Симфония безумия: Ария мести

– Как мило. Теперь у нас один труп на двоих.

Селена медленно повернула голову, ее губы искривились в улыбке, лишенной тепла. Взгляд скользнул по Александре, словно ощупывая каждую деталь – от алых ногтей до едва заметной дрожи в уголке губ.

– Если не считать моего мужа… то да, – произнесла она, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.

Александра резко щелкнула пальцами, и звук треснул, как выстрел в тишине коридора.

– Точно! – Ее голос звенел фальшивой веселостью. – У нас же есть еще один… дирижер в этом оркестре ада.

***

За окном больницы солнце боролось с тяжелыми свинцовыми тучами, его бледные лучи бессильно скользили по полу, не в силах прогреть холодный кафель. Алекс застыл в инвалидной коляске, его пустой взгляд утонул в сером небе. В памяти всплыл голос Валери, звонкий и безжалостный, будто удар хрустального бокала: «Ты похоронил себя, Алекс Райн. Навсегда». Он сжал подлокотники кресла – ради сестры он действительно стал монстром, растоптав и свою человечность, и доверие той, что когда-то смотрела на него с обожанием.

Тишину внезапно разорвали неровные и шаркающие шаги. Адриан Рид, с головой, обмотанной бинтами, с гипсом, съехавшим на запястье, в мешковатой больничной пижаме, опустился на скамью рядом. Всего три дня назад они мчались навстречу смерти, стальные кони ревели моторами, а теперь… Две искалеченные души. Две пропавшие ноты в симфонии, которую никто так и не услышал.

Адриан долго смотрел в мутное окно, потом медленно, будто преодолевая боль, повернул голову:

– Я почти ничего не помню с того вечера, – его голос был хриплым, словно пропущенным через песок. – Но когда очнулся… первое, что вспомнил – это тебя.

Пауза повисла между ними, густая, как больничный антисептик.

– Ты просил меня защитить Эмму.

При этом имени Алекс резко повернулся, их взгляды столкнулись: один полный вопроса, другой – непроницаемой тьмы.

«Боже, во что я превратил его?» – мелькнуло в голове у Алекса. Горечь подкатила к горлу. Он сжал губы, потом все же выдавил кривую и безрадостную улыбку:

– Я просил тебя защитить другую.

Адриан замер, его бровь медленно поползла вверх:

– Другую?

Тем временем в нескольких шагах от них, за кадкой с увядающим фикусом, замерла Валери. Книга в ее руках внезапно стала тяжелее, пальцы непроизвольно впились в переплет, когда она увидела две согбенные фигуры на фоне больничного окна. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные стекла, рисовал на полу их искаженные тени, словно призраки прошлого.

Адриан медленно повернул лицо к мутному окну, его пальцы судорожно сжали край скамьи, будто пытаясь выловить обрывки памяти из тумана сознания.

– Сегодня утром я еще вспомнил деталь… В тот вечер… – продолжил он прерывисто, словно каждое слово давалось ему с болью. – После падения… Последнее, что я услышал перед тем как отключиться… Ты сказал, что Валери заставила тебя подстроить аварию.

Воздух между ними стал густым от невысказанного. Алекс закрыл глаза, представив ее – ту, что сейчас, возможно, сжимала кулаки где-то за их спинами. Его грустная усмешка была похожа на гримасу боли.

– Это была другая, – прошептал он, обжигая губы каждой буквой. – Не она отдала приказ.

Его ладони обхватили колеса коляски, пальцы впились в резину, когда он начал разворачиваться.

– Тогда кто? – голос Адриана внезапно стал четким, как удар скальпеля.

В этот момент взгляд Алекса наткнулся на Валери. Он замер, их глаза встретились через пространство коридора – в ее взгляде был лед, в его – бездонная синева страдания.

– Та, – голос Алекса сорвался на хрип, – из-за которой мне пришлось похоронить себя живьем. Из-за нее я предал ту, которая была мне дорога́.

Капли мелкого дождя внезапно забарабанили по стеклу, словно природа ставила точку в этом признании. Валери резко развернулась, и шорох ее больничных тапочек гулко разнесся по пустому коридору, смешавшись со звуком захлопнувшейся книги. За собой она оставила лишь терпкий запах свежей типографской краски и горькое послевкусие предательства.

