Симфония безумия: Ария мести

Где-то вдали взревел мотоцикл, и этот рев – низкий, хриплый, будто звериный рык – пронесся сквозь стон дождя. Адриан стиснул зубы: звук напомнил ему тот самый яд, что Габриэль готов был подмешать в таблетках для сына. Тот же металлический привкус на языке. Та же предательская сладость, скрывающая смерть.

Мотоцикл умчался, оставив после себя вибрацию в костях и разблокировавший фрагмент воспоминания – как Адриан обгонял мотоцикл Алекса и резко сворачивал в сторону. В голове на мгновение застыл этот гул, пока Адриан не зажмурился и не дернул головой, сбрасывая наваждение.

– А тот, кто создал тебя… Да, отец?

Его пальцы непроизвольно сжали холодный металл ножа в кармане. Игра началась. И на этот раз кукловод ошибся, ведь его марионетка дергала ниточки сама.

Спустя несколько медленных шагов Адриан замер у двери палаты Валери, и вдруг – удар в грудь. Сердце рванулось вперед, как испуганный зверь, а в сознании вспыхнул яркий, почти болезненный кадр из прошлого: двенадцатилетний он, сжимая скрипку с преувеличенным надрывом, водил смычком так фальшиво, что даже стены, казалось, съеживались. А напротив, у окна, стояла она – морщилась, затыкала уши и корчила ему рожицы.

– Прекрати так ужасно играть, Адриан! – кричала девчонка, смеясь сквозь раздражение. – Пожалей мои уши!

Но он только шире расплывался в озорной ухмылке и давил на струны еще сильнее, наполняя класс сольфеджио какофонией, нарочито нестройной, но почему-то веселой.

– Прекращу… – Адриан сделал паузу, лукаво прищурившись, – …если поцелуешь меня.

И тогда, ошеломляюще и неожиданно, она шагнула вперед. Ее лицо в памяти теперь было размыто, словно стерто временем, но он чувствовал тот момент: теплое дыхание, легкий запах детского шампуня, а потом – мягкое прикосновение губ к своей щеке.

Воспоминание рассыпалось, как старый кинокадр.

Адриан вздрогнул, словно очнувшись, и пальцы сами потянулись к той самой щеке – туда, где когда-то осталось это мимолетное тепло. Сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки ребер.

Он резко качнул головой, сбрасывая наваждение.

– Черт… – прошептал сквозь зубы.

И, стиснув кулаки, зашагал прочь к своей палате, к холодной реальности, где не было места детским шалостям. Только нож в кармане, партитура в палате Валери… И тень отца, нависшая над всем этим.

***

Кровь. Она была всюду – липкая, теплая, неумолимая.

Воздух гудел медным удушьем – этот знакомый, тошнотворный запах крови, густой, как сироп, въедался в ноздри, прилипал к задней стенке глотки. Валери стояла посреди комнаты, ее пальцы дрожали, словно натянутые струны перед разрывом. Руки, когда-то изящные и ловкие, теперь были испачканы алым – оно въелось в кожу, под ногти, в каждую складку ладоней, и этот металлический смрад висел вокруг, как проклятие.

Партитура перед ней дышала. Ноты, когда-то черные и четкие, теперь расплывались в багровых потеках. Кровь стекала с листов, капала на клавиши рояля, издавая ужасающий звук и сливалась с черным лаком, будто сам инструмент истекал раной, а в воздухе стоял тот самый тяжелый, теплый запах – медь, соль и что-то еще, что-то живое, словно комната сама превратилась в открытую плоть.

А он играл.

Без рук, без прикосновений, а лишь жутковатые аккорды, глухие и резкие, будто кто-то давил на педаль из мира теней. Каждый звук отдавался в висках, в такт бешено колотящемуся сердцу, а запах становился гуще, плотнее, как будто кровь уже не просто текла – она испарялась, наполняя легкие ужасом.

Стены шептали.

Нотные листы, развешанные по комнате, теперь не просто бумага – они кровоточили. Алые струйки сползали по пергаменту, оставляя за собой мокрые дорожки, словно слезы из ран, а в воздухе витал тот самый медный дух, острый и сладковатый, как будто кто-то разорвал горло самой музыке. Пол уже не скрипел, а хлюпал под ногами, вязкий и предательский, и с каждым шагом запах поднимался волной, обволакивая, удушая.

Кровь… кровь… кровь…

Ее было так много, что казалось – вот-вот она поднимется выше, зальет горло, заполнит легкие, и тогда Валери задохнется не только от ужаса, но и от этого запаха, густого, как сама смерть.

