Куда бежать? Том 3. Любовь

У вечно недовольных все остальные вечно виноваты

Письмо от родителя, как и было указано на конверте, Тельнецкому было передано в руки в тот самый момент, когда в кабинет впустили просителя из числа горожан.

После слов настойчивого горожанина: «У меня есть важные сведения, я хочу помочь партии», – его впустили в здание. Если бы не эти громкие заявления, его бы погнали от штаба, но солдаты, провожавшие просителя под конвоем до заместителя полка, побоялись его отпустить, подумав: а вдруг действительно что-то важное. Фреймо расспросами попытался выяснить, что такого важного хочет рассказать этот горожанин, но тот наотрез отказался выдавать свои секреты. На любой вопрос Фреймо он твердил одно и тоже: «Только командиру, только ему», – и добился приёма. Тельнецкому доложили о настырном просителе, пояснили причину визита, и он его принял.

Гость, войдя в кабинет, сдавленным голосом поздоровался и скованными движениями присел на предложенный стул чуть не по центру кабинета, аккурат против стола Тельнецкого.

– Если ваши сведения будут ложными или окажутся провокационными, вас покарают по законам военного времени. Вы это понимаете? – обратился Тельнецкий к горожанину, держа в руках полученное от родителя письмо.

Желание прочесть в какой-то момент взяло верх, и Тельнецкий даже взялся вскрывать конверт, но эмоциональное состояние незваного гостя вызывало не меньший интерес, и, как следствие, Тельнецкий отодвинул письмо на второй план.

– Верные они или нет, не только от меня зависит, а и от вас, – жалостливо проблеял горожанин. – Как отреагируете на мой сигнал, так и решится.

– Кто вы? – не переходя к теме, спросил гостя Тельнецкий, крутя в руках его паспорт.

– В книжке написано. Я… Ковальский Шимон Сергеевич, – гость привстал немного, поклонился и, будто приветствуя хозяина кабинета, помахал кепкой. – Купец я. Лавка у меня. Сукном торгуем… Я вас уверяю, хочу вам помочь. У меня очень добрые намерения. Я в этом городе вырос. Мне небезразлична судьба горожан.

Гость стал описывать свою семейную жизнь, начиная повествование чуть не со дня женитьбы, а когда приступил к перечислению детей, называя каждого ребёнка, его пол, возраст, особые приметы и сопровождая дифирамбами, у Тельнецкого закончилось терпение, и он резко прервал речь купца:

– Шимон Сергеевич, если вы сейчас не перейдёте к делу, я буду вынужден вам отказать в аудиенции и на этом мы распрощаемся.

– Так я и веду мой рассказ к сути. Прошу выделить ещё буквально полминуты, и будет сама суть.

Тельнецкий в ответ кивнул в знак согласия и гость продолжил:

– Мои старшие сыновья окончили гимназию с отличием. Я уже хотел их в какой-нибудь университет или училище определить, присматривался к Императорскому Московскому инженерному училищу, хотел, чтобы они выучились на инженеров, но посчитал барыши и понял: не потяну я двух студентов сразу. Я к Барковскому на поклон: «Мол, определи и моим детишкам бурсу, пансион то есть. Смиренно прошу», – а он мне отказал, говорит: «Вы человек с доходами, справитесь и без меня». Он всем крестьянам и ремесленникам бурсу определяет, а моим сыновьям, видите ли, – нет. То есть по убеждению Барковского, я с доходами. Откуда он это взял? У меня одни расходы в лавке. Еле-еле концы с концами сводим. Нет, я не жалуюсь, но выделить моим сыновьям стипендии мог бы ведь, а? – раздосадованным голосом спросил Ковальский Тельнецкого.

Тельнецкий уже собирался прогнать назойливого гостя, но, услышав фамилию Барковского, передумал и решил дослушать до конца. Удивлённый риторическим вопросом, хозяин кабинета и не думал отвечать, а стал искать причину, зачем Ковальский задаёт такие вопросы. Несколько секунд он молча смотрел на гостя, терпеливо ожидавшего ответа, и спросил:

– Ко мне зачем пришли? Вы говорили про какие-то важные сведения, а рассказываете мне про вашу жизнь. Зачем?

