Ненужная жена генерала-дракона, или Лекарка с того света

Хорошие солдаты, подумала я. Не задают лишних вопросов.

— Это миледи, — сказал Ларс. — Она будет лечить генерала. Ножом. Ваше дело держать его так, чтобы не дёрнулся. Что бы ни случилось. Что бы вы ни увидели. Ясно?

— Так точно, капитан, — прогудел Харальд. Потом посмотрел на меня из-под кустистых бровей и добавил: — Миледи, вы уж простите. Он не дёрнется. Он под Красной Скалой сам себе стрелу из бедра выдернул и дальше пошёл. Только если он, ну… — Сержант замялся. — Если зверь проснётся. Тогда нам вчетвером не удержать.

Зверь. Я вспомнила золотые искры в глазах генерала.

— А если проснётся, что будет?

— Обернётся, — просто сказал Харальд. — Прямо тут. И от башни ничего не останется.

— Не проснётся, — тихо сказал Ларс. — Зверь молчит девять дней. Магистр говорит, спит.

Я ничего не ответила. Подумала, что разберусь с драконами потом. Как и со всем остальным.

* * *

Тильда пришла сама, без зова. Принесла ещё два ведра кипятка, огромный глиняный кувшин с остывшей кипячёной водой и маленький пузырёк тёмного стекла.

— Дрёмник, — сказала она, ставя пузырёк передо мной. — Настойка. Я её сама делаю, от бессонницы, для Гримсона. Он по ночам не спит, всё ходит. Ложка — и старик дрыхнет до обеда. Две ложки — быка свалит. Больше не давайте, сердце остановится.

— Спасибо, Тильда, — сказала я и посмотрела на неё внимательно. — Вы останетесь?

— А то как же. — Она закатала рукава. Руки у неё были как у кузнеца. — Я, миледи, тридцать лет свиней колю и кур щиплю. Крови не боюсь. Говорите, что делать.

— Мыть руки, — сказала я. — Огневицей. Вот так. До локтей.

Тильда посмотрела на бутыль, вздохнула и подставила ладони.

Мы приготовили всё, как могли. Лиси вынула из кипятка инструменты щипцами для углей и разложила на чистой простыне, ещё горячей. Нож, ножницы, щипчики, иглы, нитки, бритву. Я согнула самую тонкую иглу над пламенем свечи, плоскогубцами Харальда, в полукольцо. Лиси смотрела на это так, будто я показывала фокус.

— Зачем гнёте?

— Кривой иглой шить удобнее. Не надо лезть глубоко пальцами.

Я велела снять со стены большое зеркало в бронзовой раме и поставить его у изголовья кровати, а свечи расставить полукругом перед ним. Света сразу стало вдвое больше. Он ложился на спину генерала тёплым жёлтым пятном.

— Как в храме, — прошептал Олаф.

— Как в операционной, — пробормотала я себе под нос. Никто не понял. И хорошо.

Генерала переложили на правый бок, лицом к Ларсу, левую руку вытянули вперёд и вверх, чтобы лопатка отошла от рёбер. Харальд держал ему ноги, Олаф — левую руку, Ларс — плечи и голову. Тильда стояла рядом со мной с кувшином. Лиси — с другой стороны, с подносом инструментов и свечой.

Я отмерила ложку дрёмника, развела в воде и поднесла к губам генерала.

— Пейте, милорд. Это вас немного оглушит.

Он выпил. Поморщился.

— Огневицы бы лучше, — пробормотал он.

— Огневица для раны, — сказала я. — Не для вас.

— Жаль.

Ларс фыркнул. Харальд хмыкнул в бороду. Напряжение в комнате чуть отпустило. Совсем чуть-чуть.

Я подождала, пока подействует. Дыхание генерала стало медленнее, глаза затуманились, рука, которую держал Олаф, обмякла. Но он не спал. Дрёмник не наркоз, а всего лишь снотворное. Он будет всё чувствовать. Просто немного тупее.

Прости, подумала я. Прости, что больше ничего нет.

Я полила огневицей себе на руки ещё раз. Потом смочила чистую тряпицу и протёрла кожу вокруг багрового бугра. Широко, от позвоночника до подмышки. Генерал зашипел сквозь зубы, когда спирт коснулся воспалённой кожи.

— Терпите, — сказала я. — Это только начало.

Потом взяла бритву.

Рукоять из чёрного рога легла в ладонь удобно, как родная. Лезвие блеснуло в свете свечей. Я смотрела на багровый бугор под лопаткой и привычно рисовала в голове: где мышцы, куда идут волокна, где проходят крупные сосуды, где начинается лёгкое. Анатомия у драконов, надеюсь, человеческая. По крайней мере, в человеческом облике.