А рояль играл. Играл без конца.

Нота за нотой. Аккорд за аккордом.

Музыка, заполнявшая комнату, походила на похоронный марш – тяжелый, бесконечный, будто сама смерть дирижировала этим адским концертом.

Кровь, стекавшая с партитур, принадлежала им – жертвам. Их имена, едва различимые среди нотных знаков, проступали на полях, словно чьи-то пальцы вывели их дрожащей рукой прямо в пустых тактах…

Имя тети пронзило сознание Валери внезапной болью, будто кто-то вогнал раскаленную иглу прямо в висок. Непроизвольный вскрик сорвался с губ, и в тот же миг мир перед глазами взорвался ослепительным светом.

Всплыло воспоминание: отец, его сжатый кулак, мать, падающая на мрамор. Алый ручей крови стекал по ее подбородку с разбитой губы, капли падали на мраморный пол, образуя крошечные темные лужицы.

Картина сменилась внезапно, словно кто-то перелистнул страницу. Теперь Валери видела мать – бледную, как восковая фигура, – которая дрожащими руками прятала потрепанную папку под полированную крышку рояля.

– Молчи… – прошептали ее бледные губы, и слова повисли в воздухе зловещим предостережением.

Память снова переключилась. Теперь перед внутренним взором Валери возникли они с сестрой – испуганные, прильнувшие к щели спальни. В гостиной стояли две одинаковые женщины: мать и… ее точная копия? То же платье, те же жесты, прически только разные и цвет волос.

– Ты должна сыграть, – шипела двойник, и ее шепот звучал неестественно громко. – Это единственный способ…

За спиной у Валери рояль внезапно грянул пронзительным диссонансом, будто реагируя на ее воспоминания. Девушка зажмурилась – и перед глазами поплыли другие воспоминания. Роскошный зал с высокими зеркальными стенами, где переливался свет хрустальных люстр. Звон бокалов с шампанским, перекрывающий тихую музыку оркестра. Мать, улыбающаяся Аманде Лейман – той самой женщине, чье имя теперь кровоточило на партитуре.

В углу зала за длинным столом сидел отец, ведущий деловые переговоры с группой мужчин в черных классических костюмах. Его властный взгляд, мерцающий перстень с темным камнем, сжимающий коньячный бокал. Где-то рядом смеются Адриан и Мария – старшая сестра Валери, чей голос сейчас звучал особенно звонко.

Обрывки памяти рассыпались, словно ноты с перевернутой партитуры. Валери рухнула на колени, судорожно хватая ртом тяжелый воздух. Пальцы впились в собственную шею, будто пытаясь раздвинуть невидимые тиски.

Когда она подняла голову, то встретила ледяной взгляд Адриана. Он медленно присел перед ней, и в его глазах плелась безмолвная угроза. Мурашки побежали по спине Валери, но не от страха, а от того, как спокойно он смотрел на ее мучения. В этом взгляде не было ни капли сострадания, только холодная уверенность палача, знающего свое дело.

Холодный металл впился в кожу, когда прошла мучительно долгая секунда, прежде чем Адриан неторопливо извлек пистолет и прижал ствол ко лбу Валери. Его губы искривила едва уловимая усмешка, больше похожая на оскал раненного зверя.

– Знаешь, почему я тебя ненавижу? – его голос струился, как яд, медленно заполняя пространство между ними. – Потому что ты упорно игнорируешь то, что бросается в глаза.

Воздух сгустился до осязаемости. Даже рояль, словно почувствовав накал момента, затих до едва слышного перебора клавиш – тревожного, как стук собственного сердца перед падением.

– И что теперь? – Валери не дрогнула, хотя каждый нерв в ее теле кричал об опасности. Глаза, однако, горели не страхом, а вызовом. – Убьешь меня, прежде чем я сложу пазл правды и верну тебе украденные воспоминания?

Адриан не убирал пистолет, но его взгляд скользнул вниз – по горлу Валери, к дрожащим ключицам, туда, где бешено стучало сердце.

– Ты хочешь правду? – прошептал он, и его голос внезапно стал низким, почти ласковым. – Но что, если я предпочитаю твое молчание?

Холодный ободок ствола медленно провел по ее лбу, затем по скуле, остановившись у уголка губ. Валери почувствовала на языке привкус металла, будто слизала каплю крови с клинка, а не пистолета.

Рояль заиграл снова – томно, как будто кто-то водил пальцами по клавишам слишком медленно, намеренно растягивая каждый звук.