– Так дослушайте, товарищ Тельнецкий! Дослушайте! – зачастил Ковальский умоляющим голосом.

– Мне кажется, вы занимаетесь саботажем, отнимая у меня время.

– Нет! Нет! Нет! – вскакивая со стула, возразил Ковальский. – Перехожу к сути. Я знаю, где Барковский прячет муку. И… – немного подумав, договорил: – И разные крупы там тоже есть.

– И где же? – удивлённо спросил Тельнецкий.

– Вы погодите, товарищ Тельнецкий. Вы мне тоже должны что-нибудь предложить. Я к вам с ясными помыслами. Я радею за партию и хочу справедливости.

– А почему вы не пришли за справедливостью к Кремневу?

– Он изверг, а вы наш, из нашего города. Я вас помню, когда вы ещё юношей бегали по этим улицам, – гость показал рукой на окно. – Помню вас, – воодушевлённо проговорил Ковальский.

– И какой справедливости вы хотите? – спокойно задал вопрос Тельнецкий, догадываясь, о чём пойдёт речь.

Опасения Тельнецкого оправдались. Ковальский в обмен на сведения о спрятанной муке потребовал упрятать Барковского в тюрьму.

– То есть вы хотите отомстить Барковскому за то, что он не выделил стипендию и московский пансион вашим сыновьям? Так?

– Да. Я с вами откровенен. Именно так. Он не мне отказал – он отказал моим детям. Всем крестьянам – на тебе, пожалуйста, и место в общежитии, и деньги на проживание, и дорогу оплачивают, а мои дети что, хуже мужицких, что ли?

Тельнецкий вышел из-за стола, подошёл к двери, вызвал караульного и приказал арестовать Ковальского.

– Как арестовать? Я со светлыми помыслами. Хочу партии помочь. Зачем меня арестовывать-то?

– У вас, у вечно недовольных, все остальные вечно виноваты, – ответил Тельнецкий и повторил свой приказ, но уточнил: – Запереть арестованного на неделю.

Солдат взял ружьё на изготовку и показал Ковальскому на выход. У арестованного началась истерика. Он стал просить прощения, потом стал оправдываться, упал на колени, молил не лишать семью кормильца, давил на жалость, напоминая Тельнецкому о своих детях. На вопли прибежал Фреймо. Он мгновенно оценил обстановку и стал командовать выдворением Ковальского из кабинета. Когда все вышли, дверь кабинета осталась открытой. Почему-то её не закрыли, а точнее Фреймо не осмелился это сделать.

Мир теперь другой

У входа в кабинет стоял Никанор Иванович, такой же расстроенный, как и несколько часов назад, и никак не решался войти к сыну. Подконвойный Ковальский, выходя из кабинета, заметил Тельнецкого-старшего и бросился к нему с мольбами о помощи, но получил прикладом в спину и упал. Лежащего на полу арестанта солдаты схватили за плечи и поволокли к выходу. Никанор Иванович, ошарашенный происходящим, смотрел на малознакомого горожанина, не понимая, как ему поступить.

Тельнецкий, закрывая дверь кабинета, заметил отца, подошёл к нему и пригласил войти, но его просьба осталась без ответа. Никанор Иванович, будто вкопанный стоял на месте, не поднимая глаз. Тельнецкий, сообразив, что его отец шокирован увиденным, обратился мягким тоном:

– Отец, зачем вы здесь? Что-то случилось?

– Верните письмо. Мне нужно переписать, – сухо ответил Никанор Иванович, по-прежнему не поднимая глаз.

Тельнецкий вспомнил про письмо, подошёл к столу, взял конверт, осмотрел с двух сторон и неохотно протянул отцу.

Никанор Иванович молча взял письмо и вышел из кабинета.