– У нее черные волосы, – голос Алекса дрогнул, словно струна, затронутая ветром. – Глубокие карие глаза… Такие, что даже осень позавидовала бы их теплу. – Его пальцы непроизвольно сжали подлокотники коляски, когда он продолжал: – А улыбка… От нее становится тепло даже в самые холодные ночи. И ямочки на щеках, когда она смеется…

Адриан замер, его дыхание стало поверхностным. Каждое слово вонзалось в сознание, будто вытаскивая из глубин памяти забытые образы.

– Ее музыка, – Алекс закрыл глаза, – ее голос… Они спасли меня когда-то. И с тех пор не покидают мое сердце.

Горькая пауза повисла между ними.

– Это та девушка, которая просила меня… не влюбляться в нее. Но я, – его губы дрогнули, – я нарушил это правило еще тогда.

Вдруг в сознании Адриана вспыхнул яркий кадр: он за рулем, золотистый осенний полдень, бесконечная лента дороги. И тогда – резкий тормоз. Скрип шин. Тишина. И этот голос, прозрачный и хрупкий: «Не влюбляйся в меня…»

Его правая рука судорожно впилась в грудь, сминая больничную рубашку. Под пальцами сердце билось так яростно, будто пыталось вырваться из клетки ребер – туда, где его ждала… Кто? Чей образ упорно ускользал, оставляя лишь боль и сладкий укол ностальгии? Адриан медленно моргнул, словно пытаясь стряхнуть с ресниц наваждение. Его взгляд, тяжелый от невысказанных догадок, скользнул к Алексу. Тишина между ними натянулась, как струна перед разрывом.

– Это… та самая девушка? – голос Адриана звучал хрипло, будто пропущенный через песок. – В которую мы оба когда-то… – он замолчал, пальцы на правой руке непроизвольно сжались в кулак, – влюбились? Та, что украла у нас оба сердца?

Алекс невесело и почти по-братски усмехнулся. Его ладонь опустилась на колено Адриана, шлепнув с приглушенным звуком.

– Вспомни ее имя, – прошептал он, – и тогда я скажу… твоя ли она до сих пор.

Адриан замер. Его пальцы разжались, затем снова сомкнулись, словно ловили невидимые нити памяти. Губы дрогнули, шепча что-то беззвучное… имя, которое вертелось на языке, как проклятый оберег.

– Эм… – начало сорвалось с губ, но мозг яростно блокировал продолжение. В висках застучало.

Он резко вдохнул, будто вынырнув из глубины, и внезапно улыбнулся, пусто и без радости:

– Черт. Я… помню только ее те же слова. «Не влюбляйся». А имя… – Пауза. – Как будто его стерли.

Адриан откинулся на скамью, закрыв глаза:

– Знаешь, что самое мерзкое? Я даже не могу понять… хочу ли я вспомнить.

Внезапно лицо Алекса преобразилось: черты окаменели, словно вырезанные из ледяного блока. Его взгляд вонзился в Адриана с такой силой, что тот невольно откинулся вновь назад. Врач и медсестра прошли мимо, их шаги слились с тиканьем больничных часов, отсчитывающих последние секунды перед исповедью.

Алекс наклонился ближе, так что его шепот превратился в ледяное лезвие:

– Ты обязан вспомнить все. – Каждое слово падало, как капля яда. – Иначе мафия сделает из тебя марионетку… и тогда единственное, что останется на твоих руках – не твоя кровь. А ее.

За окном мелкий дождь стучал по стеклу, словно пытался что-то сказать. Ветка старого клена качнулась под тяжестью черного ворона, его блестящие глаза будто следили за происходящим сквозь мутное стекло.

В коридоре стало темнее – то ли тучи окончательно затянули небо, то ли больничная лампа сдалась перед осенней хандрой. Тень от коляски Алекса растянулась по полу, превратившись в длинное предостережение, похожее на воронье крыло.

Тем временем дверь палаты захлопнулась с глухим стуком. Валери медленно сползла по ней на пол, как тень, лишенная сил. Спина прижалась к холодному дереву, веки сомкнулись так сильно, что перед глазами вспыхнули кровавые пятна. Как маятник, отмеряющий время в больничной тишине, голова равномерно стучала о дверь: тук… тук… тук…

«Почему…» – Мысль пробивалась сквозь туман отчаяния. – «Почему мы все заперты в этом проклятом месте?»

Она резко вдохнула, втягивая запах антисептика, который теперь казался ей запахом тюрьмы.

«Я просто хочу убежать… а вместо этого натыкаюсь на них. Снова и снова.»