– Боишься? – Адриан наклонился ближе, его дыхание обожгло шею. – Или тебе нравится, когда я контролирую каждый твой вздох?

Его свободная рука вцепилась в ее волосы, резко откинув голову назад. Боль и возбуждение сплелись воедино. Холодный металл скользнул по шее Валери, медленно и почти нежно, оставляя мурашки на влажной коже. Адриан задержал ствол у основания горла, где пульс бился так часто, будто птица в клетке. Затем начал спускаться ниже…

Каждый сантиметр пути оружие будто прожигало ткань: обнажая ключицы, задерживаясь над грудью, где дыхание Валери стало прерывистым, пока, наконец, не уперлось в живот, втянутый от напряжения.

Рояль выдавил из себя диссонансный аккорд, когда ствол надавил чуть сильнее, проступая сквозь материю.

– Ты действительно веришь этому бреду? – ее голос звучал хрипло, но без дрожи. Губы искривились в усмешке, хотя глаза горели. – Или тебе так удобнее – играть роль мафиозного пса, чем вспомнить, как ты сам когда-то стрелял в этих ублюдков, защищая меня?

Ствол пистолета все еще давил на живот, но она нарочно подалась вперед, заставляя металл врезаться глубже.

– Помнишь тот ливень, когда мне было тринадцать? Ты тогда улыбался, но продолжал стоять рядом со мной в классе фортепиано, потому что я боялась грома. А теперь ты их ручной убийца. Поздравляю, Адриан – они стерли тебя и слепили заново.

Рояль фальшиво взвыл, будто кто-то ударил по клавишам кулаком.

Адриан усмехнулся, а затем резким движением опрокинул Валери на пол. Его тело нависло над ней, тяжелое и неумолимое, а ствол пистолета вновь врезался в живот с такой силой, что перехватило дыхание.

– Я все помню, – прошептал он, приближая губы к ее уху. Горячее дыхание обожгло кожу, смешавшись с запахом пороха и крови. – Но знаешь, почему до сих пор танцую под их дудку?

Он прижался губами к ее виску, словно собираясь поцеловать, но слова вышли ледяными:

– Я – волк в овечьей шкуре. Даю им поводья, чтобы затянуть петлю на их же шеях.

Валери не отвела взгляда.

– А если прикажут убить меня? – ее голос не дрогнул, хотя пальцы впились в окровавленный паркет.

В комнате повисла тишина. Кровь с партитур капала на пол медленно, как тиканье часов.

Адриан отстранился. В его темных глазах мелькнуло что-то неуловимое – может, ярость, может, боль.

– Ты всегда задаешь не те вопросы…

Рояль вдруг взвыл, и его крышка захлопнулась с глухим стуком, словно челюсти проголодавшегося зверя. Из зияющей темноты внутри хлынула густая кровь, но вместо привычного гула аккордов полились голоса, сплетаясь в жуткий хор:

– Ты должна сыграть, – шептала мать, и ее голос струился, как дым.

– Сыграй, и он вспомнит, – стонала сестра, и в этом стоне слышался скрип несмазанных колес.

– СЫГРАЙ! – проревел Джек Лейман, и в этот миг клавиши задвигались сами по себе, словно рояль оскалил свои желтые костяные зубы.

Валери зажмурилась – и мир под ногами внезапно исчез. Она проваливалась вниз, в зеркальную бездну, где все вокруг искажалось и преломлялось.

Ее волосы захлестнули черные щупальца – ноты, превратившиеся в живых существ. В воздухе застыли капли крови, сверкая рубиновыми гранями, будто кто-то разбросал по пространству кровавые клавиши. А в мелькающих осколках зеркал ее собственное отражение, ухмыляясь, играло на невидимом инструменте странную мелодию, звучавшую задом наперед, словно время в этом месте текло вспять.

И в последний миг, когда тьма уже почти поглотила ее, она увидела Адриана. Он стоял на краю, протягивая руку, но его пальцы рассыпались, превратившись в рой черных жуков, которые тут же разлетелись в разные стороны.

Темнота. Тишина.

…И где-то в бесконечной дали, словно из другого измерения, донесся один-единственный чистый звук – будто чей-то палец осторожно нажал клавишу «До», пробуждая мир ото сна.

Валери резко распахнула глаза.

Резкий белесый свет больничной палаты ударил по зрачкам, вырывая ее из кошмара. Черт… Она даже не помнила, когда успела заснуть.

