Куда бежать? Том 3. Любовь
- -
- 100%
- +
– Что там ещё у тебя? – рявкнул кто-то в начале вагона.
– Посмотри. Тут интересная дама и, кажется, с дочкой. Думаю, требуют особого внимания.
У купе появился мужчина лет около пятидесяти на вид, опрятно одетый, в костюме-тройке, но, в отличие от своих подельников, поверх всего облачённый в чёрный кожаный плащ. Он, освещая своей лампой купе и в особенности лица присутствующих, пристально посмотрел на Анастасию, потом на Евгению и Сухожилина.
– Сударыня, будьте любезны, ваш билет и паспорт, – изысканно вежливо обратился незнакомец.
Анастасия протянула два билета.
– А паспорт? – последовал вопрос.
– Отсутствует с собой в данный момент, – спокойно ответила Анастасия.
– Он с вами? – мужчина показал на Сухожилина.
– Нет… – так же спокойно ответила Анастасия и после паузы продолжила: – Я этого господина сегодня увидела впервые.
Мужчина повернулся к своему товарищу и потребовал пояснить, почему эти женщины требуют особого внимания, на что тот радостно, будто поймал за хвост золотую рыбку, ответил:
– Это жена Барковского. Я про него рассказывал.
– Это правда? – удивлённым тоном спросил Анастасию мужчина в кожаном плаще.
Анастасия, всматриваясь в лицо старшого, не ответила. Незнакомец на удивление спокойно отреагировал на её молчание, но это молчание действовало на нервы коротышке, и он взволнованно зачастил:
– Да Барковская это. Я её в деревне видел много раз. Она постоянно что-то да раздавала всяким там дармоедам, то одежду, то какие-то продукты. Я хорошо её запомнил. Вот эту – мужчина показал на Евгению – не знаю. Впервые вижу. Её дочь, наверное, будет. Я знаю, у них дочь есть и сын. Говорят, шибко умные какие-то они. Старшой у них сын будет, так его, кажется, два года назад, а может, три, за границу отправили, учёность получает.
– Помолчи, – оборвал его старшой и обратился к Анастасии: – Я вас прошу ответить на все мои вопросы честно и по существу и не доводить до греха. Я ещё один грех переживу, но не хотелось бы усугублять.
– Я – Анастасия Владимировна Барковская. Это моя дочь Евгения.
– Если вы без книжки, значит, спешили и… или забыли, или не успели захватить. То, что вы могли книжку забыть, – не поверю, значит, спешили, а книжка явно была далеко. Куда же вы так торопились, Анастасия Владимировна?
– На этот поезд, – спокойно ответила Анастасия.
Мужчина в кожаном плаще стукнул кулаком по перегородке и опять потребовал говорить всё как на духу и только правду. Анастасия не дрогнула, а вот Евгения испугалась и прильнула к матери. Анастасия, прижав к груди дочь, ответила.
– Я вам сказала правду. Вы меня спросили: куда торопились? Я ответила: на этот поезд. Мы были не дома. Поезд просигналил и…
Мужчина ещё раз стукнул кулаком по перегородке и крикнул:
– Не врите! – после крика в вагоне опять воцарилась гробовая тишина. Мужчина продолжил, но более спокойным тоном. – Откуда у вас билеты без паспортной книжки? Кто-то вас усадил на поезд, да этот кто-то настолько глуп… – мужчина остановился, призадумался на несколько секунд и продолжил: – Или очень спешил избавить вас от другой участи и как-то умудрился достать вам билеты, да ещё и усадить на поезд, минуя кордон солдат. А солдаты были на вокзале, я их лично видел.
– Друг нашей семьи купил нам билеты, а до вагона нас проводил знакомый из города.
– Тут я попрошу вас рассказать в деталях, с именами, отчествами и фамилиями. Расскажите всё как было и, самое главное, ответьте мне на главный вопрос: от какой участи вы бежали?
Анастасия, опасаясь сердить вооружённого налётчика, начала рассказывать всё как было с момента, когда в палату вошёл Никанор Иванович, но, как только она произнесла его имя и отчество, незнакомец заинтересованно спросил:
– Имя Никанор, как мне представляется, достаточно редкое. А как фамилия этого спасителя? Не Тельнецкий ли случайно?
Анастасия утвердительно кивнула.
– А его сын, Николай, был с ним?
– Я сына Никанора Ивановича не знаю.
– Мужчина на вид лет около сорока, рост и телосложение как у меня, носит кожаную комиссарскую куртку. Видели такого? – заинтересованно спросил мужчина Анастасию.
