.
Нотариус надел шляпу и пошёл к машине.
На поминки он всё-таки поехал — потому что Софья Андреевна догнала его у самых ворот и сказала: «Приходите, вы человек посторонний, с вами хоть поговорить можно». Это был не аргумент, но он согласился.
Столовая в усадьбе была та самая анфилада, в которой утром четырнадцатого августа стоял накрытый простынёй стол. Теперь здесь стояли четыре сдвинутых стола, на них — тарелки, пироги, кутья в двух мисках, водка в графинах и компот в трёхлитровой банке.
Люди ели, и это было самое тяжёлое. Матвей сел с краю, у окна, и почти всё время молчал, и слушал.
Слушать на поминках — единственное место, где следователь и адвокат занимаются одним и тем же: люди едят, и от еды у них развязываются руки. За полтора часа он услышал: что Лидия Густавовна была женщина твёрдая; что она никого не пускала в дом последний год; что она «в июне как с цепи сорвалась» и велела вынести из угловой всё лишнее; что у Ильи Борисовича «опять всё не как у людей»; что в усадьбе теперь ремонт, которого сорок лет не было, и что это тоже «её, её характер».
А потом, за третьей рюмкой, женщина в синем платке, сидевшая напротив Матвея, сказала негромко, ни к кому:
— А эта-то, Гущина, так и не нашлась.
Стол на секунду стал тише — на полсекунды, ровно на столько, чтобы это заметил только тот, кто слушал.
— Какая Гущина? — спросил Матвей, как спрашивают в таком месте: не наклоняясь, глядя в тарелку.
— Дочка смотрителева, — сказала женщина. — Двадцать лет как утонула, а река не отдала. У нас в районе про это все знают.
— Она умерла? — сказал Матвей.
— А кто её видел? — сказала женщина. — Может, и не умерла.
— Зоя Петровна, — вдруг сказал Илья Борисович через стол, и сказал это очень спокойно. — Давайте за маму. Поминать — так маму.
Выпили. Разговор ушёл в другую сторону и больше к Гущиной не возвращался.
Через час Матвей вышел во двор — не курить, он не курил, а просто чтобы перестать слышать, как едят.
У машин стояли двое: Илья Борисович и тот плотный человек в дорогом костюме, которого Матвей запомнил на кладбище. Они говорили негромко, и ветер относил слова в сторону дома, но Матвей подошёл к своей машине за блокнотом — просто и естественно, как человек, который идёт к своей машине, — и оказался в шести метрах.
— Земля — это ерунда, — говорил человек в костюме. — Земля подождёт. Мне нужна бумага.
— Я смотрел, — отвечал Илья. — Бумаги нет.
— Она есть.
— Её нет в доме. Я знаю дом.
— Значит, она не в доме. — Человек смотрел на него без всякого выражения. — Она была у неё в руках, Борисыч. Ты сам говорил.
Илья увидел Матвея и замолчал.
— Что вы тут делаете? — спросил он громко, для человека в костюме.
— Иду к машине, — сказал Матвей.
Человек в костюме посмотрел на него оценивающе, как смотрят на предмет, который пока непонятно, зачем нужен, и сел в свою машину. Водитель тронул с места, не поднимая глаз от телефона.
— Кто это? — спросил Матвей.
— Никто, — сказал Илья. — Покупатель.
— Чего?
— Всего, — сказал Илья Борисович и пошёл в дом.
Матвей записал в блокнот: «Покупатель. Бумага. Илья знает, что в доме её нет».
И только потом заметил, что записал слово «покупатель» так же, как записывают фамилию.
Через час он вышел на крыльцо, и там была Вера — курила, хотя на кладбище не курила, и смотрела на парк.
— Хотите спросить про Зою? — спросила она.
— Не сегодня.
— Да, вы любите «не сегодня». — Она затушила сигарету о перила и спрятала окурок в карман, как Пестова. — Что вам нужно?