***

Холодный ветер играл с полами черного пальто Селены, пока она склонялась над могилой. Алая роза, брошенная на гранит, казалась каплей крови на сером камне. Надпись гласила: «Селена Вайс. 1985 – 2022. Мария Вайс. 2005 – 2022». Но под землей сгнило другое тело – ее сестры-близнеца. Сабрины.

Внезапно память ударила, как нож под ребро: семь лет назад. Дорога в аэропорт.

Она сжимала в пальцах цепочку с кулоном-бабочкой –подарок от Валери Сабрине. Слезы капали на металл, оставляя пятна, пока радио хрипло вещало:

«… один из автомобилей после перевернулся и слетел с моста. Один выживший… Семь жертв… Сегодня утром в аварии погибло несколько человек из музыкальной индустрии, среди них певица Селена Вайс и ее дочь Мария…»

Голос диктора смешался с ее собственным стоном.

Потом – самолет.

Умывальная комната тряслась в такт турбулентности. Селена подняла глаза на зеркало – ее лицо, ее слезы… но теперь это было лицо мертвой сестры. Ножницы блеснули в тусклом свете. Прядь за прядью, черные волосы падали на пол, как срезанные крылья.

«Ты станешь мной…» – шептало отражение.

–…а я приму твою смерть, – закончила она вслух, глядя, как в сливе исчезают последние следы настоящей Селены.

Воспоминания рассыпались, как пепел. Селена разжала пальцы, оставляя розу, и на ее губах застыла горькая, словно пропитанная дымом семи лет, улыбка. Порыв ветра запутал в ее баклажаново-бордовых волосах каскадом несколько прядей, одна из них прилипла к влажной от слез помаде. Механическим жестом она убрала прядь за ухо, пальцы на мгновение задержались на виске, будто пытаясь унять невидимую боль.

– Мы все носим чужие имена. Только одни – на могилах, другие – на паспортах.

Женщина провела рукой по гравировке, стирая пыль с буквы «С» в имени «Селена». Ворон, до этого момента молча наблюдавший за ней с ветки старого сухого дерева, внезапно каркнул, и резкий звук разорвал тишину, словно птица действительно соглашалась с ее мыслями. Селена-Сабрина выпрямилась во весь рост, ее пальцы небрежно смахнули несуществующую пыль с черного пальто, словно этот жест ставил точку в ее превращении. Маска сестры легла на ее лицо идеально, смыкаясь с кожей, как вторая натура.

– Скоро мы встретимся, – ее голос звучал мягко, почти ласково, но глаза оставались пустыми, как окна заброшенного дома. – Когда последний демон Геллосанда переступит порог ада… – Она повернулась, отбрасывая на могилу длинную тень, – я наконец смогу вернуться домой.

Кладбищенская дорожка, испещренная трещинами, будто прожилками мертвого листа, огласилась четкими ударами каблуков. Коричневые сапоги Селены Вайс дробили опавшую листву, словно она шагала не по земле, а по костям забытых имен. Ветер запутывал свои незримые пальцы в баклажановых прядях Селены, а в глубине ее карих глаз – тех, что были темнее самой долгой ноябрьской ночи – холодно сверкала закаленная сталь.

***

Между адом и раем – всего шаг. В Геллосанде попасть в ад проще, чем в рай. Здесь соблазнить и погубить душу человека – проще простого. Достаточно предложить ему то, от чего он не сможет отказаться. Например, деньги и власть. Они всегда манили людей, как сладости манят ребенка. Только у взрослых «конфеты» иные – золото и корона.

Те, кто имел и то, и другое в Геллосанде, считались не просто везунчиками – а теми, кто выжил. Кто продал душу, чтобы попасть в этот фальшивый «рай». Кто-то называет их мафией, но на самом деле они – демоны, когда-то бывшие людьми, погрязшими в долгах и нищете. Людьми, которые цеплялись за жалкое существование, считая копейки, пока дьявол не протянул им руку и не дал шанс.

Дьявол, который вытащил их со дна – но с условием. Условием было принять новую жизнь по его правилам. А за несоблюдение – отнять все, начиная с репутации и заканчивая жизнью. Правила дьявола просты: молчать, улыбаться, отрицать правду. Молчать, если знаешь, что скрывается за кулисами этого «рая». Улыбаться, играя свою роль на сцене. И никогда, никогда не признавать, что все это ложь.

Все было просто. Слишком просто.