Губы были пересохшими и горькими. У изголовья монотонно постукивала капельница, пузырьки воздуха мерно поднимались по трубке.

За окном, где солнце угасало за плотными слоями туч, одинокий желтый лист оторвался от ветки и закружился в воздухе, прежде чем упасть на серый асфальт.

Но в ушах все еще звенел тот самый чистый звук «До», словно рояль остался там, в сновидении, и невидимые пальцы продолжали играть…

Пролежав неподвижно минуты три, Валери приподнялась на локтях. Ее взгляд скользнул по книге, оставленной возле подушке перед сном, затем переместился к прикроватной тумбе – туда, куда она спрятала проклятую партитуру маэстро.

Без лишних раздумий она сняла иглу капельницы, ощущая, как по коже тут же побежала тонкая струйка крови. Босые ноги коснулись холодного пола, пальцы впились в деревянную поверхность тумбы, вытаскивая заветный лист.

Выбор был прост: сойти с ума или расшифровать правду и принять ее.

Но чем дольше Валери вглядывалась в ноты, тем явственнее музыкальные знаки начинали расплываться, превращаясь в багровые потеки. Ей чудилось, будто кровь сочится из бумаги, капает на бледную кожу ног, оставляя липкие темные лужицы на полу.

«Тик-тик» – кровь падала на пол, отсчитывая последние секунды ее рассудка.

Валери встала резко, как марионетка, поднятая невидимыми нитями. Партитура сжималась в ее пальцах, бумага хрустела от напряжения. Ноги сами понесли девушку к двери – шаг за шагом, будто ведомые чужим ритмом.

Коридор. Лестница. Холод ступеней под босыми ногами.

И вдруг – ночной воздух, резкий и влажный. Она стояла на крыше, а где-то позади, на перилах, притаился ворон. Его черные глаза следили за каждым движением, пока луна пробивалась сквозь рваные облака, окутывая Валери в бледный саван света. Валери не видела ни крыши, ни ворона. Перед ее глазами разворачивалась иная реальность – ослепительный зал Большого театра, залитый золотистым светом люстр. На сцене, в сиянии софитов, ее мать грациозно склонялась над роялем, пальцы порхали по клавишам, извлекая знакомую с детства мелодию. Рядом, в белоснежном платье, переливающемся жемчужным блеском, стояла Мария. Голос сестры лился чистым сопрано, заполняя пространство теплыми вибрациями.

– Иди к нам, Вэл, что ты там застыла! – Мария протянула руку, ее улыбка была солнечной и беззаботной, словно никаких тайн между ними никогда не существовало.

Мать повернула голову, не прерывая игры. Ее пальцы продолжали танцевать по клавишам, а губы растянулись в таком родном, таком потерянном выражении нежности:

– Иди ко мне, сыграем вместе!

Валери уже сделала шаг вперед, рука непроизвольно потянулась к сестре, как вдруг воздух сгустился. На сцене материализовалась высокая фигура Джека Леймана. Его темный костюм резко контрастировал со светлыми образами женщин, а пронзительный взгляд буквально пригвоздил Валери к месту.

– Вернись и расшифруй правду! – его голос прозвучал как удар хлыста.

Резкий каркающий звук разорвал иллюзию. Видение рассыпалось, как разбитое зеркало. Валери дернулась назад, ее босые ноги скользнули по мокрой от росы крыше. Внизу зияла черная бездна двора больницы. Партитура в ее левой руке вдруг стала невыносимо тяжелой, а пальцы правой впились в собственное плечо, оставляя на коже полумесяцы от ногтей. Крик застрял в горле, превратившись в прерывистый хрип.

– Ты что здесь делаешь?

Валери вздрогнула, ведь этот голос она узнала бы даже в кромешной тьме.

Она резко обернулась. Адриан стоял в двух шагах, прислонившись к вентиляционной трубе. На нем была кожаная куртка, подчеркивающая широкие плечи, а в зубах – догорающая сигарета, освещающая скулы оранжевым отсветом.

– Собралась на тот свет без моего провожатого? – его голос был низким, обволакивающим, будто ласкал лезвием. – Жаль. Я уже представлял, как перережу эту ленту… – он бросил взгляд на бинт на ее шее, – …и посмотрю, что скрывается под ней. Новая жизнь… или все та же старая рана.

Он усмехнулся, сняв сигарету с губ. Дым медленно вырвался в ночь, тут же разорванный ветром вместе с его темной челкой. Глаза – две узкие щели – сверлили ее насквозь, а в уголке рта дергался тот самый знакомый жест, в котором была смесь злости и чего-то еще, чего Валери не хотела признавать.