– Похожий на ваше описание мужчина был с моим мужем, когда они приехали в больницу, но на вид он моложе, – ответила Анастасия так же спокойно, как и на все предыдущие вопросы, будто вела мирную беседу с добрым знакомым.
От подобных известий незнакомец будто обрадовался и тут же приказал своему товарищу немедленно идти к локомотиву и распорядиться возвращаться в город N. В ответ на приказ получил массу возражений, но револьвер в его руке возымел эффект, и приказ стали исполнять. Потом он приказал кому-то из своих охранять Барковскую и её дочь, да так, чтобы ни один волос с головы не упал, а сам пошёл по другим вагонам и вернулся только через три часа, но увидев, что Анастасия спит, не стал её будить и покинул их до возвращения в город N.
За первые полчаса после остановки поезд продвинулся немного вперёд и остановился, видимо, его загнали в какой-то тупик. Всё это время все сидели в тишине. Многие пассажиры потеряли интерес к событиям и уснули. В вагоне стало немного комфортнее, по крайней мере для Анастасии и Евгении. По распоряжению мужчины в кожаном плаще затопили печки и стало теплее, а один из охранников принёс две лампы и поставил у ног женщин, дабы согреть их, а сам присел рядом с Сухожилиным.
Когда уже стало совсем светло, поезд пошёл обратно, но движение его было прерывистым. Он полчаса еле полз, час стоял, потом ещё час полз и опять час простоя. В город N поезд вернулся после полудня, когда необычный для марта ливень давно кончился. Погода наладилась, и солнце светило довольно ярко.
Возвращение на станцию вчерашнего поезда стало для всех большим сюрпризом. Начальник станции, опешив поначалу, побежал искать начальника поезда, объясняться и требовать освободить главный путь ради безопасности пассажиров.
Войдя в поезд, он ощутил дуло пистолета у своей головы и услышал настоятельную просьбу немедленно идти в город, найти Тельнецкого Никанора Ивановича и препроводить его к поезду. Требования были настолько убедительны, что начальник поезда даже не вспомнил о необходимости для начала известить о событиях новую власть в городе.
Никанор Иванович только вернулся от сына домой, даже не успел переодеться, как тут же по требованию начальника станции поспешил на вокзал.
– Войдите в вагон. Я вас кое-кому представлю, – обратился мужчина в кожаном плаще к Никанору Ивановичу, когда тот приблизился к ступенькам. – Господа, помогите нашему гостю подняться, – обратился незнакомец к двум своим товарищам, охранявшим вход в вагон.
Никанора Ивановича затащили в вагон и поволокли в купе к Барковским.
– Анастасия Владимировна, это тот мужчина, который посадил вас в вагон?
Анастасия посмотрела в испуганные глаза Никанора Ивановича и ответила кивком.
– Николай Никанорович Тельнецкий ваш сын?
– Да, мой сын, – ответил Никанор Иванович с опаской в голосе.
– И он сейчас в городе?
Никанор Иванович пожал плечами, на что мужчина в кожаном плаще ударил кулаком в стену и крикнул:
– Отвечать!
– Да, был ещё утром. Сейчас… сейчас… Не знаю, – Никанор Иванович хоть и ругал сына последнее время, но теперь испугался за него и, не договорив, опустил голову.
– Вы побудете тут с нами, пока мы пообщаемся с вашим сыном. У меня с ним есть незавершённые дела.
– Вы, мил человек, кем будете и зачем я вам? И какие ещё незавершённые дела могут быть у вас с моим сыном? – собравшись с мыслями, спросил Никанор Иванович незнакомца.
Незнакомец не ответил, только с ухмылкой заявил:
– Вот Николай Никанорович обрадуется, когда меня увидит, да ещё и в такой компании.
