Путь I. Тень Ашина

Глава 1 Дань

Осень на Иртыше пахла речной тиной, дымом кизяка и палой листвой. Тальники на берегах пожелтели, тополя в пойме стояли рыжие, будто облитые старой медью. Вода потемнела и текла медленно, тяжело — будто тоже готовилась к зиме.Стойбище рода Йенгли стояло на высоком левом берегу, там, где Иртыш делает крутую петлю и подмывает глинистый обрыв. Десять шатров, на утреннем ветру тряслись войлочные покрытия, а дым из верхних отверстий ложился низко, стелился по траве, не поднимаясь в небо. Лошади стояли в ковыле ниже по склону, и их тёплый пар смешивался с речным туманом.Еркин сидел на корточках у костра и точил нож. Делал это каждое утро, хотя нож уже был остёр. Мать говорила, что это от нервов. Он не спорил. Ему просто нравился камень под пальцами — тупой ровный звук, с которым кромка выходит на свет. Ему шёл семнадцатый год. Худой, жилистый, с широкими скулами и узкими глазами, которые казались темнее, чем были на самом деле, потому что он всегда щурился. Отец говорил: «Ты похож на бабку. Она тоже вечно щурилась и всем была недовольна».— Бросай нож, — сказала мать, проходя мимо с деревянным ведром. — Отец приехал.Еркин поднял голову. С реки донёсся стук копыт. Две лошади поднимались по склону — тяжело, устало, как едут лошади после долгого пути. Первую под уздцы вёл Тоган, старший брат. Он был на четыре года старше Еркина, шире в плечах, с тяжёлой челюстью и ровным взглядом, который не менялся ни от радости, ни от беды. Вторую лошадь вели под уздцы двое сопровождающих.На второй лошади сидел отец.Кадыр, буйрук рода Йенгли, слез с седла медленно, держась за луку. Ему было пятьдесят с небольшим, но в это утро он выглядел старше. Лицо серое от пыли и бессонницы, под глазами тёмные мешки, губы обветрены до трещин. Не ранен — Еркин сразу бы заметил. Что-то другое.Отец прошёл мимо костра, не взглянув на сыновей. У входа в большой шатёр остановился, повернулся и сказал негромко:— Тоган, Еркин. Зайдите.Они вошли. Тоган подал отцу пиалу с кумысом. Кадыр выпил двумя глотками и сел на кошму, вытянув ноги. Мать хотела последовать, но он остановил её движением ладони. Она осталась снаружи, у входа, и Еркин слышал, как она стоит, не шевелясь.— Наместник требует дань вдвое, — сказал Кадыр, глядя в войлок стены. — С этого года. И пастбища на восточном берегу — от Хоргоса до Чёрного Иртыша — он отдаёт басмылам.Тишина. Тоган опустил голову, будто считал что-то в уме. Еркин не шевельнулся.— Вдвое, — повторил Кадыр. — Тридцать коней, восемьдесят овец, сто мер зерна. Мы это не поднимем. Не с этого берега.— Сколько у нас? — спросил Тоган, не поднимая головы.— Кони — сорок три головы. Овцы — сто двадцать. Зерно — то, что выменяли у кимаков. Если отдать дань, останется тринадцать коней и сорок овец. На зиму.Еркин сжал рукоять ножа. В шатёр он вошёл с ним и не заметил как.— А пастбища? — спросил он. Голос прозвучал ровно, но в горле стоял ком.— Восточный берег — басмылам. Нам остаётся этот берег и горные яловые, до снега. Если зима будет тяжёлой, мы потеряем скот.— И что? Просто отдать? — Еркин не смотрел на отца. Он смотрел на нож.— Иначе — спалит стойбище. Он так и сказал. Не каган, нет. Наместник. Мелкий чиновник в шёлковом халате, который не знает, с какой стороны садятся на коня. Может, потому что за ним стоят гарнизоны в Семи Камнях.Еркин поднял глаза.— А мы зачем?Кадыр посмотрел на него. Долго, тяжело, как смотрят на то, что нельзя изменить. Потом отвёл взгляд.— Затем, что нас триста душ. Двести женщин, стариков и детей. И сто мужчин, из которых сорок — мальчишки, которые только взяли лук, а тридцать — старики. А в Семи Камнях стоит триста воинов с копьями и бронёй. Считай.Еркин считал. Он умел считать, отец научил раньше, чем стрелять. Триста против ста. А если снять мальчишек и стариков — тридцать против трёхсот. И басмылы с восточного берега, которые получат пастбища и станут ближе. И канглы с запада, которые услышат, что ограки слабеют, и придут — сначала со сватовством, потом с мечами.