Статус: в бегах и влюблена

Глава 1

Судьба выглядела как долговязый японец с книгой в руках и коварно притворялась случайностью. Такие случайности она выращивает из пустоты и подбрасывает под ноги как булыжники. Чтобы ты наверняка споткнулась, разбила нос, а за ним и сердце.

Он подпирал стену факультета искусств и читал — длинный и узкий, с всклокоченными черными волосами, издали напоминая причудливую вешалку. На него никто не обращал внимания, если не считать меня. Но я не в счет, я люблю все необычное. Все, что мерцает таинственным светом, невидимым никому другому. «Да это Накамура. Фрик или гик, мы так и не поняли», — бросила на его счет Наташа и переключилась на достоинства вчерашнего парня. Точнее сказать — на достоинство.

Выбирать и оценивать, думаю я. Любимые занятия людей. Это внушает надежду, что мы что-то значим, а не просто прожигаем кислород. Почему бы парню не оказаться фриком и гиком одновременно, или вообще никем из двоих? Но нет, нам надо пригвоздить бабочку вероятностей к плоской доске наших мнений.

И вот мы в замедленной съемке проплыва-а-ем мимо Накамуры. Он какого-то черта отрывает глаза от книги, взгляд еще затуманен последней строкой, потому что сам он именно там, где остановилось чтение. Может, летит во всю мощь своего коня, доспехи слепят врагов, меч верен руке самурая… И вдруг в его глазах отражаюсь я — круглолицая и веснушчатая, прямиком с полотен русских передвижников. Такая, знаете, вилы в руки — и на скирду. В общем, ничего кавайного.

Из-за погружения в историю его лицо утратило привычную жесткость, обнажив тонкие благородные черты. Но с каждым миллиметром кадра, в котором мы застряли, непроницаемая маска возвращается, скрывая мимолетную уязвимость.

Ёк. Вздрогнули наши сердца.

Спорынья отравляет пшеницу, и пшеница уже не та — она приносит галлюцинации, гнев, похоть и сокращения матки. Каким-то неясным образом мы отравили друг друга, и теперь все, на что мы посмотрим, приобретет невидимый налет.

Накамура наконец сфокусировался и беззастенчиво пялится — собственно, как и я. Наташка с деликатностью бульдозера толкает меня под ребра. Я спотыкаюсь и едва не падаю — оказывается, мы уже вышли на лестничный пролет. Накамура исчезает, но я продолжаю видеть его так же ясно, словно сделала скриншот.

Что это было? И кто это был?

Вопросы требовали немедленного утоления жажды, но все, что мне удалось узнать в этот день, вошло бы на ладонь крупным почерком. Читает лекции по японской живописи, живет в кампусе с гитаристом и выпивохой Семой, обществу живых людей предпочитает книги. Остальное — сплошные белые пятна: куда-то уходит по вечерам и иногда с кем-то говорит на родном языке по телефону. Небритый и не очень опрятный будущий артист Сема, который был «случайно» встречен в студенческой кофейне, где он зависает по целым дням, не сразу понял, о ком речь, а поняв, махнул рукой со словами: «А хрен его знает, он мне не мешает! О, стихи пошли!». Схватился за гитару, забренчал «Накамура, Накамура, что же я такая дура». Потом заржал, бросил гитару и попытался схватить меня, за что немедленно получил пинок в колено.

И все же прошла целая вечность, пока Накамура не сплоховал, позволив своему душевному сейфу приоткрыться всего на один микрон. К тому моменту мне уже стало казаться, что проще голыми руками отжать от горла обнаженный меч.

Глава 2

Я не из тех, кто от любви готов питаться одним шпинатом или истязать себя отсутствием сна. Да и с самого начала дело было не в любви, а в природном любопытстве, которое не дает мне жить как все. Я тот человек, который расспросит дворника о тонкостях вязки метлы и вотрется в доверие к трамвайному контролеру, лишь бы узнать что-нибудь интересное.

Моя любимая игра — вживаться в шкуры случайных попутчиков, чтобы почувствовать их заботы и страсти. В детстве я часами слонялась возле домов, заглядывая в окна без штор, чтобы прикоснуться к чужой жизни. Правда, моими «трофеями» были в основном восковые старухи да полураздетые мужики, в желтом свете лампочек похожие на ощипанных кур. Если бы за каждый упрек, что хорошим девочкам неприлично пялиться на людей, мне давали по сотке, набралось бы на скутер.