Полчаса назад Мария Владимировна, заметив, как муж поручает дворнику отнести какое-то письмо, не удержалась и потребовала объяснений. Никанору Ивановичу деваться было некуда, и он вкратце рассказал, чего хочет добиться от сына своим письменным обращением, на что жена его отчитала:

– По вашему мнению, если бы нашего сына сегодня расстреляли там, в поезде, это было бы по-русски, а вот наказать злодеев – это, видите ли, не по-русски. Если уж суждено нашему сыну быть ответственным командиром, пусть делает так, чтобы мирный народ мог спокойно жить и не бояться всяких там анархистов или как их там ещё кличут. Народ должен знать: за нарушение правопорядка последует неминуемая кара. Никто не вправе лишать жизни другого человека. Если человек преступник, так пусть его наш сын и покарает, больше всё равно некому в нашем городе.

– Мария, вы не понимаете. Расстрелянный был ранен ножом.

– Перед тем, как его ранили, он был опасен? Он угрожал оружием?

– Да, в частности мне. Он направил на меня свой револьвер и потребовал… – Никанор Иванович задумался, вспоминая, чего же хотел тот несчастный, но почему-то в голове всё смешалось и вспомнить не получилось.

– Вот, ещё лучше! – не позволив мужу что-то там вспоминать, сдавленным голосом воскликнула хозяйка дома. – Тот негодяй и вам угрожал, но вы считаете, что его нужно было лечить и только потом покарать, если суд сочтёт необходимым. Война вот уже скоро как четыре года идёт, государство разваливается, какие-то анархисты орудуют и терроризируют мирных людей, а он, видите ли, требует наказывать преступников только по суду. Никанор, вот спросите людей, – Мария Владимировна показала рукой на кухарку, которая выглядывала из-за двери, – чего они хотят? И меня спросите, я тоже, как и любой человек, живу в этом городе, по этой земле хожу и, кстати, здесь родилась. Спросите меня, чего я хочу в это непростое время? Вот вы спросите любого, кто пострадал от рук этих злодеев! Спросите и послушайте, что они вам скажут, как нужно относиться к бандитам!

– Но даже в армии, – попытался перебить жену Никанор Иванович, но жена и эту мысль приняла в штыки:

– Вам тут не армия, тут другое. Тут война идёт с собственным народом, с собственной цивилизацией. Враг лицемерный ест тот же хлеб, что и мирный народ, отбирая его. От таких лицемерных врагов мирный народ погибает. Солдат на войне защищает Родину от врага, и там, на рубежах, может, и нужно врагу дать шанс образумиться, понять, что он не прав и не стоит воевать, а надобно дружить и сплотиться против других агрессий, но тут, в русском мире, творится террор, и пусть наш сын с ним борется. Если нужно расстрелять каждого, кто направит оружие против собственного народа, против любого мирного человека, так пусть наш сын это и делает, пока не очистит нашу землю от мракобесия.

Никанор Иванович прекрасно понял горячую тираду жены. Поразмыслив немного, огорчённый пошёл в сторону администрации. Этот путь он проделывал тысячи и тысячи раз, из года в год, каждый день, направляясь на службу и обратно, но никогда он не шёл эти несколько сотен саженей так медленно и с таким грузом на душе. Караульные, узнав его, пустили и проводили до двери командира полка. Не решившись войти, он остался ждать, и все события произошли как-то сами собой.

Выйдя из кабинета с письмом в руках, он остановился, опёрся о стену, закрыл глаза и замер, продолжая мысленный спор с женой.

Тельнецкий, закрыв за отцом дверь, прошёл до стола, вернулся к двери, взялся за ручку, но почему-то не решился её открыть. В раздумьях постоял немного и отошёл. Опять прошёлся по кабинету и, подсознательно понимая, что с отцом что-то не так, поспешил к выходу. Никанор Иванович был там же, где остановился, и на вопросы сына не реагировал. Тельнецкий, чувствуя какую-то проблему, пригласил отца войти. Никанор Иванович просьбу сына не услышал. Тельнецкий взял отца за плечо и чуть не силком проводил в кабинет. Придвинул ему стул, приказным тоном усадил его, сам присел напротив и задал вопрос:

– Отец, что случилось?