Я наклонилась к ране.

— Ну, здравствуй, гнойник, — сказала я ей тихо. — Давай знакомиться.

За моей спиной Тильда шёпотом помянула светлые силы.

* * *

Разрез я сделала по нижнему краю бугра, туда, где кожа была тоньше всего и натянута сильнее всего. Не через восковой шрам, а под ним, по ходу мышечных волокон. Неглубоко сначала. Кожа разошлась легко, как перезрелая слива.

А потом брызнуло.

Гной ударил наружу тугой струёй, жёлто-зелёный, густой, с прожилками крови. Запах накрыл комнату, тяжёлый, тошнотворный. Олаф отвернулся и сглотнул. Лиси побелела, но поднос не уронила. Тильда сказала сквозь зубы: «Ох ты ж…» и подставила таз.

Генерал выгнулся. Харальд навалился на его ноги, Ларс прижал плечи. Из горла генерала вырвался хриплый рык, и он замер, тяжело дыша.

— Хорошо, — сказала я. — Хорошо. Это гной выходит. Это правильно. Сейчас станет легче.

И правда: бугор на глазах опадал. Гной всё тёк и тёк, Тильда меняла тряпицы, я осторожно надавливала по краям, выпуская всё, что скопилось. Это было много. Больше, чем я думала. Полость оказалась большой, она уходила глубоко под лопатку, к рёбрам.

Девять дней, подумала я. Девять дней это всё варилось внутри него под гладкой восковой крышкой.

Когда гной перестал идти струёй, я взяла кувшин с остывшей кипячёной водой, в которую Тильда по моей просьбе насыпала соли. Немного, ровно столько, чтобы вода была солоноватой, как слёзы.

— Тильда, лейте. Медленно. Прямо в рану.

Она лила. Я промывала. Мутная вода стекала в таз. Ещё раз. Ещё. Пока не пошла почти чистая, розоватая.

Теперь надо было найти то, что застряло.

Я вымыла руку огневицей снова. Генерал тихо зарычал, когда я ввела палец в рану. Я шла медленно, ощупывая стенки полости, как в темноте ищут выключатель на незнакомой стене. Мягко. Мягко. Вот рёбра под пальцем, гладкие, твёрдые. Вот край лопатки. Вот мышца, рыхлая, пропитанная гноем. А вот…

Твёрдое. Маленькое. Острое. Вошедшее под углом, глубоко, в мышцу у самого края лопатки. Я обвела его кончиком пальца. Треугольное. Острый край смотрит вверх, к позвоночнику. Обломанный хвостик — наружу.

Я вынула палец и взяла щипчики Арианны.

— Капитан, — сказала я, не отрывая глаз от раны, — держите крепче. Сейчас будет больно.

— Держу.

Щипчики вошли в рану. Я нащупала хвостик. Сжала. Потянула.

Щипчики соскользнули.

Генерал дёрнулся всем телом. Харальд крякнул, удерживая ноги. Ларс выругался сквозь зубы.

— Ещё раз, — сказала я.

Снова. Нащупала. Сжала. Потянула. Осколок шевельнулся, но не вышел. Он сидел в мышце крепко, как гвоздь в доске, обросший за девять дней рубцом.

Нужно было расширить. Я взяла бритву и сделала ещё один короткий надрез в глубине, вдоль осколка, чтобы освободить ему дорогу. Пошла кровь, яркая, алая. Тильда без команды прижала тряпицу. Умница. Я подождала, пока кровь утихнет.

— Лиси, свечу ближе. Вот сюда.

Свет упал прямо в рану. Я увидела его. Тёмный, блестящий край в глубине розовой мышцы. Не металл. Что-то чёрное, гладкое, похожее на стекло.

Щипчики. Сжать. Покачать из стороны в сторону, совсем чуть-чуть, освобождая. Генерал дышал со свистом сквозь стиснутые зубы. Ещё чуть-чуть. Ещё.

И потянуть.

Осколок вышел.

* * *

Я не сразу поняла, что произошло.

Сначала погасли свечи. Не все. Половина. Будто кто-то сильно дунул. Потом те, что остались, вспыхнули втрое ярче, вытянулись длинными языками до самого потолка. В комнате стало жарко, как в кузнице. Зеркало у изголовья пошло трещиной, с тонким звоном, наискось, от угла до угла. Ставни на открытом окне грохнули о стену.

А генерал закричал.

Нет, не закричал. Это был не человеческий крик. Это был рёв, низкий, утробный, идущий откуда-то из самой глубины его груди. От него завибрировал пол под ногами, задрожали стёкла, с полки упала и разбилась глиняная кружка. Бублик на подоконнике распушился вдвое и зашипел.