За долгие годы я так натренировалась, что большинство встречных людей читаю как открытые книги. А вот когда дело доходит до самой себя, теряюсь. Я не очень хорошо разбираюсь в себе, потому что там просто нечего читать.

Накамура же оказался драгоценной шкатулкой с секретом, ключ от которой в яйце, а яйцо… — у кого где, в общем. Таинственный, непонятный обывателям, со свернутой в пружину внутренней силой, этот парень не мог быть просто кабинетным искусствоведом. Любопытство взорвало бы меня изнутри к чертям, как Чужой, если бы я не начала охоту немедленно.

Вернувшись из универа и выполнив обязательства по поеданию оладий, которые бабушка готовила с особым цинизмом — с яблоками и корицей, — я забралась на подоконник. Ветер трепал кроны деревьев, свежая зелень двора успокаивала, и мозг заработал в полную силу. Прикрыв глаза, я не мешала течению мыслей, и они сами собой сложились в стройную паутину, в центре которой завис Накамура. Требовалось с чего-то начать, так пусть это будет Трэш.

Берлога моего лучшего друга и соратника по завиральным идеям находилась недалеко от универа, поэтому пришлось снова лезть в метро. Людская река затянула меня в вагон, и я, втиснувшись на свободное место, вернулась мыслями к Накамуре. Вероятность того, что это любовь с первого взгляда, мизерна и не заслуживает внимания. Вероятность, что чувство взаимно, лежит в отрицательной плоскости. Однако жалкие крохи сомнений не давали покоя, словно песок за шиворотом.

Я огляделась по сторонам в поиске каких-нибудь аргументов. Напротив парочка подростков, лет шестнадцати, не больше. Сверкают глазами, будто подключены к невидимому источнику тока, и дерутся как щенки — кусаются, щиплют друг друга, хватают за носы. Девчонка — просто огонь: пышные рыжие волосы по пояс, оранжевое платье и красные ноготки. Она то и дело укладывает голову на плечо своему невзрачному мальчику и крепко к нему прижимается. Тот утыкается в нее носом, что-то шепчет, и через пять секунд они снова дерутся.

Чуть дальше — пара постарше, поэлегантнее. Она не сводит с него глаз, смахивает с пиджака несуществующие пылинки, поправляет ему галстук, с игривой улыбкой что-то говорит на ухо — словом, каждую минуту чекает его наличие в своей жизни. Он реагирует с сердечностью манекена: не глядя принимает от нее бутылку с водой, отпивает и механически отдает обратно. Отрывается от телефона, когда в вагон заходят стройные ноги на шпильках, и тут же высвобождает руку из пальцев спутницы. Ее взгляд умирает.

Первые разбегутся месяца через два. Вторые промучаются еще несколько лет. Хочу ли я оказаться в числе этих «счастливцев»? Только в ночном кошмаре.

За неимением других интересных объектов я достала наушники и включила Linkin Park: вот уж где точно нет единорогов, какающих клубникой. Почему всем так нравится морочиться любовью? Человечеству давно пора изобрести капли от «розовых любовных соплей». Курс семь дней — и свободен. Но фармацевты вряд ли на этом наживутся. Голливуд так просто не сдастся. Хотела бы я посмотреть эту битву титанов — вот бы где экшн вышел.

Я начала прикидывать расстановку конкурирующих сил, и тут подсознание подло выдало скриншот с лицом Накамуры. Черт, неужели я реально попала? Так. Спокойно. «Прочь из моей головы! Здесь и так кавардак...» Даже если это влюбленность, беспокоиться не о чем — пройдет само, как простуда. Так всегда бывает. Всего лишь химия мозга. Гормональный всплеск.

Должно же пройти?

Глава 3

Трэш ждал возле метро и пританцовывал на радость пенсионеркам, продающим с ящиков всякую дребедень. Даже стой он солдатиком, такой экземпляр невозможно было пропустить: светлые кудри в продуманном беспорядке, синие глаза и улыбка, способная обезоружить кого угодно. Загорелая бицуха выпирает из коротких рукавов белой футболки с принтом техногенного лотоса. Я в тысячный раз мысленно прочитала мантру «мы только друзья» и двинулась к нему.

Макс Трушнин не был типичным айтишником и не сливал свою жизнь в унитаз сети. Он родился с талантом хакера, но взламывал не только чужие секреты — он взламывал трудности, которые постоянно для себя искал. Поэтому часто уматывал со своей экстремальной компашкой в очередную задницу мира. Макс учился на два курса старше меня, уже выпустился и, чтобы не заскучать в паузах между путешествиями, тренировал детишек в воркаут-клубе.