Никанор Иванович вздрогнул и протянул сыну письмо. Тельнецкий открыл его, увидел знакомый почерк, стал читать. Не успел Тельнецкий прочесть и двух строк, как в кабинете зазвонил телефон. Он взял трубку, больше слушая, отвечал короткими фразами: «Да. Так точно. Сегодня исполнено. Будет выполнено в срок согласно приказу. Приму самые жёсткие и эффективные меры. Есть. Так точно. Банда ликвидирована. Подтверждаю. Я сам лично опознал Вертинского. Когда он был ещё жив, я с ним разговаривал и подтверждаю – это он. С ним были два бывших сыщика из охранки. Все они расстреляны. Нет, не мои бойцы-красноармейцы. Мой отец, инженер из местных и семья Барковских, причём в полном составе, все мне помогли. Барковский лично застрелил одного. Так точно. Я, кстати, Барковского и предлагаю на должность комиссара по аграрному и промышленному хозяйству губернии. Очень разумный. Думающий. Нет, он как раз поэтому и подходит. Ранее он никогда не был членом администрации – ни губернии, ни города. Нам нужно думать на много шагов вперёд, а он толковый хозяйственник. Уверен, организует аграрную кампанию, – и в конце разговора, после выслушивания каких-то рекомендаций, твёрдо закончил: – Благодарю вас, но позвольте не воспринимать всерьёз критику человека, к которому я бы не обратился даже за советом», – после этих слов человек на том конце провода помолчал и, выдержав небольшую паузу, попрощался. Тельнецкий повесил трубку, замер на несколько секунд, будто фиксируя в памяти разговор, потом повернулся к отцу. На удивление, Никанор Иванович был заметно живее, чем две минуты назад. Он даже поинтересовался:

– Кто звонил?

– Товарищ Дзержинский. Председатель ВЧК.

– Не слыхал про такого, – задумчиво высказался Никанор Иванович, на что сын ответил:

– Это хорошо. Поверьте на слово. Хватит этому городу и меня.

– Вот об этом я и хотел поговорить.

– Да понял я по началу вашего письма, – Тельнецкий приподнял исписанный лист.

– Тогда уж прочти до конца…

Тельнецкий опять взялся за письмо, прочёл ещё пару строк – и опять телефон. Тельнецкий посмотрел на отца, будто просил прощения, что не может уделить время ему и его словам, отложил письмо и ответил: «Слушаю… Александр Александрович, приезжайте к девятнадцати часам, тут и поговорим. Я вам ответил – это невозможно. Почему? Скажу вам лично. Мир теперь другой, нежели был вчера, или сегодня утром, или сегодня до прибытия поезда. Своему солдату я дам второй шанс, хотя у меня умерло всё то хорошее, что оставалось к нему и подавало признаки жизни после первого безответственного поступка. Да, это моя позиция. Приезжайте».

– Это был Его Сиятельство?

– Отец, подобное обращение нужно забыть… У меня очень много дел. После этого несчастного поезда я в полку объявил сухой закон и всех обязал селиться в казармы, а то вон чего удумали – жить в доме губернатора и вице-губернатора. Я себе представляю, что они с этими домами сотворили. Там ничего, видимо, целого не осталось, по крайней мере, так мой заместитель говорит. Более того, думаю, завтра ряды полка поредеют, мне предстоит ещё с новыми дезертирами разобраться.

– Расстреляешь? – тут же спросил Никанор Иванович.

– А как же с дезертирами иначе поступить? Так за один-два дня все солдаты разбегутся. Мне сейчас нужно укомплектовать полк, продумать, как их кормить. Заместителя по тылу у меня пока нет. Отец, давайте вы свои нравоучительные слова скажете позднее. Я ведь понимаю, о чём будет разговор, но идёт война как на рубежах России, так и война всех против всех, а я намерен выжить и вырастить детей. Отец, мир теперь другой, и Россия теперь другая.

– Простой народ запомнит тебя по твоим последним делам.

– Отец, не читай мне нотации, – резко начал Тельнецкий, но Никанор Иванович не дал ему договорить:

– Не дай Бог, к моменту, когда ты сбежишь из этого города, народ будет считать тебя извергом.

