Симфония безумия: Ария мести

Когда последняя ступень осталась позади, в мертвой тишине коридора резко отозвались шаги – слишком громкие для этой ночи. Голос Селены-Сабрины, переплетаясь с профессионально-сдержанными интонациями врача, разрезал воздух.

Валери вдруг вспомнила тот сон – глаза, напоминающие мертвую мать, кулон бабочки на блузке, – и на миг окаменела. Затем, как тень, метнулась за выступ стены, прижав ладони к груди, где сердце билось так, будто пыталось вырваться.

Адриан не шевельнулся. Его пальцы впились в холодные перила, белые от напряжения, но взгляд оставался прикованным к сцене перед ним. Селена-Сабрина замерла спиной к нему, ее шелковый платок безвольно повис, словно и он затаил дыхание.

– Валери сможет петь, – слова врача упали, как капли в пустую металлическую чашу, – но есть нюанс. – Он медленно снял очки, и стекла на миг поймали тусклый свет, ослепив Адриана. – Ее голос… Его придется строить заново. Как дом после пожара.

Селена-Сабрина медленно вынула руку из кармана серого пальто, прежде чем ответить.

– Спасибо, Джордж, что позаботился о Валери.

Голос ее был как нож в старом шраме – до боли знакомый, но с каким-то чужим, металлическим призвуком, будто говорил не человек, а его эхо. Врач устало провел рукой по лицу, оставляя на коже бледные следы от пальцев.

– Здесь нет моей заслуги. – Его улыбка была похожа на трещину в стекле. – Я всего лишь делаю свою работу.

Тишина повисла между ними, густая, как больничный антисептик. Когда он заговорил снова, голос потерял всю профессиональную ровность:

– Почему ты вернулась в Геллосанд?

Уголки губ Селены-Сабрины дрогнули. В ее карих глазах вспыхнуло что-то древнее и страшное – не безумие, а та ярость, что заставляет богов трепетать.

– Я вернулась за демонами, – прошипела она, – которые решили, что могут сбежать из моего ада.

– Ты изменилась, – вдруг сказал Джордж, всматриваясь в лицо своей бывшей одноклассницы и зная, что ей приходилось притворяться мертвой сестрой. – Но будь осторожна. Не потеряй себя в этом безумии.

Селена-Сабрина застыла, осознав, что ее только что раскусили. На ее немой вопрос Джордж бросил в ответ:

– Глаза. Они всегда выдают нас.

С этими словами он развернулся и зашагал по коридору, оставив Селену одну с ее мыслями.

В голове Адриана щелкнуло, и пазл сложился. Но дрожащие пальцы Валери, вцепившиеся в выступ стены, говорили, что она все еще блуждает в этом лабиринте лжи.

Он поймал ее взгляд – темный, полный немых вопросов – и ответил едва заметной усмешкой, спускаясь с последних ступеней. Кеды глухо шлепнули по полу, заставив Селену резко обернуться.

– О, Адриан, – ее голос был сладким, как сироп, а улыбка – точная копия Сабрины, – надеюсь, тебе еще не приказали убить мою племянницу?

Улыбка испарилась быстрее, чем дым от сигареты. Адриан задержался на месте, не отпуская перила, а Валери за стеной бессознательно прижала ладонь к горлу, ведь комок в нем стал таким огромным, что, казалось, вот-вот перекроет дыхание.

– Вы так… безупречно похожи на Сабрину… – Адриан медленно провел пальцем по перилам, будто проверяя лезвие. – До мурашек. Как будто вы целовали ее труп, чтобы перенять мимику…

Его глаза, пустые, как склеп, скользнули к Валери, застывшей в тени:

– Но мертвые не краснеют, когда лгут. А вы, «тетя Селен»?

Уголки ее губ дрогнули, затем растянулись в улыбку – слишком широкой, чтобы быть настоящей.

– Милочка, если б я целовала трупы, то твой скелетик уже давно висел бы у меня в шкафу, – она томно поправила прядь волос, – но спасибо за… творческий намек. Мертвые действительно не краснеют.

Ее пальцы скользнули к горлу, словно проверяя пульс:

– Зато живые – бледнеют. Хочешь проверить, Адриан?

Адриан рассмеялся, коротко и беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули.

– Ты права, живые бледнеют… – Его пальцы медленно сомкнулись вокруг перил, – особенно когда понимают, что их «любящая тетя» месяцами кормила их красивыми сказками. Интересно, Валери уже чувствует, как твоя ложь перерезает ей горло?