С тех пор, как на третьем курсе я сопроводила Наташку на дурацкое двойное свидание, куда ее тогдашний парень притащил Трэша, мы с ним не разлей вода. Иногда его долгий взгляд говорит о большем, но я делаю вид, что не замечаю. Парней полно, а такой офигенный друг — один, и я не собираюсь его терять из-за мимолетной блажи, способной превратить нашу дружбу в слезливые разборки.

— Что, опять детишек мучил? — бросила я вместо приветствия.

— Каэшна! Хлебом не корми, дай кого-нибудь замучить. Тебя, например, — он стиснул меня в порывистом объятии, на пару секунд оторвал от земли и тут же опустил. Я легонько ткнула его в железный пресс, хмыкнув: «Совсем одичал», и мы направились вглубь ближайшего квартала.

Дом моего друга напоминал скорее архив холостяка на выданье, чем жилище опасного хакера. Полки ломились от экзотических сувениров, добытых в путешествиях, а стены — от фотографий: Трэш падает с быка на родео, в костюме попугая льнет к арбузной попе бразильянки, вопя во всю пасть летит с тарзанки, а здесь — о гордость, гордость! — танцует фламенко с мужчиной. Лучшей конспирацией для хакера служила розовая плюшевая рамка вокруг монитора, увенчанная головой поросенка.

— Систер подарила на День программиста, — объяснил он. — Символизирует мое свинское отношение к чужим тайнам.

Трэш налил две чашки из вечно горячего кофейника и уселся в рабочее кресло — весь внимание.

— Макс, ты слышал что-нибудь про Накамуру из нашего универа? — начала я.

— Про нового японского препода? Да то же, что и все. Прибыл из Осаки по обмену, читает лекции культурным задротам. Про него еще на сайте писали, не читала? А, ну да, новости альма-матер тебе до лампочки… Ладно… Счас…

Трэш поклацал мышкой — и монитор заполнило лицо Накамуры. Совсем не такое, как на моем внутреннем скриншоте. Судя по гримасе, парня только что оторвали от харакири. ек... макарек, блин.

— Считаю, норм. Типичный преподаватель, — усмехнулся Трэш. — Ёсинори Накамура, аспирант университета в Осаке, приглашен как носитель культуры, обожает литературу Серебряного века, отлично владеет языком, благодарит за предоставленную возможность, бла-бла-бла... один трэш, короче. Ёсинори — это есик по-нашему?

— По-нашему это «красота» и «столетие», — уточнила я. — Так вроде переводится…

Трэш оторвался от монитора и уставился на меня:

— Ну и на что тебе этот столетний красавец? Влюбилась, что ли?— Ничуть. Он Наташке нравится.

Врать я не умею — лицо тут же заливает краской, словно над горизонтом занимается заря. Вот и сейчас, переведя стрелки на Наташку, я зарделась, хотя ни в когошеньки не была влюблена. Трэш понял это по-своему, катнул желваками и протянул:

— И чито-таки нам о нем на-адо?

— Все, что найдешь. Особенно интересно, что он скачивает: книги, музыку, фильмы... порно... Вообще что угодно.

— Ну и что мне за это будет?

— Тортик?

— Неа.

— Ммм... гаджет какой-нибудь?

— С ума сошла. Нашла кому гаджет предлагать. — Трэш почесал затылок. — Ты-ы-ы прочитаешь курсовик моей систер по матану, вот! Ну, просто глянь, сильно она там налажала или нет. Тебе же это раз плюнуть? — Он умоляюще сдвинул бровки домиком. — И мы почти в расчете!

— Почти?

— Ну-у, я бы добавил поцелуй! — Трэш выпятил губы, но я показала ему известный жест.

— Хамка. — Он сделал вид, что обиделся, отвернулся и закрыл вкладку с универом. На экране тут же замигало всплывающее окно и Трэш нахмурился. — Ох, Лис… Прости, срочняк нарисовался. Утром звякну, лады?

Его пальцы запорхали над клавиатурой. Ну, все, провалился в кроличью нору.

Я чмокнула его в макушку и ушла, захлопнув за собой дверь.

.

Глава 4

Подтаявшее шоколадное мороженое еще не успело окончательно залить мне джинсы, как Трэш выполз из сетевой нирваны и прислал курсовую сестры. Можешь, мол, приниматься за дело. Ха, это он так намекает, что задачка с Накамурой не стоит выеденного яйца. Какая самоуверенность.