– Отец… Прошу… Мне нет дела до мнения людей, непричастных к возрождению России. Я всеми силами пытаюсь хоть как-то исправить некоторые глубинные ошибки, и мои, кстати, тоже, и помочь стране. Вы даже понятия не имеете, что творится вокруг России и в какой она опасности. Как сейчас её пытаются задавить и раскромсать! И, что самое главное, всего лишь в нескольких сотнях вёрст от нас происходят ужасающие предательские события. Эти все анархисты и им подобные – враги, и точка! Другого решения у меня для них нет – и не будет!

– Это решение отразится на мне, на твоих брате и сестре, на твоей матери – и ты это должен понимать!

Тельнецкий ничего не ответил, только смотрел устало, и казалось, вот-вот скажет что-то важное, но промолчал. Никанор Иванович, понимавший это молчание по-своему, а именно как отсутствие каких-либо перспектив у начатого разговора, встал, окинул взглядом сына и, не попрощавшись, вышел.

Требуем сатисфакции

Никанор Иванович по пути домой, размышляя о словах сына, в какой-то момент почувствовал: вся его обида улетучилась, а беспокойство перешло в иную стадию, а именно стадию тревоги, основанной на неопределённости. Он остановился, подумал вернуться к сыну и потребовать разъяснения, что именно он имел в виду, когда говорил про опасность для России, но увидел у своего дома карету и передумал.

Карету он узнал. Богатых карет в городе не так уж и много, а последнее время и вовсе их на улице было не встретить. Никанор Иванович подошёл, узнал у кучера, где хозяин, и направился домой.

Владимир Григорьевич Соколов с женой ожидали хозяина за чашкой чая. Никанор Иванович первым делом высказал слова искреннего сожаления о смерти Григория Матвеевича, но не скрыл своего удивления неожиданным визитом. Хозяин дома, да и хозяйка, были знакомы с гостями, но в прошлом мало общались. У них не было общих интересов, да и пути у них были разные. Заинтригованный визитом, Никанор Иванович не удержался и спросил прямо: «Чем обязан?» – и ему весьма деликатно рассказали о цели визита, попросив поддержать требование семей Соколовых и Барковских покарать виновных в расстреле Григория Матвеевича.

Никанор Иванович, будто ожидавший подобной просьбы, ничуть не смутился и без раздумий ответил:

– Тут я с вами согласен, покарать нужно, безусловно готов передать вашу просьбу сыну, но могу смело предположить: он меня не послушает. Понимаете, сын какой-то другой. Даже слов не подберу, но вот он другой и… и… по-другому не скажешь. Он меня в два счёта на место ставит. Я даже не понимаю его мыслей. Вроде нелогично – а выходит логично. Вроде он неправ, но после осмысления его слов понимаешь, что он прав, а я нет… – и после небольшой паузы продолжил: – Я присоединюсь к вам сегодня. И поддержу. Можете на меня положиться.

Гости побыли ещё минут десять и попрощались.

Никанор Иванович потребовал подать что-нибудь к столу и за трапезой рассказал про свой визит к сыну, на что жена обратилась к мужу с убеждениями:

– Никанор, очень вас прошу, не вмешивайтесь в дела Николя. Если уж обещали, то поезжайте к нему, поговорите о делах, но не следует настаивать. Если то, что он сказал, правда, а я сыну верю, то лучшая от нас помощь сейчас – это не мешать ему решать те задачи, которые перед ним поставлены. Ну не зря же ему доверили власть в нашем городе. Там, в столице, ему доверяют, а мы почему не доверяем?

Слова Марии Владимировны возымели эффект, и до самой встречи Никанор Иванович только и размышлял, идти ему к сыну с просьбой или нет, но слово дано, значит, ответ очевиден. К зданию штаба военной администрации прибыли две кареты: Барковского и Владимира Соколова. Видные мужи города попросили пустить их к командиру полка, но их не пустили. Появился и Никанор Иванович с небольшим опозданием, и его тоже не пустили.

