Чернобыль: Тихий Сектор

Глава 1

Предисловие

Из полевого дневника сталкера, найденного в лагере-призраке: «Сектор начинается не с границы. Сектор начинается с той секунды, когда ты перестаёшь удивляться, что твоя тень короче, чем должна быть. Дальше — дело привычки. Привычка — дело времени. А время здесь идёт рывками, так что привыкнуть можно быстро.»

Глава 1. Водитель

Клён стоял на границе Сектора и крутил зажигалку в кармане. Он смотрел на траву. Она была темно жирная как будто была полита чем-то. Ветер стих, и стало так тихо, что он услышал шум в ушах.

Машина появилась без звука. Старая, серая, с ржавчиной по краям. Она остановилась в двух шагах от Клёна. Водитель — мужик лет пятидесяти, с сигаретой в зубах — не смотрел на него. Просто открыл дверь.

Клён не двинулся.

— Садись, — сказал водитель. — Или ты пешком до лагеря?

Клён сел. Внутри пахло бензином и старым табаком.

Ехали молча. Дорога была ровная, но тени за окном дёргались — то длинные, то короткие. Как будто время спотыкалось.

— Зачем едешь туда, парень? — спросил водитель.

— Брата ищу, — сказал Клён.

Водитель долго молчал. Потом затянулся и выпустил дым в окно.

— Все ищут, — сказал он. — Никто не находит.

Клён опустил руку в карман. Зажигалка была тёплая. Как будто её только что держали в руке.

Они ехали молча минут двадцать. Тени за окном дёргались — то длинные, то короткие. Клён смотрел на них и не понимал, спит он или нет.

— У меня жена была, — сказал вдруг водитель.

Клён обернулся. Водитель смотрел на дорогу. Сигарета в зубах погасла, но он её не вынимал.

— Давно?

— Двадцать лет. — Он помолчал. — Рак. Быстро.

Клён не знал, что сказать. Он не умел говорить такие вещи. Поэтому молчал.

— Дети выросли, — сказал водитель. — Сын в Москве. Дочь в Питере. Звонят раз в год. На Новый год.

Он усмехнулся. Не зло. Просто устало.

— Я им звоню. Говорю: «Приезжайте». Они: «Пап, работа». Работа. — Он повторил это слово так, как будто оно было грязным. — А тут хоть кому-то нужен. Кто-то сядет, скажет «спасибо». Кто-то «сядь, брат». Кто-то...

Он замолчал.

— Кто-то, — тихо повторил Клён.

Водитель кивнул. Больше не сказал ничего.

Через минуту мотор чихнул. Раз. Другой.

— Приехали, — сказал водитель.

Он вышел. Хлопнул дверью так, что Клён вздрогнул. Открыл капот. Оттуда повалил пар — белый, густой, как будто машина выдохнула.

Клён тоже вышел. Воздух был холодный. Над лесом висела луна — большая, жёлтая, слишком близкая. Звёзд не было. Только луна.

— Что с ней? — спросил Клён.

Водитель не ответил. Он копался в моторе, светя себе зажигалкой. Клён подумал: у него тоже зажигалка. Только его — в кармане, и она тёплая.

— Ключи есть? — спросил водитель.

— Какие?

— От машины. — Водитель выпрямился. Лицо у него было тёмное, усталое. — Ладно. Утром поедем. Спи.

Он сел за руль. Откинулся. Закрыл глаза. Сигарета в зубах давно погасла, но он её не вынимал. Как будто она была частью его.

Клён сел рядом. Стекло было холодное. Он прижался к нему лбом и смотрел на лес.

Лес молчал. Не так, как обычно молчит лес — с шорохом, с ветром, с птицами. А совсем. Как будто там никого не было.

— Спи, — повторил водитель.

Клён не спал. Он смотрел, как зажигалка в его кармане медленно остывает. Как будто что-то уходило.

Потом луна мигнула. На секунду. Как будто кто-то закрыл её рукой.

— А ты почему один? — спросил водитель.

Клён не ответил.

— Брат — это понятно, — сказал водитель. — Все кого-то ищут. А до брата? Почему ты один?

Клён молчал. Стекло было холодное. Он прижался к нему лбом.

— Друг был, — сказал он наконец.

— Был?

— Утонул. Зимой. На карьере.

Водитель не сказал «соболезную». Не сказал «мне жаль». Он просто затянулся — хотя сигарета давно погасла. Привычка.

— Ты его держал? — спросил он.

Клён вздрогнул. Он никому этого не говорил.

— Держал, — сказал он.

— И?

— Разжались пальцы.