Но дьявол не знал одного – его «рай» вот-вот рухнет. Система, которую он выстраивал годами, треснет по швам. Потому что в Геллосанд вернулась Селена Вайс.

Его жена.

Та самая, которую он предал семь лет назад.

А пока Валентин восседал на сотом этаже своего стеклянного ада, потягивая виски и лениво скользя взглядом по экрану планшета, – там мелькали новости о поддельных контрактах, фальшивых акциях и Мерседесах, которые, возможно, теперь никогда не поедут, если его люди не вытащат Джонатана из этой подставы – Селена уже сделала первый ход. Тихий. Неотвратимый. Как щелчок костяшки на шахматной доске – едва слышный, но переворачивающий все.

Дьявол… паук…

Скоро Валентин снова станет тем самым мальчишкой – бездонным, пустым, выскобленным до костей. Тем, кем был до того, как примерил маску продюсера.

Он вспомнит.

Вспомнит, как скрипка визжала у него под пальцами на промозглой площади. Как монеты звякали в футляре – жалкие гроши, которых никогда не хватало. Как его мать умирала в больничном подвале, а опухоль пожирала ее изнутри, пока он наигрывал эту проклятую мелодию…

Музыку для ее похорон.

После смерти матери у Валентина осталось только две вещи: скрипка, впитавшая все его слезы, и боль, навсегда поселившаяся под ребрами, будто осколок.

Скрипка стала его оружием. Не тем, что стреляет – тем, что разрезает.

Улица научила его жестокости лучше любых учебников. В приюте, где стены пахли дезинфекцией и тоской, он глотал страницы книг, выискивая в них не знания, а лазейки. План побега зрел в его голове, как гнойник.

И вот – побег.

Холодный ноябрь 1998 года. Дождь стучал по крышам, как пальцы по клавишам расстроенного пианино. Двенадцатилетний Валентин, худой как тень, перелез через ржавый забор. Его протертые кроссовки шлепали по лужам, разбрызгивая грязь. Он бежал, не оглядываясь, будто за ним гналось само его прошлое.

«Свобода!»

Но свобода оказалась мокрой от дождя и такой же скользкой.

Выбежав на дорогу, он упал, ударившись коленями о бордюр. Перед ним замер черный автомобиль, шины которого взвыли, едва не раздавив его. Свет фар резал глаза.

И тогда… Вышла она.

Женщина в кожаном пальто, тонущем в темноте. Сапоги на шпильках, словно кинжалы. Дождь стекал по ее белым волосам, как по мраморной статуе.

Валентин зажмурился.

«Жнец…»

Она присела перед ним, и ее дыхание пахло дорогими духами и чем-то металлическим.

– Вы пришли забрать меня на тот свет? – голос Валентина дрожал, но во взгляде читался вызов.

Алые губы искривились в улыбке.

– Где твои родители, малыш?

– У меня их нет.

Ее рука в черной перчатке протянулась к нему, словно тень из другого мира.

– Тогда предлагаю пойти со мной. Ты любишь музыку?

Его пальцы сами сжались в кулаки, ведь он еще не знал, что это первая нота его падения.

Так Валентин встретил дьявола. И однажды унаследовал его трон. Сейчас, когда Валентину перевалило за сорок, он обладал всем, что только можно пожелать. Его особняк с витражами ловил городские огни, превращая их в призрачные блики на паркетном полу. Гардероб был заполнен костюмами, которые висели словно сброшенные чужие кожи. Даже собственный оркестр покорно исполнял любую его прихоть.

Но глубоко под ребрами, там, где должно биться сердце, жила пустота. Она вибрировала тонко и назойливо, будто смычок десятилетнего мальчишки водил по струнам прямо в его грудной клетке. Та самая мелодия. Та, что звучала в больничном подвале, пока его мать угасала, а он, стоя на промозглой площади, отчаянно пытался играть громче, чтобы заглушить хрипы ее последних вдохов.

Теперь он дирижировал целыми симфониями, делал талантливых людей легендами, но внутри по-прежнему звучал один и тот же надтреснутый мотив, словно заевшая пластинка проклятия.

Да, Валентин был дьяволом. Но крылья за его спиной когда-то были белыми. Селена знала это – знала каждого ангела, чьи перья обуглились при падении. Но в Геллосанде демоны не прощают предательства дважды. Особенно когда оно исходит от того, кто когда-то клялся любить вечно.