Вам много дано – с вас много и взыщем
Когда Тельнецкий осматривал рану Кремнева и помогал остановить кровь, он заодно его обезоружил и проверил карманы, в которых нашёл ключи от сейфа. Оставшись один в кабинете, решил ознакомиться с содержимым. Открыл сейф и первое, на что обратил внимание – это на нижнюю полку, забитую деньгами, которые были прикрыты ведомостью, а на другой полке, повыше, – тоже деньги, но в меньшем количестве, и папка с размашистой надписью: «Касса полка». Тельнецкого, может, и не интересовали деньги, но нужно же было знать, сколько их, и ведомости помогли ответить на этот вопрос. Кремнев оказался большим педантом в денежных делах. Все записи были сделаны весьма и весьма аккуратно: приход, расход, дата, фамилия, имя, отчество и даже звание и должность – всё было зафиксировано в ведомостях. Тельнецкий вернул записи расходов и приходов на место и достал остальные бумаги. Стал их просматривать и изучать. Если не считать папки с расписками солдат о вступлении в ряды полка, в целом бумаг было немного, в основном списки, некоторые приказы, несколько секретных депеш, подлежащих уничтожению, но почему-то хранившихся в оригинале, и списки горожан, чьё имущество подлежало экспроприации. На удивление Тельнецкого, в этом списке он нашёл и своего отца, и, прочитав его фамилию и адрес, подумал: «Что же ты, Кремнев, хотел с отца-то взять?» Из сейфа Тельнецкий достал и свёрток, на вес приличный, фунта с три будет, не меньше. Развернул. Содержимое, а там были всевозможные украшения, удивило Тельнецкого. Всё вернул на место, запер сейф и взялся изучать стол Кремнева. Осмотрев содержимое всех ящиков, залез под стол – и вот сюрприз. Под столом был прикреплён ремнём заряженный револьвер, да так, что только нажми на спусковой крючок. И продуманно, и удобно – расположен под правую руку. На вид закрытый стол, но под столешницей щель в вершок, для пули. Явно не Кремневым было придумано, но тот, кто это устроил, явно знал, что и как делать.
Пришло время выступить перед полком, показать лицо, объявить солдатам, кто их новый командир, и самое главное – почему. Фреймо доложил о построении полка и, сопровождая Тельнецкого, вышел из здания.
– Товарищи, – этим обращением Тельнецкий начал свою речь, держа в левой руке лист бумаги. – Я, Тельнецкий Николай Никанорович, ваш новый командир, а по совместительству буду исполнять обязанности окружного военного комиссара.
В строю послышались разговоры, а кто-то даже крикнул: «А что со старым-то?» – отчего Тельнецкий строгим взглядом обвёл всех и ответил:
– Того, кто нарушит дисциплину, расстреляю на месте.
После этих слов воцарилась гробовая тишина. Всем показалось, что в городе затихли все звуки. Тельнецкий продолжил:
– Сейчас я вам прочту несколько пунктов приказа Председателя Президиума ВЧК3, и мы с вами будем приказ исполнять:
Пункт пятый: принять исчерпывающие меры, вплоть до высшей меры наказания, ко всем лицам военного и гражданского подчинения, причастным или уличённым в саботаже и контрреволюционных действиях.
Пункт девятый: организовать дислокацию полка снабжения Юго-Западного фронта в городе N до особого распоряжения.
Тельнецкий убрал бумагу и продолжил речь:
– Товарищи, в нашей с вами Советской России издан приказ о формировании Рабоче-крестьянской красной армии. Наш полк причислен к Юго-Западному фронту, и на какое-то время будет дислоцирован в этом городе для обеспечения правопорядка и продовольственного обеспечения фронта.
После этих слов солдаты немного воодушевились, на лицах появились улыбки, а в задних рядах кто-то даже стал поворачивать голову в сторону собеседника, видимо, обсудить шёпотом добрые известия. Тельнецкий это заметил, сделал паузу, достал из кобуры «Маузер», направил его на солдат и стал внимательно рассматривать весь первый ряд.
Десять секунд пронзительного взгляда, сопровождаемого «Маузером», – и больше ни одной стойки «вольно», ни одного лишнего движения или звука. Тельнецкий продолжил:
– Дислокация нашего полка в этом городе не означает, что наши с вами товарищи не отправятся на фронт. Если Отечество прикажет, мы непременно станем на передний край и будем сражаться бок о бок с нашими товарищами в окопах, но пока от нас требуется решить другие задачи, которые непременно приблизят нашу победу.
Речь Тельнецкого прервал подбежавший мужчина в форме железнодорожника. Это был начальник станции. Он, запыхавшись, кричал на ходу:
– Товарищи! Товарищи! Нужен… ой, больше не могу… задыхаюсь…
Несмотря на инцидент, никто из солдат строя не нарушил. Тельнецкий кивком приказал заму подойти к вестнику, что тот и сделал.
– Товарищ Овсиенко, успокойтесь и расскажите нам, что случилось.
– Да, да!.. Нужен товарищ Тельнецкий Николай Никанорович! Вчерашний поезд захвачен анархистами. Они бандиты, товарищи!!! Поезд на вокзале. Требуют товарища Николая Никаноровича!