— И ещё, — Кадыр говорил тихо, будто стесняясь собственных слов, — наместник хочет, чтобы я привёз Тогана к нему. На службу. «Десять лет, — сказал он, — и дань уменьшат до прежней».Тоган поднял голову.— Десять лет.— Десять лет в гарнизоне. Ты будешь командовать отрядом из своих. Твои люди — десяток парней из рода. Остальные — тюрки.Тоган молчал. Потом медленно кивнул, как кивают, когда нет другого ответа.— Нет, — сказал Еркин.Кадыр не повернулся.— Я не спрашиваю.— Я знаю. Но я говорю — нет. Тоган не поедет к ним на службу. Мы не отдадим пастбища. Мы не дадим вдвое. Мы...— Еркин. — Кадыр сказал это так, как говорят с лошадью, вставшей на краю обрыва. Спокойно. Твёрдо. Без надежды. — Ты молодой. Ты сильный. Ты умеешь резать ножом и стрелять. Ты не умеешь считать мёртвых. Я умею. Я считал, когда наместник сжёг род Улуг-Тумат. Триста человек. Все. От старика до ребёнка в колыбели. Их шатры стояли там, где теперь растёт крапива. Ты не помнишь Улуг-Тумат. Потому что от него ничего не осталось.Еркин замолчал. Не потому что согласился — потому что не нашёл слов, которые были бы сильнее. Внутри у него было что-то тяжёлое, горячее, как уголь, который не раздувают, но и не гасят. Оно было всегда, сколько он себя помнил. Отец называл это «волчий нрав». Мать — «дурацкая гордость».— Десять лет, — повторил Тоган. Он смотрел на отца. — Я поеду.Еркин повернулся к брату.— Тоган...— Я поеду. Десять лет. Это не вся жизнь. Я вернусь.Он сказал это тем же голосом, каким говорил «отец приехал». Ровно. Без бравады. Как человек, который взял камень и понесёт его, потому что кто-то должен нести.Кадыр закрыл глаза. Не от усталости — от чего-то другого. Может, от облегчения. Может, от стыда. Еркин не понял. Он встал, вышел из шатра и пошёл вниз, к реке.Иртыш тек. Тяжёлый, тёмный, медленный. На том берегу, далеко, темнела полоса басмыльских кочевий. Завтра они получат восточные пастбища. Послезавтра — подойдут ближе. Через год — ещё ближе. Еркин знал это, как знал, что зима идёт за осенью.Мать подошла и встала рядом. Ничего не сказала. Просто стояла, и её рука легла ему на плечо — лёгкая, тёплая, шершавая от работы.— Я не отдам Тогана, — сказал Еркин в реку.— Ты не решаешь, — ответила мать. — Пока не решаешь.Он не ответил. Нож в его руке был остёр. Камень остался у костра. А Иртыш тек — медленно, тяжело, как течёт всё, чему никто не мешает.

Глава 2 Соседи

На третий день после возвращения Кадыра в стойбище пришёл кимак.Еркин увидел его первым — с холма, куда каждое утро поднимался смотреть на восточный берег. Всадник ехал не торопясь, ведя в поводу трёх навьюченных лошадей. Одет в потёртый халат поверх овчинного тулупа, на голове войлочный колпак, подтянутый шнурком под подбородком. Не воин — но и не простой торговец. Сидел в седле так, как сидят люди, которые родились в нём, но давно разучились скакать галопом.— Кимак, — сказал Еркин Тогану, спустившись к стойбищу. — С товаром.Тоган стоял у загона и проверял путы на жеребце. Головы не поднял.— Скажи отцу.Кадыр принял кимака в большом шатре. Еркин не вошёл — но сидел у костра рядом, и войлок не держал слов.Кимака звали Сатук. Торговал он всем: зерно, ткани, железные ножи, соль, сухие яблоки из пойменных садов. Раз в год, поздней осенью, приходил на Иртыш — менял товар на коней. Огракские кони ценились у кимаков: некрупные, но выносливые, с крепкими копытами, которые не сбиваешь на камнях.— Зерно дам двадцать мер, — говорил Сатук. Голос у него был низкий, хрипловатый, с лёгким присвистом на шипящих — акцент человека, для которого тюркский не родной. — Ткани — три отреза. Ножи — пять штук. Соль — полмешка. За восемь коней.— Двенадцать, — ответил Кадыр.— Десять. И сухие яблоки. Два мешка. Дети любят.— Десять коней, двадцать мер зерна, пять ножей. И яблоки.— Восемнадцать мер зерна. Я не миссир с гор, у меня тоже зима впереди.— Двадцать.— Хорошо. Двадцать. — Сатук засмеялся, коротко и сухо. — Ты каждый год так. Я каждый год уступаю. Однажды я приду, и у тебя не будет коней, и мы поговорим о чём-нибудь другом.— У меня всегда есть кони.