Он наклонился чуть вперед, голос стал почти ласковым:

– Я-то всего лишь орудие. Но ты… ты создаешь настоящих мертвецов. Поздравляю.

Селена-Сабрина замерла, заметив бинты на шее Валери, выходящей из тени. Искусственный вздох сорвался с ее губ.

– О, боже… Ты и правда лишил ее голоса, Адриан? Заставил согласиться на эту операцию? – Сделав театральный шаг к племяннице, она протянула руку, будто собираясь поправить повязку. – Как удобно… Теперь она не сможет сказать, кто из нас настоящий монстр.

Валери широко раскрыла глаза. Ее пальцы впились в стену, покрытую шелковой штукатуркой – на вид гладкую, как лед, но под давлением ногтей обнажающую шершавую основу. Хриплый звук, нечто среднее между стоном и криком, вырвался сквозь плотные бинты, и на перламутровой поверхности остались едва заметные царапины, будто сама больница сохранила следы отчаяния Валери. Она резко отпрянула от Селены, но дрожь в руках выдавала не страх, а сдерживаемую ярость.

Адриан наблюдал за этой сценой с ледяным спокойствием.

– Голос ей не нужен, – произнес он, указывая на слезы, оставляющие влажные дорожки на бледных щеках Валери. –Твои собственные слова душат ее куда эффективнее любых бинтов.

Бросив партитуру маэстро на пол, Валери рванула по коридору к дальнему лестничному пролету. Селена, метнув Адриану взгляд, в котором смешались ярость и паника, подняла ноты с пола, где они лежали на безупречно белой поверхности, напоминающей операционный стол, – даже пыль здесь боялась осесть – и бросилась вслед за дочерью.

– Бегите, бегите… – Адриан лениво поднял упавший лист с нотами, проведя пальцем по помятой странице. – Но куда вы денетесь от самих себя?

Адриан скользнул взглядом по партитуре, и внезапно его внимание приковал пятый такт – там, где строгие четвертные ноты неожиданно преобразились в имена: Габриэль Рид и Валентин Вайс. В тот же миг в сознании зазвучала скрипка, но не благозвучная мелодия, а пронзительный визг, будто кто-то намеренно терзал струны, заставляя их кричать от боли.

Перед его внутренним взором развернулась странная картина: просторный склад, заставленный аккуратными коробками. На первый взгляд – обычное хранилище музыкальных инструментов, но почему-то футляры напоминали скорее детские гробики, выстроенные в бесконечные ряды. Габриэль, его отец, с холодной точностью хирурга подписывал документы, в то время как Валентин, отец Валери, принимал их с улыбкой, которая резала слух, словно фальшивая нота в идеально выстроенном аккорде.

Когда Габриэль открыл один из футляров, вместо ожидаемой скрипки в бархатном ложе покоился холодный, отполированный до блеска металл, а рядом белел небольшой пакетик с чем-то, напоминающим пепел или пыль забытых нот. Габриэль провел по нему пальцем, оставив след.

– Хорошая работа, – произнес отец, и его голос прозвучал так, будто доносился из глубины колодца, наполненного давно забытыми тайнами.

Музыка в голове Адриана внезапно оборвалась, оставив после себя лишь гулкую тишину. Он зажмурился, пытаясь избавиться от навязчивого видения, но ноты перед глазами продолжали танцевать, теперь напоминая скорее следы от пуль на бетонной стене.

– Так вот почему эта партитура так дорога тебе, отец… – прошептал он, сжимая лист бумаги до хруста. – Здесь записаны не ноты. Здесь – твои грехи.

***

Пять часов назад.

Валентин сидел в кожаном кресле с протертыми подлокотниками, его пальцы, покрытые тонким слоем пота, были стянуты проводами полиграфа. На экране ноутбука, стоявшего на шатком металлическом столе, змеились разноцветные волны – зеленые всплески правды сменялись алыми пиками лжи.

Детектив, не отрываясь, следил за графиками, его веко подрагивало от напряжения. В душном помещении пахло перегоревшим кофе и старыми проводами.

Напротив, за столом с царапинами от канцелярских ножей, Селена скрестила руки на груди, сжав локти так, что складки ее белоснежной блузки напряглись. Она откинулась на спинку стула, и тот жалобно скрипнул, будто протестуя против ее расслабленной позы. В ее взгляде читалось не раздражение, а скорее холодное любопытство, словно она наблюдала за неудачным экспериментом, а не за попыткой вывести мужа на чистую воду.