Тельнецкий тут же приказал двум взводам окружить поезд, ещё трём рассредоточиться вокруг вокзала, а остальным охранять здание штаба. Сам же вернулся в кабинет, позвонил Барковскому и рассказал о причине волнений. На удивление Тельнецкого, собеседник отреагировал спокойно и только поинтересовался:
– Каким образом я могу быть полезен?
– Александр Александрович, мне рассказывали, вы – отменный стрелок. Так как я своих солдат пока не знаю и поручить деликатное дело некому, попрошу вас вспомнить ваши навыки и их применить. Вы сможете попасть в человека с расстояния около двадцати – двадцати пяти саженей? Анархисты непременно попытаются уехать на этом поезде, и кто-то должен устранить того, кто держит машиниста на мушке, а возможно, и самого машиниста.
– Николай Никанорович, максимум через три четверти часа я буду в городе в нужном месте. Если поезд тронется с места, я свою роль исполню. И я очень прошу вас спасти мою жену и дочь. Они сейчас должны быть в поезде.
Выслушав доклад, что поезд окружён, Тельнецкий приказал не беспокоить его, пока он не доложит руководству об инциденте. Выждав тридцать минут в полной тишине, он прихватил ещё один револьвер и отправился на вокзал. Ему предложили транспорт, но он отказался. Пешком, не торопясь, дошёл до здания вокзала, проверяя по пути, на месте ли солдаты и нет ли подозрительных лиц. Размеренным шагом вышел из здания вокзала на перрон, осмотрелся, и так же неспешно двинулся к последнему вагону. Дверь вагона открылась, показался вооружённый мужчина в чёрном пальто и рукой пригласил Тельнецкого войти, что тот и сделал. Оказавшись в тамбуре, остановился, у него потребовали сдать оружие – он подчинился, сдав только «Маузер», и стал вглядываться вглубь вагона через открытую дверь. Пассажиры попрятались по своим купе, но проход не был пустым. Двое вооружённых высокорослых крепкого сложения мужчин в середине вагона направили револьверы на Тельнецкого и смотрели на него так, будто предлагали: «Подходите, не стесняйтесь». Из предпоследнего купе, купе Барковских, вышел опрятно одетый мужчина и обратился к Тельнецкому:
– Не ожидал я вас, Николай Никанорович, ещё раз встретить в этой жизни.
– По правде сказать, я тоже удивлён нашей встрече, товарищ Вертинский, – ответил Тельнецкий и в тот же миг почувствовал приставленное к спине оружие.
– В отличие от вас, я предпочитаю обращение «господин Вертинский».
– Что же вас заставило опуститься до захвата поезда и взять невинных людей в заложники?
Вертинский не ответил, а только ехидно улыбнулся, рассматривая давнего знакомого. Прижатый к спине Тельнецкого ствол напомнил, кто хозяин положения, на что он заметил:
– Господин Вертинский, прикажите вашему бойцу убрать оружие. Думаю, мы обо всём договоримся, и вы уедете на своих условиях.
– В этом вы весь, господин Тельнецкий: рассудительный… осторожный… Противнику говорите, что тот хочет услышать, а по факту думаете, как ситуацию перевести в свою пользу…
– Уверен, мы договоримся. Прикажите убрать револьвер, – после очередной паузы повторил Тельнецкий.
– Что, шальной пули боитесь? – с издёвкой в голосе спросил Вертинский, не реагируя на просьбу.
– Так что же вы хотите?.. Какие будут ваши требования?
– Для начала распорядитесь принести сюда кассу полка, – ответил Вертинский.
– Вот удивили, – усмехнувшись, ответил Тельнецкий и продолжил: – Никакой кассы у этого так называемого полка нет и не было никогда. Полк должен вернуться на фронт в ближайшие дни, вот там касса и должна быть. По крайне мере, я на это надеюсь.
Вертинский призадумался. Видимо, размышлял, можно ему верить или нет. После раздумий задал неожиданный для Тельнецкого вопрос:
– Где Ломов?
– Ломов?.. Откуда мне знать?.. Я его давно не видел. Бросил в мой почтовый ящик записку и исчез. Почему-то решил попрощаться со мной письменно. В письме немного поплакался, видимо, от страха, а может, от старости… Ещё написал, что уезжает, куда – не написал. Где он сейчас и где он может быть – не знаю.