Теперь эти клятвы растворялись в дожде, стекавшем по панорамному окну. Серые очертания Геллосанда расплывались за стеклом в мутных кляксах, будто кто-то разбавил акварель слишком большим количеством воды. Валентин потягивал виски, ощущая, как алкоголь медленно разливается теплом по жилам. Расслабленный. Беспечный.

И тогда раздался скрип двери.

Он замер, увидев в проеме баклажаново-бордовые волосы – цвет, который когда-то ассоциировался у него с гранатовым вином и предательством.

– Сабрина, какая встреча!

Голос звучал ровно, но пальцы непроизвольно сжали стакан. Он встал, поставив бокал на стол с чуть более громким звяком, чем планировал.

– Чем могу помочь?

Селена-Сабрина не улыбалась. Ее губы лишь натянулись в подобие улыбки, как маска на трупе. Руки скрестились на груди – жест, который Валентин знал слишком хорошо. Защита. Вызов.

И в этот момент все рухнуло.

В кабинет ворвались полицейские, окружив его плотным кольцом. Наручники захлопнулись на запястьях с металлическим щелчком, который отозвался в тишине, как выстрел.

– Что происходит?!

Голос детектива был ледяным:

– Вы главный подозреваемый в убийстве Аманды Лейман и ее мужа.

Валентин резко повернулся к Селене и увидел. Тень. Мелькнувшую в глазах настоящую Селену – ту, что помнила каждый его грех.

Она шагнула ближе. Губы почти коснулись его уха, а шепот обжег, как раскаленное лезвие:

– Я вытащу тебя… если оставишь мою племянницу в покое. И скажешь мне правду, почему ты убил Аманду. – После ледяной паузы, губы Селены искривились в подобии улыбки, когда она прошипела сквозь сжатые зубы: – Твоя мертвая жена передала послание. Если ты не выложишь правду и посмеешь тронуть Валери… Она сама явится напомнить тебе, кем ты был до того, как прикрылся продюсерской маской. Как продал душу, чтобы править этим адом.

Виски внезапно обернулось желчью на языке.

Дьявол впервые за долгие годы почувствовал вкус поражения. А самое горькое было в том, что он так и не понял – его погибшая жена уже стояла рядом, вдыхая аромат его страха.

ГЛАВА 3

Кровавая партитура

Hozier – «Eat Your Young», Woodkid – «The Other Side», Sevdaliza – «Human», Portishead – «Machine Gun»

Габриэль медленно присел на корточки перед сыном, и между ними повисло тягучее, почти осязаемое молчание. Его пальцы слегка дрожали – так сильно он жаждал услышать правду, – но лицо оставалось каменным, будто высеченным из мрамора. Адриан сидел на скамейке, его взгляд был пуст, словно затянут пеплом, а в глубине зрачков мерцало что-то неуловимое – страх, ненависть или холодный расчет.

Габриэль впился в него взглядом, будто проникая сквозь череп прямо в израненное сознание. Он чувствовал каждый нерв, каждую дрожь сына, словно держал его на ладони, как хрупкую, но опасную птицу, готовую в любой момент клюнуть в сердце.

– Что ты помнишь насчет Валери? – голос отца прозвучал мягко, почти ласково, но в нем сквозила сталь.

Где-то слева врач монотонно скрипел ручкой по бумаге, и этот звук резал тишину, как нож по холсту.

«Ты обязан вспомнить все, – прошипел в голове Адриана голос Алекса, будто змея, обвивающая сознание. – Иначе мафия сделает из тебя марионетку».

Адриан помнил.

Он помнил не просто факты – он помнил боль. Каждый удар, каждый синяк, каждый хруст костей под отцовским каблуком. Каждое слово, вонзавшееся в него, как ржавый гвоздь. И сейчас, глядя в эти темные, почти черные глаза, которые иногда отливали ядовито-болотным, он чувствовал, как внутри закипает густая, как смола, ярость.

Но его лицо оставалось пустым.

– Она – та, кто спланировал убийство Аманды Лейман. Она обвинила меня в изнасиловании. И авария на Кривой Призраков – это ее рук дело.

Габриэль замер на секунду, затем уголок его губ дрогнул в едва уловимой ухмылке. Он похлопал сына по колену – жест, который должен был выглядеть отеческим, но от которого по коже Адриана побежали ледяные мурашки.

– Хороший мальчик, – прошептал он так тихо, что только Адриан мог расслышать.

И в этот момент оба поняли: игра началась.