Сухой, надтреснутый смех Валентина разорвал тишину, будто стая воронов сорвалась с колокольни. Его пальцы дернулись в проводах полиграфа, заставив волны на экране взметнуться в алом от ярости. Селена не дрогнула, а лишь слегка приподняла подбородок, словно ловя этот звук, как яд на кончике языка.

– Почему вы решили, что это я отравил Джека Леймана? – Валентин развел руками, и провода натянулись, будто струны на скрипке перед срывом. – Где ваши доказательства?

Его глаза – желтые, как у старого волка – впились в Селену.

– Неужели тебе явилась моя покойная жена и нашептала этот бред?

«Ублюдок» – слово обожгло Селену изнутри, но ее губы растянулись в сладкой улыбке Сабрины.

– Знаешь, что отличает меня от твоей жены? – Она медленно наклонилась вперед, и тень от ее фигуры поползла по столу, как черная лужа. Голос стал тише, но каждое слово падало четко, словно гвоздь в крышку гроба: – Селена прощала тебе измены, преступления, ложь…

Воцарилась пауза. Воздух зарядился током.

– …а я не прощаю тех, кто притворяется ангелом, когда под маской – давно сгнившая плоть.

Ее ноготь щелкнул по поверхности стола.

– В Геллосанде нет святых. Только дьяволы и те, кто им служит.

Валентин провёл языком по потрескавшимся губам, оставив на них влажный блеск. Его усмешка была похожа на гримасу, будто он пробовал на вкус собственную ложь. Селену он мог обманывать годами, кормя ее сладкими обещаниями, как ребенка леденцами. Но Сабрина… С ней все было иначе. Она словно видела его насквозь, будто он был сделан из стекла.

– Слушай, зачем ты вернулась? – Его голос звучал притворно-мягко, как шепот соблазнителя. – Тебе нужны мои деньги? Мои связи в киноиндустрии? – Он делал паузы, наблюдая за ее реакцией, как игрок, раздающий карты. – Я тебе все дам.

Селена рассмеялась, коротко и резко, будто лопнула струна. Этот смех был полон такой горечи, что воздух в комнате словно пропитался ядом. Ее пальцы сжали край стола, оставляя на нем следы от ногтей.

Переведя взгляд на детектива, она внезапно преобразилась. Ее черты стали твердыми, как высеченные из мрамора, а голос обрел стальную интонацию:

– Оставь нас и выключи камеры минут на пять.

Детектив, не проронив ни слова, поднялся. Его стул скрипнул, нарушая тишину. Дверь захлопнулась, и красный огонек камеры погас. Комната не погрузилась в полную темноту – где-то в потолке замигал тусклый свет, будто больничный монитор, фиксирующий агонию. Каждые пять секунд желтоватая вспышка выхватывала из мрака то бледное лицо Валентина, то властный взгляд Селены, то ручки кресла, в котором он сидел. В перерывах между вспышками тьма становилась гуще, чем прежде, а тишину нарушал только удар сердца Валентина и Селены.

Селене казалось, что с каждым миганием воздух в комнате становится тяжелее. Она вдыхала его медленно, чувствуя, как он оседает в легких свинцовой пылью. Даже время теперь измерялось этими вспышками – три удара сердца во тьме, один во свете.

После ухода детектива Валентин почувствовал, как комната словно сжалась вокруг него, а Селена-Сабрина превратилась скорее в адвоката дьявола, чем в карающего ангела. Ее баклажаново-бордовые волосы, собранные в каскад локонов, пылали в полумраке, приобретая кровавый оттенок при тусклом свете.

– После смерти жены и старшей дочери ты действительно ничего не чувствуешь? – спросила Селена ледяным тоном, не отрывая пронзительного взгляда от мужа.

Валентин лишь цинично вскинул бровь:

– А должен?

В этот момент Селена с абсолютной ясностью осознала: в человеке, которого она когда-то любила, не осталось ничего человеческого. Его душа сгнила заживо, оставив лишь пустую оболочку, умеющую улыбаться и лгать.

Губы Селены искривились в сладкой, ядовитой улыбке, которую она скопировала у сестры до мельчайших морщинок. Она медленно обвела пальцем по краю стола, оставляя на пыльной поверхности идеально ровную черту.

