Подпись свидетеля

И был ещё один человек, которого Матвей не знал: лет сорока пяти, плотный, в дорогом тёмном костюме, с той уверенностью в осанке, которую даёт не сила, а деньги. Он подошёл к Илье, они обменялись двумя фразами, и человек отошёл к машине и уже не возвращался.

Матвей запомнил его лицо.

Гроб несли шестеро рабочих из усадьбы, и Матвей обратил внимание, что к первой ручке спереди подошли не как обычно. Он подошёл ближе и посмотрел.

Половина несла с левой стороны.

Он сказал об этом Дуднику вчера вечером по телефону, коротко: так надо, земля справа проваливается. Дудник выслушал, крякнул и ничего не спросил.

И вот теперь шесть человек шли от ворот к яме, и все шестеро держали гроб так, что его правый край был заметно ниже левого, — как держат, когда знают, что под правой ногой у них тонко. Матвей смотрел на это и думал, что человек, сказавший ему про левую сторону, сказал это из тюремной камеры, и знал он это не из книг, а потому, что тридцать лет носил воду и копал землю на этом берегу.

У ямы стало тихо. Священник, пожилой, торопился, потому что у него была ещё одна панихида в час.

Вера стояла в первой линии, одна. Илья — во второй, за женщинами.

Матвей остался у ограды и до конца не подошёл.

Когда всё закончилось и стали расходиться, Вера обернулась, нашла его глазами и подошла сама — первый раз за четыре дня.

— Вы велели нести с левой стороны, — сказала она.

— Я.

— Кто вам сказал?

— Он.

Вера посмотрела на могилу.

— Я двенадцать лет хожу сюда на Пасху, — сказала она. — И ни разу не видела, чтобы правая сторона проваливалась.

— Значит, вы ходили не по той земле, по которой ходил он.

Она не ответила и отошла к женщинам, которые ждали её у ворот.

Матвей пошёл через кладбище вдоль берега. Он уже решил, что на поминки не поедет, — ему там делать было нечего, — и почти дошёл до выхода, когда его догнал Лемешев и пошёл рядом, аккуратно подстраиваясь под шаг.

— Вы не были в доме?

— Ночью был. Смотрел архив.

— Ночью. — Нотариус произнёс это без осуждения, даже с чем-то похожим на одобрение. — И как вам наша Лидия Густавовна в документах?

— Педантичной.

— Педантичной, — согласился Лемешев. — Она была педантична ровно до того места, где это было ей выгодно. Дальше она становилась женщиной, которая не помнит, что подписывала.

— Вы её знали с девяносто четвёртого?

— С восемьдесят восьмого. Я оформлял ей наследство после матери, я оформлял ей продажу собрания, я оформлял три завещания. — Он помолчал. — Я оформил ей всё, кроме одного документа, который она мне не показала.

— Какого?

— Если бы я знал, — сказал Аркадий Терентьевич, — я бы сейчас не ходил по кладбищу с постным лицом, а сидел бы в районе и разговаривал с прокурором.

Он остановился у ворот и аккуратно сложил свой лист пополам, потом ещё раз пополам.

— Завтра я уеду. Но до отъезда приду в усадьбу и опечатаю кабинет. Там есть бумаги, которые не должны исчезнуть, независимо от того, кто будет хозяином.

— Вы так сказали брату?

— Я сказал об этом брату сегодня утром, — ответил Лемешев. — Он ответил мне, что кабинет уже опечатан. Он ошибся: не опечатан.

Нотариус надел шляпу и пошёл к машине.

На поминки он всё-таки поехал — потому что Софья Андреевна догнала его у самых ворот и сказала: «Приходите, вы человек посторонний, с вами хоть поговорить можно». Это был не аргумент, но он согласился.

Столовая в усадьбе была та самая анфилада, в которой утром четырнадцатого августа стоял накрытый простынёй стол. Теперь здесь стояли четыре сдвинутых стола, на них — тарелки, пироги, кутья в двух мисках, водка в графинах и компот в трёхлитровой банке.

Люди ели, и это было самое тяжёлое. Матвей сел с краю, у окна, и почти всё время молчал, и слушал.