Водитель кивнул. Как будто ждал этого ответа.

— Все тонут, — сказал он. — Кто-то сам. Кого-то тянут. Ты его тянул — и не вытянул. Значит, теперь тянешь себя. Только так.

Клён не ответил. Слова были простые, но почему-то резали.

Они молчали долго. Лес за окном не двигался. Как будто ждал.

Потом луна мигнула. На секунду. Как будто кто-то закрыл её рукой.

Клён открыл глаза. Водитель тоже смотрел на луну.

— Что это? — спросил Клён.

— Ничего, — сказал водитель. — Спи.

Клён проснулся от того, что машина качнулась.

Раз. Другой.

За окном стояло что-то. Тёмное, высокое. Прямо у стекла. Не двигалось. Просто смотрело.

— Эй, — сказал Клён. — Проснись.

Водитель открыл глаза мгновенно. Посмотрел в окно. И не закричал. Не дёрнулся. Он потянулся к бардачку.

— Что это? — спросил Клён.

— Сейчас.

Водитель вытащил тетрадь. Старую, в кожаном переплёте, потрёпанную. Страницы были жёлтые, как будто их жгли.

— Что это? — повторил Клён.

— Дневник. — Водитель листал быстро. — Я его двадцать лет веду.

Он нашёл страницу. Остановился. Прочитал. Губы шевелились.

— Что там? — спросил Клён.

— Она не любит свет, — сказал водитель. — И не любит, когда на неё смотрят. — Он закрыл дневник. — Отвернись.

Клён отвернулся.

Стекло треснуло. Тонко, как иглой по тарелке.

Водитель уже шарил под сиденьем. Вытащил монтировку.

— Сиди тут, — сказал он.

— Нет.

— Сиди тут.

Он открыл дверь и вылез.

Дверь хлопнула. Клён остался один.

Сначала было тихо. Потом он услышал шаги — медленные, ровные. Водитель не бежал. Он шёл спокойно, как будто собрался на работу, а не драться с чем-то в темноте.

Потом был удар. Металл по чему-то мягкому. Тварь завыла — не по-звериному, а как человек, которому очень больно.

Клён не выдержал. Он открыл дверь.

Снаружи было темно. Луна куда-то делась — то ли зашла за тучи, то ли её вообще закрыли. Водитель стоял в двух шагах. Монтировка в руке. Перед ним — оно.

Клён не сразу понял, что видит. Что-то длинное. Слишком длинное для человека. Руки — почти до земли. Голова опущена. И не было лица. Только гладкая кожа, как будто её затянули.

— Отойди, — сказал водитель. Не громко.

Тварь повернула голову. Медленно. В сторону Клёна. И шагнула.

Водитель ударил её сбоку. Монтировка вошла во что-то. Тварь дёрнулась, развернулась и ударила в ответ. Водитель успел закрыться рукой, но не полностью. Что-то хрустнуло. Рука повисла.

— В машину! — крикнул он. — Живо!

Клён не двинулся.

— ЖИВО!

Клён шагнул назад. Водитель бросился на тварь. Ударил ещё раз. Ещё. Ещё. Тварь отступила в темноту. Не убежала — просто ушла, как будто решила, что на сегодня хватит.

Водитель опустился на сидение.

— Заводи, — сказал он. — Ключи в замке.

Клён сел за руль. Повернул ключ. Мотор чихнул и заглох.

— Дёрни подсос, — сказал водитель. — Красный. Под рулём.

Клён не понял.

— Красный! — крикнул водитель. — Под рулём!

Клён рванул за руль. Нашёл. Дёрнул.

Машина чихнула. Раз. Другой.

— Ещё!

Он дёрнул ещё. Машина завыла и завелась.

Водитель уже открывал дверь. Падал на сиденье. Кровь на руке блестела в свете фар.

— Гони, — сказал он. — Прямо. Никуда не сворачивай.

Клён вёл машину. Плохо. Дорога виляла, фары выхватывали из темноты куски леса. Водитель сидел рядом, привалившись к двери. Рука лежала на коленях — чужая, неживая.

— Слушай, — сказал водитель. Голос был сухой. — Слушай внимательно.

Клён кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Я не доеду, — сказал водитель.

— Доедешь.

— Не перебивай. — Он помолчал. — Я не доеду. Ты знаешь. Я знаю. Давай не будем.

Клён ничего не сказал. Руль был холодный. Руки дрожали.

— В бардачке тетрадь, — сказал водитель. — Возьми.

Клён одной рукой нашарил бардачок. Вытащил дневник. Тот самый — в кожаном переплёте, с жёлтыми страницами.