– Милый, – ее голос звенел, как хрустальный бокал, – я просто восхищаюсь твоей… цельностью. – Она намеренно сделала паузу, давая слову повиснуть в воздухе. – Большинство людей хотя бы притворяются, что им больно. Но ты… ты словно вырезал эти эмоции скальпелем. Поучительно.

Она наклонилась ближе, и в мигающем свете ее глаза вспыхнули неестественным блеском:

– Скажи, когда ты последний раз плакал? Нет, подожди… – Раздался легкий смешок, будто она делилась безобидной шуткой. – Когда ты последний раз хотя бы моргал, глядя в зеркало?

Ее рука внезапно сжала его запястье с такой силой, что ногти впились в кожу, но лицо сохраняло безупречное выражение светской беседы.

– Не отвечай. Мне вдруг стало интересно, сколько времени потребуется, чтобы твоя великолепная маска наконец треснула. Дай угадаю… – Она прикусила нижнюю губу, точь-в-точь как Сабрина в задумчивости. – Ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что под ней давно ничего нет?

Валентин резко дернул руку, но Селена успела вонзить ногти глубже, поэтому тонкие полоски крови выступили на его запястье.

– Какая ты сегодня… трогательная, – прошипел он, впервые за день потеряв надменную улыбку. Его зрачки расширились в темноте, улавливая мерцание света на ее лице.

Он не стал вытирать кровь. Вместо этого медленно провел пальцами по столу, оставляя алый след рядом с идеальной чертой Селены-Сабрины.

– Знаешь, что общего у тебя и Сабрины? – Его голос стал тише, но каждое слово било точно в нерв. – Вы обе думаете, что видите меня насквозь. Но маски носят все… даже ангелы.

Вспышка света поймала его лицо, и в этот миг оно казалось вырезанным из желтого мрамора: красивым, мертвым и холодным.

– Только вот твоя… – Валентин намеренно потянул паузу, – уже треснула. С самого начала.

Селена замерла на мгновение, затем звонко и искусственно рассмеялась, точь-в-точь как Сабрина в моменты наигранного веселья. Ее пальцы внезапно отпустили его запястье, будто обжигаясь о его слова.

– Ох, милый, – она провела языком по верхней губе, копируя привычный жест сестры, – ты всегда был таким… поэтичным в своей паранойе. – Легким движением она стряхнула с кончиков пальцев капельку его крови. – «Треснула маска»? Боже, это звучит как название дешевого романа, который ты читал вслух жене в медовый месяц.

Она резко встала, заставив стул визгнуть по полу, и обошла стол, двигаясь с той же грацией, что и Сабрина, будто скользя на коньках по тонкому льду. Остановившись в полушаге от него, она наклонилась так близко, что ее дыхание коснулось его кожи:

– Но если уж говорить о трещинах… – ее голос стал сладким, как испорченный мед, – интересно, что увидела бы твоя дорогая покойная жена, если б посмотрела в твои глаза прямо сейчас? Ту самую «пустую оболочку», о которой ты только что так трогательно поведал?

Ее рука внезапно взметнулась к его лицу, но лишь чтобы поправить воображаемую соринку на его воротнике, как это делала Сабрина. В мигающем свете ее улыбка казалась вырезанной изо льда:

– Не волнуйся, дорогой. Я не стану разочаровывать тебя правдой. В конце концов, – она отвернулась, позволяя свету скрыть выражение ее глаз, – ты и сам прекрасно знаешь, что под твоей маской.

Валентин застыл, словно в него вонзили ледяную иглу. Его пальцы непроизвольно сжали край стола. В мигающем свете его лицо стало пепельно-серым, а в глазах, обычно таких уверенных, мелькнуло что-то животное: не страх, а ярость загнанного зверя, который вдруг осознал, что попал в капкан собственной лжи.

– Интересная теория… – его голос звучал хрипло, будто сквозь тугую петлю на горле. Он медленно поднялся, отбрасывая на стену искаженную тень. – Но у мертвых, дорогая, есть одно преимущество… – Его рука дрогнула, когда он потянулся к ее лицу, но остановился в сантиметре от кожи, – …они не возвращаются, чтобы задавать вопросы.

В последней вспышке света перед паузой тьмы его глаза метнулись к двери – подсознательный жест человека, рассчитывающего пути отступления. Когда свет вернулся, на его лице уже была маска прежней уверенности, но нижняя губа слегка дрожала, выдавая внутренний шторм:

– Так кто же ты? – он прошептал так тихо, что слова едва долетели до нее. – Призрак… или нож в спину, который я сам когда-то забыл вытащить?