Спина генерала под моими руками изменилась.

Вдоль позвоночника, от затылка вниз, кожа потемнела, будто по ней провели углём. Пошла рябью. Вспыхнула чешуёй. Чёрной, блестящей, с серебряной каймой по краю каждой чешуйки. Я видела, как она прорастает, как расползается к лопаткам, к плечам. Под моими ладонями кожа стала обжигающе горячей и твёрдой, как броня.

— Держите! — заорал Ларс. — Держите его, демоны вас побери!

Харальд навалился всем весом. Олаф держал руку, побелев как полотно. Генерал рвался из их рук, его спина выгибалась, пальцы вцепились в простыню и рвали её, как бумагу. Он повернул голову, и я увидела его глаза.

Они были золотыми. Целиком. Без белка, без зрачка. Два куска расплавленного золота, в глубине которых бился огонь.

Я не знаю, почему я сделала то, что сделала. Наверное, потому, что так делала всегда. С пьяными, которые вырывались из рук санитаров. С наркоманами в ломке. С детьми, которые боялись уколов. Есть такой голос, ровный, тихий, монотонный. Голос, которым разговаривают с испуганными животными и испуганными людьми. Он работает. Почти всегда.

Я не отпустила рану. Прижала к ней тряпицу левой рукой, а правую положила ему на затылок. Туда, где под чёрной чешуёй билась горячая жилка. И заговорила.

— Тише. Тише, Рейнар. Всё. Слышишь меня? Всё. Я его достала. Его больше нет. Ты свободен. Дыши. Просто дыши. Вдох. Вот так. Выдох. Я здесь. Я никуда не ухожу. Всё кончилось. Тише.

Я не знала, зачем назвала его по имени. Оно само вырвалось.

Рёв оборвался.

Он замер. Весь, разом, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Золотые глаза смотрели на меня. Не мимо, не сквозь, а прямо на меня. Огонь в них медленно гас, сворачивался, уходил вглубь.

— Вот так, — сказала я. — Вот так, хороший. Дыши.

Он вздохнул. Длинно, глубоко, со всхлипом, как ребёнок после долгого плача.

Чешуя на спине побледнела и начала таять. Медленно, снизу вверх, чешуйка за чешуйкой, уходя обратно под кожу. Жар под моими ладонями спадал. Свечи опустились до обычной высоты.

Глаза генерала снова стали тёмными, человеческими. В них плавало изумление, тяжёлое, сонное. Потом веки опустились.

Он уснул.

* * *

Несколько секунд никто не двигался.

Потом сержант Харальд медленно, очень медленно отпустил ноги генерала и выпрямился. Вытер лоб рукавом. Посмотрел на меня.

— Миледи, — сказал он хрипло. — Тридцать лет служу. Ни разу не видел, чтобы зверя голосом унимали.

— Я тоже, — сказал Ларс. Он сидел у изголовья, бледный, с мокрыми от пота волосами, и не сводил с меня глаз. — Я тоже, Харальд.

Олаф молчал. Только смотрел на меня так, как, наверное, смотрят на святых на иконах.

Я ничего не ответила. Руки у меня дрожали. Колени дрожали тоже. Но рана была открыта, и работа не кончилась.

— Лиси, — сказала я. Голос был сиплый. — Ещё огневицы на руки. Тильда, промываем. Последний раз.

Мы промыли. Кровь из глубины шла слабо, ровно, без толчков. Значит, крупные сосуды целы. Хорошо. Я осмотрела полость при свете, как могла. Чисто. Ни обломков, ни щепок. Только розовая, отёчная мышца.

Потом я взяла длинную полоску прокипячённого льна, свернула её жгутиком и уложила в рану так, чтобы один конец лежал на дне полости, а второй торчал наружу.

— Это зачем? — шёпотом спросила Лиси.

— Чтобы рана не закрылась сверху, — объяснила я. — Чтобы всё, что ещё накопится, выходило наружу по этому жгутику. Как по фитилю. Она должна заживать снизу, от дна. Медленно. А не как у магистра, за час.

Я наложила два шва по краям разреза, редких, свободных, чтобы только стянуть кожу и не закрыть рану совсем. Кривая игла Арианны, белый вышивальный шёлк. Получилось неказисто. В моём мире меня бы засмеяли. Здесь сойдёт.

Сверху — сложенная в несколько слоёв прокипячённая ткань. Потом длинный бинт, разорванная на полосы простыня. Вокруг груди, через плечо, туго, но не слишком.

Когда я закончила, свечи прогорели наполовину. Где-то внизу часы пробили три.