– Командира нет на месте. Велено ждать, – сухо ответил солдат на посту, направляя винтовку в сторону Никанора Ивановича.

– Вы, товарищ, не размахивали бы передо мной ружьишком. Ваш командир – мой сын, и не думаю, что ему будет приятно узнать об этом инциденте.

Солдат прекрасно слышал слова незнакомого ему гражданина, но оружие не убрал, а только повторил: «Велено ждать».

Где-то неподалёку раздался выстрел, потом через несколько секунд ещё один, потом ещё один секунд через десять. Направление можно было определить, Барковский даже предположил, что выстрелы произошли неподалёку, не более трёхсот саженей. Из штаба полка выскочили пятеро бойцов, стали осматривать улицу. Барковский инстинктивно показал рукой, откуда выстрелы, и все ринулись туда. Так оно и оказалось. Стреляли во дворе дома бывшего губернатора. Тельнецкий распорядился расстрелять нескольких дебоширов и саботажников.

Отданный Тельнецким приказ переселиться в казармы исполнили, но кое-то, а именно два десятка солдат, категорически отказались и остались в доме губернатора. Троих подстрекателей расстреляли. Пули решили эту проблему. Все без исключения в тот же вечер переселились в казармы.

Когда во двор бывшего дома губернатора ворвались солдаты, а чуть позже Барковский с Соколовыми, всё уже закончилось, и Тельнецкий собирался вернуться в штаб полка. Никанор Иванович в силу своего возраста прибежал к месту событий последним и встретил сына, шедшего в сопровождении своего заместителя и группы солдат, уже на улице.

– Отец, вы-то зачем сюда пришли?

Никанор Иванович, задыхаясь от быстрой ходьбы, ответил коротко:

– Я – как все, – и показал рукой в сторону Барковского и братьев Соколовых, следовавших за солдатами и Тельнецким.

– Отец, прошу оказать мне небольшую услугу. Прошу вас возвратиться домой.

Никанор Иванович ничего не ответил, только пожал плечами и присоединился ко всем. Дойдя до штаба, остановился, ожидая приглашения сына, но, не получив его, сам направился ко входу. Тельнецкий остановил отца и отдал приказ двум солдатам сопроводить Никанора Ивановича до дома. Никанор Иванович заупрямился:

– Я могу быть полезным при вашем разговоре с… – Никанор Иванович хотел сказать: «Его Сиятельством», но быстро одумался: – Александром Александровичем.

– Разговор предстоит очень деликатный и весьма серьёзный. С гражданином Барковским мы будем говорить тет-а-тет. Вас, граждане, – я так понимаю, вы – братья Соколовы, – тоже не приму, по крайней мере сегодня.

Войдя в кабинет, Тельнецкий первым делом спросил, как идут приготовления к похоронам. Барковского вопрос удивил, он ответил и поблагодарил за внимание.

– Ну что же, тогда я перейду к делу и начну с того, что вас немного расстроит. Про вагон с провизией я в курсе, – Тельнецкий заметил удивление на лице собеседника и добавил: – Да не волнуйтесь вы так. Мы не воры. Без вашего разрешения этот вагон на фронт не отправим.

– Да я никогда и не отказывался помогать фронту. Только этот вагон – последнее, что у меня есть из провизии. По всем углам у меня пусто, правда, мне и сеять не нужно в этом году, так как земли у меня нет, – Барковский развёл руками, – и предприятия простаивают, а это значит только одно: они рано или поздно придут в негодность.

– Стране нужно, чтобы у вас, как вы выразились, «по углам» было. И предприятия должны работать.

Барковский улыбнулся и предпочёл не развивать эту тему. Сведения о вагоне спутали все мысли, и теперь он, понимая, что вагон всё равно отберут, остался без козырей в этом разговоре.

– В обмен на вагон могу предложить вам место комиссара по аграрному и промышленному хозяйству губернии. Согласны?

– Да я и при царе-то не был с этим согласен, хотя меня сто раз просили, точнее, требовали возглавить и Думу, и администрацию города. Сейчас-то мне это зачем?