Его ладонь резко опустилась на стол рядом с кровавым отпечатком ее пальцев, и теперь они лежали рядом, как две улики на месте преступления. В этом жесте было что-то обреченное: он больше не пытался убежать или доказать что-то. Валентин просто ждал ответа, который, как он уже понял, может стать для него смертным приговором. В следующее мгновение губы Селены искривились в улыбке, которую не смогла бы повторить ни одна живая душа, а только призрак или демон. Она скрестила руки на груди, и ее ноготь, все еще испачканный его кровью, медленно провел по шелку блузки, оставляя тонкий алый след.

– Настолько ты плохой муж, что даже лицо жены забыл? – Ее голос звенел, как разбитое стекло под каблуком. – Или… – она наклонилась ближе, – ты просто никогда по-настоящему не смотрел на Сабрину? Только на ее отражение в зеркалах твоего дворца?

В мигающем свете зрачки Селены казались абсолютно черными – без дна, без искры жизни. Именно в этот момент Валентин с ужасом осознал: перед ним не сестра. Не женщина. Это было нечто, пришедшее из того места, куда он когда-то отправил свою жену.

Валентин Вайс резко сглотнул, его кадык болезненно дернулся, когда он отступил на шаг, спиной наткнувшись на холодную стену. Это бегство вызвало у Селены едва заметную улыбку – не торжествующую, а скорее голодную, как у хищницы, видящей, как добыча сама заходит в ловушку.

– Чего ты хочешь? – его голос дал трещину, обнажив страх под маской бравады.

Селена плавно сократила расстояние между ними. В мерцающем свете ее глаза вспыхнули тем самым безумием, которое Валентин видел только у одного человека – у Сабрины в последние минуты перед смертью.

– Твоя жена… – она начала тихо, растягивая слова, словно пробуя их на вкус, – перед тем как уйти, попросила меня об одной услуге. – Ее голос был точной копией сестриного – тот же томный тембр, те же ядовитые паузы. – Защитить младшую дочь. И напомнить тебе, кто ты на самом деле… под этой дешевой маской продюсера.

Ее ладонь легла ему на грудь, ногти едва не впивались в ткань рубашки:

– Если и дальше на допросе ты продолжишь врать… – она наклонилась к самому уху, – твои адвокаты узнают, что их гонорары оплачены из фонда для сирот. Думаешь, они останутся?

Его веко дернулось, будто током ударило по нерву, а камеры внезапно ожили, красный огонек замигал, и дверь распахнулась, впуская детектива. Валентин, как зомби, опустился в кресло. Когда к его пальцам вновь прикрепили датчики, волны на экране ноутбука сразу же начали бешеный танец – даже до первого вопроса было ясно: теперь он не сможет врать. Каждая клетка его тела кричала о правде, которую он так тщательно хоронил годами.

Селена опустилась на стул с грацией хищницы, устраивающейся у добычи. Ее кивок детективу был едва заметен – лишь тень движения в полумраке комнаты. Скрестив руки на груди, она превратилась в статую с ледяными глазами, в которых мерцало нечто нечеловеческое.

– Вы организовали убийство Аманды Лейман на поминках? – голос детектива прозвучал механически, словно он сам не верил, что услышит ответ.

Валентин не отвел взгляда от жены. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, когда он выдохнул:

– Да.

Тогда Селена-Сабрина улыбнулась, но не губами, а лишь одним уголком рта, будто дергая за невидимую ниточку. Ее голос, низкий и сладкий, заполнил комнату вместо детектива:

– Ты признаешься, что отравленная пуля принадлежит твоему оружию? – ее ноготь прочертил линию по столу. – Что сделал это из-за тех самых нот, которые ее муж успел вложить в руку твоей дочери перед смертью? – В воздухе повис запах духов Селены, внезапно ставший удушающим. – Признаешь ли ты, что боялся, как бы Аманда не передала Валери и Адриану то, что ты украл у них обоих?

Валентин сжал челюсти так сильно, что скулы побелели под кожей. Сквозь стиснутые зубы его признание вырвалось, как стон раненого зверя:

– Да… убил Аманду. – Капли пота скатились по вискам. – Но ее мужа – никогда. Это сделал не я.

В этот момент волны на мониторе взметнулись вверх, сливаясь в одну зеленую линию – машина зафиксировала первую за сегодня правду. Селена медленно закрыла глаза, словно слушая отголоски давнего крика, который наконец смолк.