Вечер стоял тихий и нежный, пахло нагретой землей и листвой, бензином, теплым асфальтом и немножко пылью. В груди заворочалось предчувствие чего-то чудесного. Такого, что, может быть, поджидает за ближайшим поворотом. И я не смогла устоять — решила пройтись до Наташки. Всего-то пара кварталов, бешеной собаке сто верст не крюк, как говорит Ба. Едва успела отправить подруге кружочек в телеге, как батарея сдохла. Теперь без вариантов придется топать заряжаться к Авериным — у меня ж все электронное, от денег до проездного, без телефона никуда.

Час спустя я злобно топоталась у Наташкиного подъезда, пиная все, что попадало под ноги: скамейку, урну, поребрик, пенек у детской площадки и старую зомби-куклу без скальпа. Явись передо мной сейчас фея и скажи, что случайности не случайны, я бы пнула ее под коленную чашечку. Лучшая подруга была глуха к флюидам моего отчаяния и где-то шлялась, хотя ее лекции закончились три часа назад. По моим личным меркам все это тянуло на постапокалипсис для отдельно взятого индивидуума. Я практически Уилл Смит в фильме «Я — легенда», только собаки не хватает. А нет, вон бежит какая-то, даже две…

— Алиса, это ты? — окликнул меня низкий глубокий голос. Я обернулась и — уфффф.

— Здравствуйте, Кирилл Леонидович.

Высокий грузный мужчина закрыл «Лексус» и двинулся ко мне.

— Ты Наташу ждешь, а она что же? Опять парням головы морочит? — Он разулыбался и слегка приобнял меня. — Пойдем в дом, а то соседка с третьего этажа скоро полицию вызовет.

— Да, я ее тоже заметила. Дозорная бабуля. Сначала выглядывала из-за занавески, теперь даже не шифруется. Следующим шагом, полагаю, был бы бинокль.

Парадная обдала прохладой, мы вызвали лифт и поехали на пятый. От Кирилла Леонидовича пахло сандаловым деревом, дорогой кожей и сигариллами. Я тихонько тянула носом, ощущая, как моя злость на себя, Наташку и весь мир истончается и утекает.

В квартире я сразу взялась за дело. Когда есть кофемашина, я варю кофе лучше всех. Ну, или хотя бы лучше Наташки, а это уже достижение. Налив по большой кружке — кому нужны эти жеманные наперстки? — себе и Наташиному папе, я потащила благоухающее варево в кабинет. По комнатам скользили солнечные зайчики, отражаясь в хрустале и зеркалах, за окном верещала неизвестная птица. Только что половицы не скрипели — вместо них был паркет.

Острое ощущение детства сжало желудок и слегка защипало в носу. Я забралась с ногами в кожаное кресло и… просто забралась и все. Не было ни ожиданий, ни мыслей, только этот момент, податливый уют и горячая кружка. У Авериных я дома. С Наташкой мы дружим с тех пор, как она вступилась за меня в злополучной средней школе. Вскоре ее семья переехала в другой район, однако мы не только не потерялись, но даже поступили в один универ.

Кирилл Леонидович уже успел обложиться таблицами, схемами и целой горой писанины. Без пиджака и галстука он был похож на ученого, зарывшегося в свои исследования. Его могучая фигура в голубой рубашке с закатанными рукавами, открывающими крепкие волосатые руки, вызывала чувство надежности и покоя. В параллельной реальности вот так, наверное, мог бы сидеть в своем кабинете и мой отец. Но в этой я даже не знаю, как он выглядит. Вздохнув, я поставила телефон на зарядку и взяла с журнального столика новую книжку «Большая фармацевтическая ложь».

— Ну, как твоя учеба, Алиса? — Кирилл Леонидович оторвался от бумаг, чтобы выдать мне порцию отеческой заботы.

— Спасибо, все отлично. Пишу курсовую… эээ… методы квазирешения некорректно поставленных задач. Нагло рассчитываю пристроить ее в научный вестник. Правда, она попсовая получилась, но для первого раза сойдет.

— Да ты просто Софья Ковалевская двадцать первого века! — Он одобрительно покачал головой и отпил кофе. — Уже думала, кем пойдешь работать?

Я выдала театральный вздох и пожала плечами. С детского сада ничего не изменилось — до сих пор спрашивают, кем я стану, когда вырасту. Спасибо, что не ставят на стульчик читать стихи. Хотя можно и прочитать, лишь бы не отвечать на этот вопрос.

— Ну и ничего, еще есть время определиться. Сейчас математика много где нужна — и в айти, и в маркетинге, даже в бухгалтерии можно продвинуться.

— О, нет, бухгалтерия точно не мое. Я же не Рапунцель, чтобы годами сидеть в башне из налоговых отчетов. Мне нравится если не общаться, то хотя бы наблюдать за людьми.

— Ну, тогда маркетинг самое то! Украсишь собой эту сферу, а то дельных специалистов очень мало, постоянно приходится за них часть работы выполнять. — Кирилл Леонидович кивнул на заваленный макулатурой стол. — Вот заказал агентству просчитать риски нового интернет-магазина, а получил двадцать страниц формул, заумных слов и ни одного толкового вывода.

Он раздраженно перелистнул несколько страниц отчета.

— Понятно, что клиенту надо пыль в глаза пустить, чтобы оправдать занебесный гонорар, но вот скажи, как я должен продираться сквозь эту вату? — Кирилл Леонидович выразительно постучал пальцем по бумагам. — Меня уже от одного названия главы тошнит: «Выявление неблагоприятных состояний управляемого объекта для достижения целевой функции». Вот на такую хрень убиваю вечер пятницы.

— Ужас-переужас, — согласилась я. И неожиданно для себя предложила: — А хотите, я к понедельнику все это на человечий язык переведу? И умещу в одну табличку?

— Ого! Конечно, хочу! Давай, пробуй, Алиса, если хорошо сделаешь, заплачу, сколько скажешь. Не-ет, отказываться не надо, молодым девушкам необходимо тратить на себя деньги. Пока они не нашли, у кого еще можно пить кровь, кроме родителей.

Он отхлебнул кофе и поморщился.

— Совсем остыл. Будь добра, сделай еще чашечку. И добавь сгущенки пару ложек.

Я вскочила, внутренне визжа от восторга, и рванула на кухню. Первое настоящее дело — мне? И сразу для такой крупной компании? Черт, как же круто! Только бы не налажать, иначе сгорю со стыда, и не видать миру нового гения маркетинга.

Кирилл Леонидович кратко ввел меня в курс дела и скинул на почту несколько объемных файлов. Пока я проверяла, все ли открылось, оживший телефон выдал два сообщения: Наташкин кружочек из ресторана и бабулино «Я на даче». Планы на уикенд были кристально ясны.

Наскоро попрощавшись с Наташиным папой, я буквально вылетела из квартиры Авериных — ноги отказывались двигаться с обычной человеческой скоростью. Меня разрывало от нетерпения, словно перегретый паровой котел. Из-за комка в горле я едва могла дышать, но это был комок счастья — знак, что я поступаю правильно. Делаю то, что положено по судьбе.

Я не заметила, как оказалась в электричке, следующей в загородный поселок, где бабушка предавалась садоводству. Забросив рюкзак на полку, влезла с ногами на сиденье и вгрызлась в документы Кирилла Леонидовича. Едва не пропустив станцию, со скоростью эфиопского спринтера домчалась до дома, отвергла борщ, закинула в себя десяток пельменей и взмыла на второй этаж, отданный мне на растерзание.

Слова превращались в цифры, маршировали по колонкам и столбцам и угомонились только к середине ночи. Рассвет я встретила, уткнувшись лицом в блокнот с таблицей. Самым сложным было не отправить ее немедленно, прямо в шесть утра, сопроводив звонком, полным щенячьей радости. Во-первых, не хотелось, чтобы Наташин папа понял, какой драйв я словила от задачи, нудной и скучной для светил консалтинга. Все-таки работа должна хотя бы казаться сложной. Не этим ли они руководствуются, составляя заумные отчеты? Во-вторых, какой-то своей частью — видимо, пятой точкой — я чуяла, что табличка должна отлежаться.

Выходные я провела, сидя с книжкой на любимой яблоне — ее ствол удобно изгибался и с детства служил мне импровизированной беседкой. Временами Ба призывала помочь с рассадой, теплицами, прореживанием клубники и прочей плодово-ягодной дребеденью, и я была только рада отвлечься от напряженного ожидания. Пару раз всплывал образ Накамуры, но я отмахивалась от него как от досадного подтверждения, что я — всего лишь набор химических формул. О курсовой сестренки Трэша я благополучно забыла.