— Ваша фотография. Та, в рамке.
— Что с ней?
— Переверните.
Она посмотрела на него, потом пошла в дом, вернулась через минуту с деревянной рамкой и, не снимая перчатки со стола — просто руками, — вынула картон. Держала его за края, лицом к себе.
— Ну, — сказала она. — Чистый.
— Оборот.
Вера перевернула.
На обороте, в правом нижнем углу, простым карандашом, косо, было написано:
«12.08.2004. Дом. Все, кто был».
Почерк был мелкий, с сильным нажимом, буквы стояли почти без наклона, а в слове «Дом» точка над «о» была поставлена короткой чертой.
Матвей смотрел на эти четыре буквы и вспоминал тетрадь из архива: журнал поступлений, вторая рука, крупная, с наклоном влево, с нажимом, от которого на обратной стороне оставались бугорки.
Это был не почерк Лидии Густавовны Корн.
Глава 12
Софья Андреевна Кислицына согласилась разговаривать только при одном условии: он будет есть.
— У меня пирог с капустой, — сказала она, ставя перед ним тарелку. — Никто не ест, а я пекла. И не смотрите на меня так, я не на допросе.
— Вы и не на допросе.
— Ага. — Она села напротив и сложила руки. — Тогда спрашивайте.
Кухня после поминок была вымыта и стояла пустая и гулкая, и в ней было хорошо — впервые за все эти дни у Матвея было чувство, что он находится в комнате, где человеку ничего не нужно от него скрывать.
— Анна Николаевна, — сказал он. — Расскажите про неё.
— А что про неё рассказывать.
— Всё. Когда приехала, откуда, как её нашли.
Софья подумала. Она думала долго и всерьёз, как думают люди, которые боятся оговорить человека.
— В конце мая, — сказала она. — Лидия Густавовна мне сказала: приедет женщина, архивариус, с июня. Я спрашиваю: откуда? Она говорит: по рекомендации.
— Чьей?
— Не сказала. — Софья развела руками. — Это ведь как бывает. Объявление дали или через знакомых. Я в это не лезу, мне что, мне лишь бы человек был тихий.
— Она тихая?
— Очень. — Софья кивнула. — Работящая. Не пьёт, не курит, за телефоном не сидит, ходит во флигель — там, в углу, где стена сырая, — чинит обои. Я раз принесла ей бельё, смотрю: она обои шпателем отклеивает и клеит обратно, потому что там пузыри. Кто так делает? Никто так не делает.
— И всё?
— И всё. — Софья помолчала. — Одно только. Она на кухню не заходит.
— То есть?
— Вот как сейчас мы сидим — она не заходит. Я ей говорю: Анечка, иди чаю. Она говорит: спасибо, я у себя. — Софья произнесла «Анечка» и осеклась.
Матвей не пошевелился.
— Аня?
— Аня, Аня, — сказала Софья быстро. — Ну, я её так называю, Анна — Аня, что тут такого.
— Ничего, — сказал Матвей. — Просто Лидия Густавовна называла её как?
— Лидия Густавовна — Анной Николаевной. Всегда. — Софья смотрела на него с вызовом, но вызов был не в глазах, а в голосе. — А я привыкла по-своему. Мне сколько лет, я уже никого по имени-отчеству не зову, у меня все Ани, Тани и Кати.
— А Пётр Ильич звал её как?
— Пётр Ильич? — Софья задумалась всерьёз. — А Пётр Ильич с ней и не разговаривал. Ни разу. Я думала сначала, он её не любит, а потом поняла: он её боится.
— Боится?
— Ну. — Она пожала плечами, точно извиняясь. — Ходит мимо флигеля, а сам или в землю смотрит, или вбок. Точно там не женщина живёт, а собака во дворе.
Матвей записал. И, записывая, подумал о том, что́ он слышит: не сплетню, не характер, а то, как один человек двадцать лет обходит другого по двору.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.