Я выпрямилась. Спина ныла так, будто я простояла на ногах сутки. Хотя, в общем, так оно и было. Двое суток. Одни в одном мире, другие в другом.

На простыне у изголовья лежал осколок. Я подцепила его щипчиками, положила на чистое полотенце и поднесла к свету.

Чёрный. Блестящий, как обсидиан, но мутный внутри, будто в нём застыл дым. Треугольный, длиной с фалангу моего большого пальца. Острые края, отколотый хвостик. Он был холодный. Удивительно холодный. После раскалённой спины генерала он казался куском льда.

И ещё. Когда я держала его в щипчиках, свеча рядом со мной горела ниже. Тусклее. Как будто ей стало трудно дышать.

— Мёртвое стекло…

Голос был тихий, почти шёпот. Я обернулась.

В дверях стоял магистр Хорвен. Я не слышала, как он открыл дверь. Может быть, он и не уходил далеко. Может быть, стоял всё это время в коридоре и слушал. Рёв, грохот, мой голос.

Он смотрел на осколок в моих щипчиках. Лицо его было белым, как свечной воск. Совсем белым. Даже губы.

— Что это, магистр? — спросила я.

Хорвен вздрогнул, будто проснулся. Перевёл взгляд на меня. Потом на генерала, мирно спящего на боку. Потом на Ларса, на солдат, на Тильду с тазом.

На его лицо медленно вернулась маска.

— Морвенская дрянь, — сказал он ровно. — Камень, который глушит дар. Они делают из него наконечники для стрел, чтобы раненых нельзя было исцелить. Если я его не почувствовал… что ж. Неудивительно. Мёртвое стекло потому так и называют, что для дара оно мертво. Его не видно.

Он помолчал. Потом добавил, почти любезно:

— Поздравляю, миледи. Вам повезло. Посмотрим, что будет к утру.

Поклонился. И ушёл. На этот раз тихо, без хлопанья дверью.

Я смотрела ему вслед.

— Капитан, — сказала я, не оборачиваясь, — вы знали, что морвены делают наконечники из этого стекла?

— Знал, — медленно сказал Ларс. — Все знают. Поэтому магистр всегда проверяет раны от морвенских стрел. Ощупывает. Руками. Как вы.

— Руками, — повторила я.

— Руками, — сказал Ларс. И больше ничего не сказал. Но я видела его лицо. Видела, как сузились его глаза. Как сжались губы.

Он тоже думал.

* * *

Солдаты ушли. Тильда унесла тазы и окровавленные тряпки, ворча, что всё это надо сжечь, раз миледи говорит, что гниль не любит огня. Лиси уснула прямо в кресле у камина, свернувшись клубком, как котёнок. Ларс сидел на стуле у двери, привалившись спиной к стене, и делал вид, что не спит.

Я сидела у кровати.

Генерал спал глубоко, ровно. Дышал медленнее, чем вечером, и не так шумно. Я считала пульс по песочным часам, которые нашла на его столе. Сто десять. Потом сто. Под утро — девяносто шесть. Лоб под моей ладонью всё ещё был горячим, но уже не обжигал. Испарина стала другой, обильной, тёплой. Жар уходил. Медленно, неохотно, но уходил.

Бублик забрался на кровать и улёгся у генерала в ногах, тяжёлый, серый, тёплый. Я не стала его прогонять. Кот, по-моему, имел право. Он тоже всю ночь дежурил.

Я смотрела на спящего мужчину и думала.

Девять дней назад в него выстрелили стрелой с наконечником из мёртвого стекла. Магистр-целитель, который, по словам Ларса, всегда ощупывает раны от морвенских стрел, в этот раз не ощупал. Вынул стрелу сам. Наконечник никому не показал. Затянул кожу. Велел лежать в тепле. Давал укрепляющий отвар. И когда стало ясно, что генерал умирает, велел готовить похороны.

А мне, Арианне, он прислал коробку с укрепляющим сбором. С серой пылью на дне.

Совпадение. Конечно. Мало ли совпадений на свете.

Генерал пошевелился во сне. Повернул голову на подушке, в мою сторону. Его лицо в рассветном полумраке было уже не серым, а просто очень бледным и очень усталым. Морщинка между бровей разгладилась. Губы приоткрылись.

Он что-то пробормотал. Одно слово, на незнакомом мне языке. Гортанное, рокочущее, похожее на тихий рык.

И снова затих.

За окном, над заснеженными скалами, медленно светлело небо. Снегопад кончился. Где-то внизу пропел петух.

Я положила голову на край кровати. Только на минутку. Только закрыть глаза.

И провалилась в сон.