Врач закончил записывать, сухо щелкнул ручкой и достал из кармана халата плоскую упаковку таблеток. Пластик хрустнул в его пальцах, когда он протянул их Габриэлю.

– Это от головной боли и для иммунитета, – произнес он ровным, безжизненным тоном, словно зачитывал инструкцию. – Как вы и просили.

Габриэль принял упаковку, на мгновение задержав взгляд на этикетке. Затем медленно, почти театрально, переложил таблетки в правую руку сына. Его пальцы слегка сжали ладонь Адриана – слишком долго, слишком намеренно, будто вкладывали не лекарство, а что-то куда более опасное.

– Если вспомнишь что-то еще, – голос Габриэля был мягким, как шелк над бритвой, – говори сразу. Мне.

Тишина.

И вдруг – вспышка в памяти: он проходил мимо палаты Валери, и его взгляд скользнул по тумбочке у кровати. Там лежала партитура Джека Леймана. Бумаги, испещренные нотами, будто шифром, который мог сжечь их всех дотла.

Габриэль провел языком по внутренней стороне щеки, почувствовав привкус железа.

– Валери – враг нашей семьи, Адриан. – Он наклонился чуть ближе, и тень от его фигуры накрыла сына, как крыло. – Она и ее отец украли кое-что… ценное. Если она расшифрует это – твое будущее рассыплется в прах.

Пауза. Дыхание Адриана участилось, и Габриэль слышал это.

– Хочешь вернуть память? – шепотом, словно делясь страшной тайной. – Хочешь снова выйти на сцену? Тогда забери у нее партитуру. И отомсти. За все.

В этот момент его рука плавно скользнула к карману больничных штанов Адриана, движение было настолько легким и отточенным, что выдавало годы отработанной ловкости.

И нож, холодный и тонкий, как обещание, оказался на месте.

Пальцы правой руки Адриана судорожно сжали упаковку таблеток, когда отец коснулся его ладони. По спине пробежали мурашки, но не от страха, нет, а от омерзения. Этот притворно-заботливый жест, эти ядовитые слова… Все как всегда.

Когда холод металла коснулся его бедра через тонкую ткань штанов, Адриан не дрогнул. Только зрачки резко сузились, а в уголке рта появилась едва заметная искорка чего-то опасного.

«Нож. Конечно. Не врач, а клоунада. Ты бы сразу в спину воткнул, если б не нужен был живым», – пронеслось в голове.

– Партитуру? – он нарочно сделал голос хриплым, слабым, будто все еще полубессознательным. – Я… почти ничего не помню. Но если она так важна… – Адриан медленно поднял глаза, встретившись взглядом с отцом. Взглядом пустым, как у куклы. – …Я найду способ. Только… мне нужно время.

Внутри же все горело. Он прекрасно понимал, что это за игра. Габриэль бросал его, как пешку, под колеса Валери. Но если уж быть пешкой… то пешка, добравшаяся до края доски, может стать кем угодно. Даже королем.

А нож в кармане… Ну что ж. Хотя бы не придется ломать ногти, когда придет время рвать ей глотку.

Габриэль сделал последний кивок, изобразив на лице маску отцовской заботы, и вместе с врачом зашагал по длинному больничному коридору. Их шаги глухо отдавались по кафельному полу, сливаясь с далекими голосами из динамиков.

Адриан не сводил с них глаз, пока тень отца не растворилась в полумраке лестничного пролета. Медленно поднявшись со скамейки, он позволил себе улыбнуться той ледяной, безжизненной улыбкой, которой одаривают жертву перед смертельным ударом.

– Думаешь, я стану марионеткой в твоих грязных играх, отец? – прошептал он в пустоту, сжимая в кулаке упаковку таблеток до хруста пластика.

Резким движением он швырнул лекарства в мусорный бак. Таблетки рассыпались с сухим стуком, словно кости в детской игре.

– Самый страшный яд… – Адриан начал медленно двигаться к своей палате, каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. – …не тот, что дают подкупленные врачи.

Он остановился у окна, за которым бушевала осень. Тяжёлые, словно свинцовые, тучи нависли над городом, а дождь – не просто стекал, а полз по стеклу мутными потоками, смешиваясь с грязью и пылью. Отблески неоновых вывесок преломлялись в каплях, превращая их в алые подтеки, словно само небо истекало кровью. Воздух за окном был густым от сырости, и даже сквозь стекло пробивался запах прелых листьев и промокшего асфальта.