— Это правда. — Сатук помолчал. Потом сказал тише: — Кадыр, я слышал про дань. Мне рассказал старший сын, когда был у нас на постое. Он не хвастался. Просто говорил.— И что?— И то, что басмылы получат восточный берег. Я знаю. Мы тоже слышали. Наш буйрук считает, что басмылы полезут дальше — на юг, к нам. И что наместник в Семи Камнях не будет их останавливать. Зачем? Они дань платят исправно. Мы — нет.— Вы не платите?— Мы платим. Но не дань. Мы платим за дорогу. Кимакский буйрук платит наместнику за то, что караваны ходят через наши земли. Другие деньги. Другой разговор. — Сатук снова помолчал. — Знаешь, в чём разница между нами и вами, Кадыр? Мы построили стены. Деревянные, невысокие — но стены. И сады. И печи для обжига. Мы не бежим зимой. Мы сидим. А вы — вы всё ещё на коне. На коне хорошо воевать. Плохо — зимовать.Еркин слушал. Сатук говорил не как враг и не как друг. Как человек, который видел больше и думал дальше. Еркин не знал, злиться ему или соглашаться.Торг закончился. Кадыр отдал десятерых коней и получил зерно, ткани, ножи, соль и яблоки. Сатук остался на ночь — кимаки не ездили в темноте, говорили, что ночью на степных тропах просыпается старое зло, которое не видит днём.Вечером у костра Сатук рассказывал. Не Еркину — Кадыру и старикам. Но Еркин сидел рядом, и ему не сказали уйти.— Я был в Суябе, — говорил Сатук, протягивая руки к огню. — Город. Настоящий город. Глиняные стены, базар, мечети — там мусульмане, слышали? Люди молятся одному богу, а не небу. И пишут не на камне, а на бумаге. И бумага не забывает, в отличие от камня. — Он усмехнулся. — А я был ещё дальше. Был в Кашгаре. Там — снег на горах в июле, и мулы ходят по узким тропам над пропастью, и внизу — река белая от пены. Люди там носят шёлк и едят рис. И торгуют. Все торгуют. Женщины на базаре — наравне с мужчинами.— Ты хвастаешься, Сатук, — сказал один из стариков.— Я рассказываю. Хвастаться — это когда врёшь. Я не вру. Я видел. — Он повернулся к Еркину. — Ты, парень. Сколько ты видел?Еркин не ответил.— Иртыш. Степь. Горы. — Сатук кивнул. — Хорошее место. Но маленькое. Если ты не видел ничего, кроме того, что видишь отсюда, — ты не знаешь, где ты.Еркин хотел ответить резко. Но посмотрел на Сатука — старого, усталого, с морщинами глубже, чем овраги на склоне, — и промолчал. Что-то в словах кимака было верным, и это злило сильнее, чем ложь.Ночью, когда стойбище затихло, Еркин лежал у костра и смотрел на небо. Звёзды были крупные, низкие — осенние. Мать говорила, что осенью они ближе, потому что небо холодает и сжимается. Он не верил, но любил представлять.Тоган подошёл и сел рядом. Молча. Потом сказал:— Я уезжаю через неделю.Еркин повернулся.— Отец сказал — через десять дней. Чтобы успеть до снегопадов. Дорога до Семи Камней — четыре дня. Возьму Тонга и Кая. Наместник обещал десяток наших в отряд.— Ты серьёзно.— Я всегда серьёзен. Ты это знаешь.Еркин знал. В этом была беда. Тоган не шутил, не блефовал, не играл. Если он сказал «я поеду» — он поедет. Если сказал «десять лет» — отсчитает десять лет. Он был надёжный, как ось в телеге. И так же не гнулся.— Я приеду к тебе, — сказал Еркин.— Не надо. — Тоган сказал это мягко, но твёрдо. — Ты останешься с отцом. Ты нужен ему здесь. Когда я уеду, он останется один. Старикам нельзя быть одним.— Он не один. Он...— Он один. Мать — это мать. А ты — его правая рука. Ты этого ещё не знаешь. Но он знает.Еркин не ответил. Огонь трещал. Где-то за стойбищем, в темноте, фыркнула лошадь. Тоган положил руку ему на плечо — тяжёлую, сухую — и встал.— Спи. Завтра много работы. Надо готовить коней к зиме. И тех десятерых, что отдали Сатуку, надо заменить.Он ушёл в шатёр. Еркин остался. Огонь догорал. На востоке, за Иртышем, темнели пастбища, которые завтра отдадут басмылам. На западе, за грядой холмов, жили канглы. На юге — горы. На севере — тайга, где зимой собаке холодно.А посередине — десять шатров рода Йенгли. Триста душ. И один Еркин, который не мог ничего решить, но уже знал, что однажды решит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.