От его внезапного появления у нее перехватило дыхание, а по спине пробежал ледяной ток – не только страха, но и проклятого узнавания. Каждая клетка тела помнила его, даже когда разум кричал « теперь вы враги». Пальцы сами собой впились в партитуру, сминая бумагу.

Адриан, заметив это движение и белый бинт, туго обвивающий ее шею, медленно сделал шаг вперед. Пепел с его сигареты осыпался вниз, оранжевый огонек на мгновение осветил холодное выражение его лица.

– Знаешь, почему я тогда хотел задушить тебя? – его голос звучал приглушенно, взгляд был прикован к тлеющей сигарете, будто в ней скрывался ответ. Пепел продолжал сыпаться, белые хлопья оседали на его левой в гипсе руке, согнутой в локте. Прошло несколько тягучих секунд, прежде чем он поднял глаза. Взгляды столкнулись – ее горящий, его ледяной. – Когда я очнулся после аварии, первое, что всплыло в памяти – твое опоздание семь лет назад. Ты так и не пришла на тот проклятый концерт. А я из-за этого лишился всего. Будущего. Рук. Музыки, – он выдохнул, и его взгляд, тяжелый и затуманенный, медленно скользнул по ее фигуре, будто ощупывая каждую линию. – Но когда я сжимал твое горло… твои глаза были не от страха. В них было… приглашение. И это сводит меня с ума сильнее, чем любая боль.

Последние слова он выдохнул с такой горечью, что Валери невольно прижала руку к собственному горлу, чувствуя под пальцами швы. Ветер донес до нее запах табака и чего-то еще – возможно, крови, все еще сочащейся из ее ран. Резкий порыв ветра рванул между ними, заставив белую больничную рубашку Адриана хлопать, как парус. В этот миг его рука нырнула в карман, и когда пальцы разжались, в них блеснуло лезвие. Нож. Обычный скальпель, который дал ему днем отец. Наверняка этим ножом он сам резал тех, кто осмелился нарушить главное правило этого города – молчать.

Он усмехнулся, небрежно и почти лениво, но Валери вся сжалась внутри. Этот жест она знала слишком хорошо: предвкушение.

– Я бы мог перерезать тебе горло прямо сейчас, – он провел лезвием по воздуху, словно пробуя его остроту. – Отправить на тот свет без лишних слов.

Тишина. Только ветер свистел в ушах, да дальний гул города под ногами.

Адриан наклонил голову, разглядывая скальпель. Отблеск луны скользнул по металлу, осветив засохшую каплю крови на рукояти.

– Но знаешь, почему не сделаю это?

Их взгляды столкнулись снова – ее испуганно-яростный, его спокойно-безумный. В этом молчании было больше угрозы, чем в любом крике.

Адриан приблизился так, что она почувствовала тепло его тела сквозь холод ночи. Он не прижал лезвие, а провел тупой стороной скальпеля по бинту на ее шее, следя за тем, как вздрагивает ее кожа.

– Мертвые не играют на рояле, – его губы оказались в сантиметре от ее уха, дыхание обжигало. – А я хочу слышать, как ты играешь. Хочу видеть, как твои пальцы сжимаются не от страха, а от… чего-то другого. Пока играешь, ты моя. И эта мысль… она жжет меня изнутри.

Он вдруг дернулся, будто его ударило током:

– У меня в голове теперь после того как я пришел в себя вспыхивают чужие лица. Люди, которых я должен ненавидеть. Но почему-то… – лезвие дрогнуло, – я вижу себя, стоящего за твоим плечом. И мои руки… они не за твоей шеей. Они – на клавишах. Рядом с твоими.

Капля пота скатилась с его виска.

– Что ты сделала с моей памятью?

Валери резко отпрянула от Адриана, спиной натыкаясь на холодные перила. Ее шаги зазвучали по металлической лестнице, слишком громко и слишком поспешно. На третьем пролете ноги вдруг подкосились, и она рухнула на ступени, прижав колени к груди. Партитура в ее левой руке смялась окончательно, острые края бумаги впились в ладонь, но она не отпускала – будто это последнее, что связывало ее с реальностью.

Слезы текли по лицу солеными ручьями, оставляя на коже жгучие дорожки. Каждая капля падала на бумагу, расплываясь кровавыми ореолами вокруг нот. Она чувствовала, как безумие медленно заполняет ее изнутри, как ржавчина разъедает душу. Хуже всего было осознание, что они сделали из нее оружие. И самое страшное – она сама позволила этому случиться, добровольно вложив свою руку в чужую перчатку.