Детектив перевел взгляд с Селены на Валентина, пальцы замерли над клавиатурой ноутбука.

– Вы с Габриэлем Ридом перевозили запрещенные грузы в музыкальных футлярах? – он следил, как волны на экране резко пошли вверх. – И средства из вашего продюсерского фонда шли на специальные проекты?

Валентин медленно усмехнулся, его поразило, насколько глубоко копнули в его прошлое.

– Вы называете это «запрещенные грузы»? Это арт-проект! – Он провел языком по зубам, будто пробуя на вкус их беспомощность, прежде чем загрохотать смехом. – Вы еще спросите, сколько певиц я перетрахал, делая из них звезд, – парировал он, намеренно растягивая слова. – Или, может, хотите обсудить, кто из них лучше всех имитировала оргазм?

Селена резко сжала кулак в левой руке, ее ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на коже. Детектив, не реагируя на провокацию, продолжил:

– Это допрос об убийствах и наркотрафике, а не о ваших сексуальных подвигах. Ответьте на вопрос.

Валентин медленно закатил глаза, словно устал от этой банальности, прежде чем бросить с ледяной небрежностью:

– Да, вся правда. Пятьдесят процентов фонда идут на спецпроекты, – его пальцы изящно изобразили весы в воздухе, – остальные пятьдесят… – тут голос неожиданно дрогнул, – на «Приют Святой Сесилии», где я гнил после того, как мать сгорела от опухоли в больничном подвале.

Детектив резко поднял бровь настолько, что она почти исчезла под козырьком кепки. Селена сузила глаза, ее ноздри слегка раздулись, словно она уловила в его словах фальшивую ноту. Но волны на экране, пульсирующие ровными зелеными линиями, неумолимо подтверждали: он говорил правду.

– Что, дорогая? – Валентин растянул губы в улыбке, от которой стало холодно. – Думала, у меня нет своего… святого места? – Он намеренно сделал паузу, наслаждаясь ее замешательством. – Там, кстати, есть мемориальная доска с моим именем. Иронично, не правда ли? Самый щедрый благотворитель – их же позорный воспитанник.

Селена замерла на мгновение. В глазах вспыхнуло что-то неуловимое: не жалость, а скорее ядовитое любопытство хищника, обнаружившего новую слабость жертвы.

– Как трогательно, – ее голос звучал сладко, как сироп с цианидом, – ты покупаешь себе индульгенции, оплачивая ту самую больницу, где твоя мать умирала в луже собственной мочи? – Она наклонилась вперед, и в мигающем свете ее тень на стене изогнулась, как готовящаяся к прыжку пантера. – Или, может, надеешься, что эти деньги отмоют тебя от ее криков, которые до сих пор слышны в том подвале?

Ее ноготь медленно прочертил линию по столу, оставляя едва заметную царапину:

– Я ведь проверяла. В том подвале теперь склад, в котором пахнет формалином и дешевым отбеливателем. – Внезапная улыбка обнажила слишком ровные зубы. – Но иногда санитарки слышат… стон. Думают, трубы. А ты-то знаешь, правда?

Волны на мониторе вдруг взметнулись, но не на реплику Валентина, а на ее слова. Детектив резко перевел взгляд с экрана на женщину, но Селена уже откинулась на спинку стула, снова надев маску равнодушия. Только ее ступня под столом медленно раскачивалась, как маятник, отсчитывающий секунды до взрыва.

Валентин медленно разжал пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, и рассмеялся, сухим и беззвучным смехом, словно скрип несмазанных шестеренок в механизме.

– Крики в подвале? – Его голос внезапно стал мягким, почти ласковым. – Какая ты сентиментальная, дорогая… – Он наклонился вперед, и в мигающем свете его глаза казались абсолютно пустыми. – Я тогда в том подвале плакал. А знаешь, что сказала мне мать перед тем, как сдохнуть?

Пауза. Воздух стал густым, как ртуть.

– «Сынок, грехи не смываются слезами – только кровью». – Он щелкнул языком, будто вспоминал анекдот. – Так что не переживай… мои «индульгенции» – просто декорации. Настоящая расплата еще впереди.

Волны на мониторе полиграфа вдруг застыли – ни правда, ни ложь, а мертвая прямая линия, словно его тело на секунду отключилось от реальности.

– Кстати, о больничных подвалах… – Валентин улыбнулся, впервые за весь допрос глядя прямо в глаза детективу. – Ты же проверял, кто сейчас арендует тот склад?