Слушать на поминках — единственное место, где следователь и адвокат занимаются одним и тем же: люди едят, и от еды у них развязываются руки. За полтора часа он услышал: что Лидия Густавовна была женщина твёрдая; что она никого не пускала в дом последний год; что она «в июне как с цепи сорвалась» и велела вынести из угловой всё лишнее; что у Ильи Борисовича «опять всё не как у людей»; что в усадьбе теперь ремонт, которого сорок лет не было, и что это тоже «её, её характер».

А потом, за третьей рюмкой, женщина в синем платке, сидевшая напротив Матвея, сказала негромко, ни к кому:

— А эта-то, Гущина, так и не нашлась.

Стол на секунду стал тише — на полсекунды, ровно на столько, чтобы это заметил только тот, кто слушал.

— Какая Гущина? — спросил Матвей, как спрашивают в таком месте: не наклоняясь, глядя в тарелку.

— Дочка смотрителева, — сказала женщина. — Двадцать лет как утонула, а река не отдала. У нас в районе про это все знают.

— Она умерла? — сказал Матвей.

— А кто её видел? — сказала женщина. — Может, и не умерла.

— Зоя Петровна, — вдруг сказал Илья Борисович через стол, и сказал это очень спокойно. — Давайте за маму. Поминать — так маму.

Выпили. Разговор ушёл в другую сторону и больше к Гущиной не возвращался.

Через час Матвей вышел во двор — не курить, он не курил, а просто чтобы перестать слышать, как едят.

У машин стояли двое: Илья Борисович и тот плотный человек в дорогом костюме, которого Матвей запомнил на кладбище. Они говорили негромко, и ветер относил слова в сторону дома, но Матвей подошёл к своей машине за блокнотом — просто и естественно, как человек, который идёт к своей машине, — и оказался в шести метрах.

— Земля — это ерунда, — говорил человек в костюме. — Земля подождёт. Мне нужна бумага.

— Я смотрел, — отвечал Илья. — Бумаги нет.

— Она есть.

— Её нет в доме. Я знаю дом.

— Значит, она не в доме. — Человек смотрел на него без всякого выражения. — Она была у неё в руках, Борисыч. Ты сам говорил.

Илья увидел Матвея и замолчал.

— Что вы тут делаете? — спросил он громко, для человека в костюме.

— Иду к машине, — сказал Матвей.

Человек в костюме посмотрел на него оценивающе, как смотрят на предмет, который пока непонятно, зачем нужен, и сел в свою машину. Водитель тронул с места, не поднимая глаз от телефона.

— Кто это? — спросил Матвей.

— Никто, — сказал Илья. — Покупатель.

— Чего?

— Всего, — сказал Илья Борисович и пошёл в дом.

Матвей записал в блокнот: «Покупатель. Бумага. Илья знает, что в доме её нет».

И только потом заметил, что записал слово «покупатель» так же, как записывают фамилию.

Через час он вышел на крыльцо, и там была Вера — курила, хотя на кладбище не курила, и смотрела на парк.

— Хотите спросить про Зою? — спросила она.

— Не сегодня.

— Да, вы любите «не сегодня». — Она затушила сигарету о перила и спрятала окурок в карман, как Пестова. — Что вам нужно?

— Ваша фотография. Та, в рамке.

— Что с ней?

— Переверните.

Она посмотрела на него, потом пошла в дом, вернулась через минуту с деревянной рамкой и, не снимая перчатки со стола — просто руками, — вынула картон. Держала его за края, лицом к себе.

— Ну, — сказала она. — Чистый.

— Оборот.

Вера перевернула.

На обороте, в правом нижнем углу, простым карандашом, косо, было написано:

«12.08.2004. Дом. Все, кто был».

Почерк был мелкий, с сильным нажимом, буквы стояли почти без наклона, а в слове «Дом» точка над «о» была поставлена короткой чертой.

Матвей смотрел на эти четыре буквы и вспоминал тетрадь из архива: журнал поступлений, вторая рука, крупная, с наклоном влево, с нажимом, от которого на обратной стороне оставались бугорки.

Это был не почерк Лидии Густавовны Корн.