— Тут всё, — сказал водитель. — Двадцать лет. Кто водится, где, чего боится. Как отгонять. Как не отгонять. — Он усмехнулся. — Как умирать.

— Зачем мне это?

— Затем, что ты пойдёшь дальше. — Водитель повернул голову. Глаза были мутные. — Ты думал, я тебя просто в лагерь везу? Я тебя вывожу. Ты мой теперь. Понял?

Клён не понял. Но кивнул.

— Там, в лагере, — сказал водитель. — Рынок. Больница. Люди. Ты никому не говори, зачем приехал. Скажешь — не пустят.

— Куда не пустят?

— Дальше. — Водитель закрыл глаза. — В центр. Где Тихий дом.

Клён сжал руль.

— Откуда вы знаете...

— Все знают, — сказал водитель. — За этим сюда и едут. Только не все доходят. — Он открыл глаза. — В дневнике есть карта. Смотри на неё каждую ночь. Там отмечено, где можно спать. Где нельзя.

Клён кивнул.

Они ехали молча. Дорога стала ровнее. Впереди забрезжил рассвет — серый, мутный.

— Ещё одно, — сказал водитель.

— Что?

— Позвони моим детям. — Он задохнулся. — Скажи... скажи, что я их любил. Обоих. Скажи, что не обижался.

Клён молчал. В горле было сухо.

— Скажешь?

— Скажу.

Водитель выдохнул. Откинулся на сиденье. И замолчал.

— Эй, — сказал Клён. — Эй!

Не ответил.

Впереди загорелись огни. Лагерь. Клён нажал на газ.

В лагерь они въехали на рассвете. Клён кричал. Из палаток выбегали люди. Водителя вытащили. Кто-то сказал:

— В больницу. Быстро.

Его унесли. Клён стоял посреди улицы один. Никто на него не смотрел. Все смотрели на водителя.

Он опустил руку в карман. Зажигалка была холодная.

Его никто не позвал. Никто не сказал «пойдём, покажу, где спать». Все унесли водителя — быстро, молча. Кто-то крикнул в сторону: «В больницу, быстро!» И всё.

Клён стоял посреди улицы один.

Город был маленький. Улица — одна, длинная, с кострами по бокам. Вдоль неё — палатки, навесы, столы с каким-то товаром. Вдалеке — дом побольше, с окнами. Наверное, больница.

Никто не смотрел на Клёна. Все смотрели на носилки.

Он вернулся к машине. Сел за руль. Дверь не закрыл.

Зажигалка в кармане была холодная. Он вытащил её. Покрутил в пальцах. Ничего. Мёртвая.

Тогда он вспомнил про дневник.

Он лежал в бардачке — тяжёлый, кожаный. Клён открыл его. Страницы были жёлтые, как будто их жгли. Края загнулись. Чернила выцвели местами.

Первая запись была старая:

«12 апреля. Первый день. Приехал один. Машину оставил на дороге. Дальше пешком. Говорят, тут есть место, где время идёт рывками. Проверю.»

Дальше — список:

«Видел: 1) тень без хозяина. 2) человека без тени. 3) голос из ниоткуда. Голос сказал моё имя.»

Клён перевернул страницу.

«Июнь. Нашёл лагерь. Люди странные. Не спрашивают имя. Не говорят своё. Не оглядываются.»

Дальше — длинный список тварей. Клён читал быстро, но запоминал:

«1) Тень. Не любит свет. Не любит, когда смотрят. Если смотреть — бросится. Если отвернуться — уйдёт.»

«2) Свистун. Слышно три ноты. Пауза. Три ноты. Если услышал — не иди на звук. Он ждёт.»

«3) Мать. Высокая. Без лица. Ходит по ночам. Если увидишь — не двигайся. Она не видит стоящих. Только бегущих.»

Клён остановился. Вот оно. То, что напало на них. Мать.

Он перечитал: «Не двигайся. Она не видит стоящих. Только бегущих».

А водитель бросился на неё. Ударил. Он знал, что она не видит стоящих. Но он не мог стоять — потому что Клён стоял за ним. Если бы он не двигался, она бы прошла мимо. Но она могла задеть Клёна. Он рискнул.

Клён закрыл дневник. Положил на колени.

Он не спал. Он смотрел, как за окном светает. Как город просыпается. Как из палаток выходят люди.

Где-то вдалеке кто-то свистнул. Три ноты. Пауза. Три ноты.

Клён не пошёл на звук. Он запомнил: «Свистун. Не иди на звук».

Он откинулся на сиденье. Закрыл глаза. Уснул.