– Вы оба меня обманули…
– Извольте объясниться, господин Вертинский! – возразил Тельнецкий, не позволив Вертинскому закончить фразу.
– Не соизволю, – отрезал Вертинский. – Так как вы были в одной команде, спрос с вас будет за обоих… – Вертинский сделал паузу и, смягчив тон, продолжил: – Вы мне всегда были интересны как личность, но сейчас мне не до личных отношений. Вам много дано – с вас много и взыщем.
– Меньше всего в этих обстоятельствах хотелось бы дискутировать, но один вопрос всё-таки задам.
– Нет времени. В другой раз, Николай Никанорович. После! – резко обронил Вертинский, но перебить Тельнецкого не удалось:
– Ваши господа-товарищи по оружию знают, что вы хотите заполучить у меня доступ к миллионам, да ещё в швейцарских франках и в долларах, а потом втихаря смыться за бугор?
На такой провокационный вопрос Вертинский не успел отреагировать. «Товарищ по оружию» за его спиной возмутился и выдвинул претензию, отчего Вертинский стал оправдываться, ему даже пришлось повернуться к тому лицом, а к Тельнецкому спиной. Боевик, державший Тельнецкого на мушке со спины, не остался безучастным к такому занимательному вопросу. Миллионы хотят все, и он не исключение. Он отвёл револьвер в сторону, а Тельнецкому только это и было нужно, чтобы резко повернуться и ударить анархиста левым локтем в челюсть. Тот ответил выстрелом, но пуля прошла в трёх вершках от Тельнецкого, и, к несчастью для Вертинского, попала в него, и тот, стараясь удержать равновесие, стал падать, опираясь о стенку вагона. Тельнецкий, продолжая движение, перехватил руку анархиста и его же рукой опустошил барабан револьвера в остальных товарищей Вертинского.
Из купе, где размещались Барковские, Никанор Иванович и Сухожилин, появился ещё один анархист, направляя револьвер в сторону Тельнецкого. Инженер Сухожилин в попытке вонзить нож в его спину всем весом оттолкнул неприятеля, тот упал на Вертинского, рефлекторно нажав на спусковой крючок. Пуля досталась Вертинскому, ранив его в грудь. Если после первой пули Вертинский ещё был в силах взяться за оружие, то после второй он перестал сопротивляться.
Тельнецкий нащупал пульс на запястье анархиста, которого ударил, снял с него ремень, перевернул оглушённого на живот и связал руки за спиной. Подошёл к Вертинскому, осмотрел его и, убедившись, что тот ещё жив и не представляет опасности, переключил внимание на второго лежащего анархиста, раненного ножом в спину. Тельнецкий начал искать пульс ровно в тот момент, когда анархист пошевельнулся и попытался встать на колени. Тельнецкий одним ударом колена в голову вернул его на пол, после чего его же ремнём связал. Вооружившись револьверами, пошёл осматривать остальных. Первый, кто встретился ему на пути, был уже мёртв, а вот второй пока был жив. Одна пуля попала ему в бок, и рана не казалась смертельной, но вот вторая пуля угодила в шею, отчего тот уже с трудом дышал. Тельнецкий, осмотрев рану, поднялся и с сожалением произнёс:
– Эх, Бачинский, Бачинский. Кому ты продался? Судя по ранению, ты больше не жилец. Не было бы тебя здесь, жил бы да жил. Детишек воспитывал. Их мне очень жалко.
Раненый Бачинский, не способный сказать и двух слов, одной рукой зажимал рану, другой умолял Тельнецкого помочь ему, но вот только чем именно помочь? То ли прекратить мучения, то ли оказать медицинскую помощь.
– Не могу быть милосердным и ускорить твою участь и не могу кровь остановить. С таким ранением это невозможно. Мучайся. Ты эти пули заслужил. Против простого народа пошёл. Вот соразмерную кару и получил.