В итоге файл улетел Аверину ровно в девять утра понедельника. Весь день я изнывала от желания узнать вердикт: кое-как высидела пары, а потом отправилась гулять — одной в квартире торчать не хотелось. Весна же, Ба прочно окопалась на даче, бывая в городе набегами. Долгожданный звонок застал меня возле уличного ларька, где я ела блин с бужениной и хреном. Мой первый клиент коротко подтвердил, что я гений, и предложил встретиться завтра часиков в пять.

.

Глава 5

Во вторник после лекций я напросилась к научному руководителю обсудить тему диплома, втайне надеясь, что он сам за меня что-нибудь придумает. Возле кабинета уже околачивались Вупсень и Пупсень — два неразлучных одногруппника, которые спорили о диофантовых уравнениях и создавали идеальный белый шум. Я уже почти придумала, как свалить на преподавателя максимум работы, когда смартфон завибрировал, и на экране появилась Наташка в рамочке из котят. Когда она влезла в мои настройки и выставила эту опцию, я без понятия. Но каждый раз жалею, что среди обоев не нашлось обезьяны с гранатой — идеальный аватар для девушки, регулярно устраивающей драмы на ровном месте.

— А-ли-и-са, — всхлипывала она, — я больше не могу-у.

— Ты где? — обреченно вздохнула я.

— В туалете-е.

— Уже бегу.

Оттеснив Вупсеня с Пупсенем, я заглянула в кабинет, сумбурно извинилась перед научруком за все сразу и рванула на факультет искусствоведов. Лестница, нужный этаж, направо по коридору. Знакомая фигура с книжечкой подпирает стену. Сердце даже упасть не успело — я пронеслась мимо, красиво вписалась в поворот, свернула за угол и влетела в туалет. Наташка, размазывая по лицу черные разводы туши, бросилась ко мне. Два кошмара в одном флаконе: во-первых, ненавижу обниматься, даже с лучшей подругой; во-вторых, совершенно не умею утешать. Поэтому я легонько, в стиле Шелдона Купера, похлопала ее по спине.

— Ну-ну. Что он опять натворил?

Из всех парней на свете Наташа с завидным упорством выбирает тех, с кем у нее точно ничего не выйдет. Причем этих бедолаг обязательно нужно спасать: от депрессии, от какой-нибудь сложной зависимости или от внезапной тяги все бросить и сбежать в Гималаи. Каждый раз она с энтузиазмом берется их перевоспитывать — прямо как Мальвина Буратино. Но неблагодарные упорно сопротивляются, а потом испаряются в неизвестном направлении. Некоторое, обычно недолгое, время Наташка страдает, а потом философски выдыхает: «Это просто был не мой человек. Мой еще притянется. Надо только слушать свое сердце».

Боже, она даже говорит как диснеевская принцесса.

На сей раз Наташа спасала своего тренера по йоге и по совместительству полного кретина. Он пил ее кровь литрами, а она «исцеляла его глубокую личную травму». Интересно, ее когда-нибудь посетит мысль исцелить свою?

— Так что случилось-то?

— Вчера Валя провожал меня после тренировки. Сначала мы о ведах говорили, все было нормально. Потом я спросила, пойдет ли он со мной завтра в кино — в смысле, сегодня. Он согласился.

— Слился, гад? — я состроила возмущенную гримасу.

— Подожди. Я сейчас зашла на его страницу в ВК, а он песню Цоя выложил. Знаешь, какие там слова?

— Боюсь представить. У Цоя много всяких слов.

Она протянула телефон с текстом и полезла в сумку за салфеткой.

«Ты так любишь эти фильмы,

мне знакомы эти песни.

Ты так любишь кинотеатры,

мы вряд ли сможем быть вместе…»[1]

Теперь все понятно. Вечером Наташа зовет в кино — утром читает, что они не могут быть вместе. И контрольный в голову: «Оставь меня в покое, не тронь мою душу».

— Было же все хорошо, Алиса. Я просто убита наповал.

Я глубоко вздохнула. Песня наверняка ничего не значила, но у Наташки были основания для таких интерпретаций. Время от времени йог декларирует, что он — личность свободолюбивая и идет над бездной по лезвию ножа, как дурак из колоды Таро, не привязываясь в этой жизни ни к чему. Кроме своего эго размером с Эверест. Наташку, личное кредо которой — «Мыши кололись и плакали, но продолжали жрать кактус» — такой фигней не сломить. И все равно жаль ее ужасно.