Где-то внизу, за толщей бетона, ветер выл в пустой больничной палате. А здесь, в полумраке лестничного пролета, Валери впервые за долгие годы позволила себе просто плакать. И сквозь слезы ее губы сами сложились в слово, которое она не произносила годами. Ее собственная рука потянулась к тому месту на шее, где только что был его скальпель. Но это не было жестом боли. Это было прикосновение, полное такой яростной тоски, что ее вырвало прямо на залитые лунным светом ступени.

ГЛАВА 4

Партитура греха

«Seven Devils» – Florence + The Machine, «Bury a Friend» – Billie Eilish, «Killer» – Phoebe Bridgers

Как только Валери ушла, хлопнув за собой дверью, холодный ветер, словно призрачный музыкант, запустил свои невидимые пальцы в черные волосы Адриана. Он все еще стоял на крыше больницы, неподвижный, как каменная глыба, а в руках его мерцало лезвие ножа – холодное, отточенное, будто сама безысходность. Губы парня дрогнули в горькой усмешке, когда память внезапно ударила по нему – яркая, болезненная, как вспышка молнии. Перед глазами всплыла картина: он наклоняется к Валери, его пальцы осторожно ложатся поверх ее руки, направляя, уча, объясняя без слов. В ушах снова зазвучали те самые ноты из Реквиема по мечте – тревожные, пронзительные, словно сама судьба выводила эту мелодию на разбитых клавишах его жизни.

Но теперь вместо музыки – только вой ветра, вместо тепла ее ладони – ледяное прикосновение стали.

Последняя струйка дыма вырвалась из легких Адриана, прежде чем он швырнул догорающую сигарету в ночь. Вслед за ней полетел нож – холодная сталь, сверкнув в лунном свете, исчезла в темноте, словно его последние сомнения.

– Я не убийца, отец, – прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово падало, как капля яда. – Но если решу им стать… – Голос сорвался в низкий, животный рык, – …то мой враг будет умирать медленно. Я загляну ему в глаза и увижу, как гаснет свет. Это будет не убийство – это будет танец.

Тишина впитала его слова, но эхо от них продолжало вибрировать в воздухе, насыщенном запахом табака и стальной горечью. В этом молчании слышалось что-то древнее – клятва, высеченная не в камне, а в самой плоти мира. Обещание боли, которое теперь висело между ними незримой, но неразрывной нитью.

Внезапная боль в левой руке заставила Адриана скривиться. Рука в гипсе – он совсем забыл о ней с тех пор, как очнулся после комы. Боль возвращалась волнами, вырывая его из забытья.

Эта рука была для него всем. Ею он выводил ноты на нотных листах, заставлял скрипку стонать под смычком, сжимал руль мотоцикла, ловя ветер костяшками пальцев. Теперь… Теперь в груди зияла пустота, будто вырвали не руку, а… голос. Рука, дарившая миру музыку, теперь молчала. И в этой тишине стоял самый чудовищный из всех диссонансов: беззвучный визг оборвавшейся струны в глубине души.

Адриан продолжал стоять на краю больничной крыши, сжимая кулак здоровой руки. Его взгляд, полный ненависти, буравил гипс на левой руке – казалось, он пытался раздавить в ладони всю ярость мира. Проклятия, обращенные к судьбе, к небесам, к самому себе, жгли горло едкой горечью.

– Если память не вернется, я выучу каждую ноту заново, – прошептал он, и слова его были тише шума города под ногами, но тверже больничного бетона. – Возьму скрипку, даже если для этого придется пройти сквозь ад. И обратно.

Порыв ветра рванул между ними, взметнув черные пряди волос, словно невидимые пальцы самой судьбы пытались стереть с его губ это обещание.

Адриан еще несколько минут стоял на продуваемой ветром крыше, пока холод не просочился под кожу, заставив его сжаться. Повернувшись, он шагнул в зияющий темный проем больничного выхода.

Лестничный пролет тонул в серых сумерках. На одном из поворотов силуэт Валери возник перед ним внезапно – она как раз поднималась со ступенек, резко проводя ладонью по щекам, смахивая последние следы слез. Адриан замер, позволив ей пройти несколько ступеней вниз, затем начал спускаться следом, подстраивая шаг под ее ритм. Его кеды бесшумно касались бетона, будто он стал частью больничных теней – невидимый, но неотступный.