Тельнецкий разоружил давнего знакомого филёра и, взглянув ещё раз на него с сожалением, отвернулся и пошёл к Вертинскому, состояние которого ухудшалось с каждой секундой. Тельнецкий осмотрел раны Вертинского, достал из его кармана платок и зажал рану на груди, помог ему облокотиться и уже начал говорить, но Вертинский его перебил:
– Николай, прости. Богом прошу, прости меня… Россия дала второй шанс. Дала шанс быть человеком, не предавать Родину, но я, дурак, считал, что без денег никому не нужен… Я без любви к Родине никому не нужен… Я много думал… Я так виноват перед Россией. Так виноват перед людьми, перед простыми людьми. Мне доверили, а я их предал. Я чуть не загубил этих людей… – Вертинский хотел показать на купе, но не смог поднять руку, – простых, невинных людей. Простите, люди… Николай… При других обстоятельствах я бы не просил. Сейчас не до обид… Богом прошу… Верни моего сына в Россию… Сын – он русский, он должен жить на родной земле… Ломов, тварь, меня обставил, обокрал и вывез моего сына за границу. Я не знаю, где он сейчас… Я стал гопничать… хотел немного подзаработать и уехать искать сына и мою Люсю. Ломов страшное существо… Не связывайся больше с ним… Это он тебя сдал, и тогда, в десятом, и в прошлом году. Он тебя… предал… Слышишь? Почему молчишь?
– Всё я слышу. Не знаю, как с сыном помочь.
– Обещай! Сейчас обещай, Николай… Тельнецкий, обещай, я знаю, ты слово сдержишь. В ад пойдёшь, но сдержишь. Обещай! – Вертинский попытался крикнуть, но кровь хлынула изо рта. Немного отдышавшись, продолжил: – Богом прошу… умоляю – обещай мне… что вернёшь сына в Россию… Покажи ему, где я похоронен… Покажи ему мою могилу… Он должен… должен знать свои корни… Он должен знать, кто его отец… Пусть и такого, как сегодня, но должен знать. Он должен… хоть раз в жизни посетить место… где я буду похоронен… Где бы он ни был, он должен… быть у моей могилы… и всегда помнить… о своих корнях. Он должен… ходить по родной земле… Люся… с сыном… в России смогут жить… у моей сестры. Она о них позаботится…. Люся… о ней знает… Николай, обещай.
– Не могу обещать. Пойми, не могу. Если всё сложится – исполню просьбу, если нет – то нет.
– Обещай, о… – Вертинский не договорил, не успел повторить свою последнюю просьбу. На последнем вдохе умер.
Тельнецкий встал, прикрикнул на людей, выглядывающих из купе, потребовав занять свои места, что все мгновенно и исполнили. Потом обошёл вагон, останавливаясь у каждого купе и рассматривая каждого пассажира. Убедившись в отсутствии опасности, он направился к выходу.
Никанор Иванович смирно сидел рядом с Барковскими, будто ожидая своей участи, но это было не так. Если поначалу, на кураже, он рванул из дома на вокзал в надежде вызволить Барковских из вагона, то, уже находясь в вагоне, понял, что ему только и оставалось, как к ним присоединиться. Направленные на него револьверы то одного, то другого анархиста довели его до такой степени, что у него начался нервный тик. Подёргивание правой ноги заметно выдавало его состояние, и дошло до того, что анархист, державший его на мушке, сжалился над ним и убрал револьвер в кобуру, но это не помогло. Позже, услышав уверенный разговор сына с Вертинским, Никанор Иванович немного себя успокоил: «Сейчас Николя разберётся и нас отпустят», но выстрелы вернули и даже усилили его нервное напряжение и, казалось, непослушная правая нога сейчас вытолкнет его из купе.
После стрельбы Никанор Иванович, увидев живого и невредимого сына, обрадовался и затараторил:
– Николя, вы живы и здоровы? Слава Богу! Пронесло. Какой же вы отважный и мужественный! – Никанор Иванович, не увидев реакции сына, выговорил ещё несколько пафосных фраз только с одной целью – избавиться от нервного потрясения, и это отчасти помогло, но ненадолго.
Став свидетелем разговора сына с главарём анархистов, он опять закипел. Нервы стали шалить. Подёргивание правой ноги возобновилось. Мысли пошли вразнос. Осознание собственной ничтожности разрывало его мозг. Вдобавок у Никанора Ивановича начали трястись и руки. Подобное он испытывал впервые в жизни и что бы это могло быть, даже не предполагал. Когда его сын закрыл глаза Вертинскому и пошёл по вагону, он решил размяться – авось пройдёт, для чего попытался встать, но попытка оказалась безуспешной. Смирившись со своим состоянием, он остался сидеть на месте, глядя широко раскрытыми глазами и даже с открытым ртом на мёртвого Вертинского. От голоса сына, командующего пассажирами, немного приободрился и попытался встать, но опять неудачно. Когда Тельнецкий уверенным шагом прошёл мимо него, Никанор Иванович попытался схватиться за полу кожанки сына, дабы его остановить. Тельнецкий не оставил жест отца без внимания и тут же был осыпан претензиями: