- -
- 100%
- +
Я кивнул.
Пошли дальше.
Странное правило.
Первые три были про мир. Это — про меня, и логика в нём хромала.
Я не отличаю след косули от следа собаки. Если я начну называть вслух каждую примятую траву, отец получит не сведения, а шум, и в этом шуме утонет то немногое, что действительно важно. Полезнее посмотреть, запомнить, сверить с тем, что он покажет сам, и заговорить, когда я буду понимать, о чём говорю.
Правило для тех, кто просто идёт рядом. Меня оно тормозит.
Я решил, что буду говорить, когда буду уверен.
Мысль показалась мне разумной.
* * *
Первые два часа отец показывал.
Сначала — обглоданную кору на молодом стволе, снятую полосами снизу вверх.
— Кто?
— Не знаю.
— Косуля. Зимой ест кору, летом — нет. Значит, кора старая, а дерево запомнило.
Потом — вытоптанную площадку под елью, где земля была голой и в углублении лежала шерсть.
— Лёжка. Здесь спали. Три дня назад, может, четыре.
— Как ты понял, что не вчера?
Он поднял с земли сухую хвоинку. Их насыпало в углубление ровным слоем.
— Вчера этого бы не было.
Я присел и посмотрел на хвою.
Простая арифметика. Иглы сыплются с известной скоростью — считай слой, получи время. Метод, который работает, только если ты каждый день в лесу и знаешь эту скорость телом.
Такое не читается с полки. Такое можно только выходить ногами.
Мысль была неприятной и знакомой. Ровно та же, что с бегом.
Ещё через полчаса я узнал широкий тёмно-зелёный лист с тремя жилками — точно такой, как на рисунке в справочнике Насти, на седьмой странице. Название я забыл. Рисунок помнил.
Он рос пятном, у самого корня старой берёзы.
Я запомнил берёзу и место.
Потом.
* * *
Ручей мы перешли ближе к полудню.
Берега там были низкие и мягкие, и вся глина у воды была истоптана.
Артур присел на корточки и подозвал меня движением пальцев.
— Смотри. Свежие. Ночью или под утро.
Два раздвоенных отпечатка, аккуратных, как две капли. Один поверх другого.
— Косуля?
— Она.
Он повёл рукой вдоль берега, показывая направление.
— Пошла вверх, к малиннику. Тогда обходим сверху и заходим по ветру.
Я кивнул и, пока он смотрел на воду, посмотрел под ноги.
В шаге от аккуратных капель земля была разворочена.
Не отпечаток — вспаханная полоса длиной в мою руку, с выдранным дёрном и глубокими бороздами. Рядом — ещё один след, тоже раздвоенный, но короче, шире и вдавленный так глубоко, что в нём стояла вода.
Я посмотрел на него подольше.
Вода в следе была мутной.
Мутная — значит, недавняя. Ил не успел осесть.
Гипотеза. Возможно, неверная: воду могло взбаламутить что угодно.
И я не знал, чей это след. Крупнее косули — это единственное, что я мог сказать с уверенностью, а «крупнее косули» это не сведения. Это догадка семилетнего, который второй раз в жизни видит лес.
Скажу — окажется, что так выглядит обычный отпечаток той же косули, наступившей неудачно. Артур кивнёт и пойдёт дальше. И к вечеру перестанет отделять то, что я говорю, от шума.
Я поднялся и запомнил форму следа.
Проверю сам. Спрошу вечером, дома, когда можно будет спросить спокойно и подробно, и никто не потеряет зверя из-за моего любопытства.
— Идём.
Мы пошли вверх по склону.
* * *
Малинник начинался за поваленной сосной.
Артур сбавил шаг задолго до него. Меч он вынул из ножен ещё на склоне и нёс опущенным, чуть в стороне от тела, и переставлял ноги так, что я не слышал ни одного его шага при том, что видел каждый.
Я старался повторять. Получалось шумно.
Мы обошли заросли по дуге, забирая туда, откуда тянуло в лицо холодным и сырым.
Ветер в нас. Правильно.
Артур остановился и поднял два пальца.
Мы стояли.
Я слушал.
Лес шумел.
Потом лес перестал шуметь.
Это произошло не разом. Сначала оборвалась одна птица где-то справа, потом вторая, ближе, потом смолк мелкий шорох в подлеске, и последним ушёл скрип наверху.
Тишина легла так плотно, что я услышал свою флягу.
Правило третье.
Я стоял. Я всё делал правильно. Я стоял и слушал и думал только о том, что вот, значит, как это звучит — то, о чём он говорил утром, и что надо запомнить, как именно оно начинается, чтобы узнать в другой раз.
Малинник треснул.
Дальше случилось быстро.
Что-то серо-бурое и низкое вышло из зарослей в трёх шагах справа — не выбежало, именно вышло, тяжело и без спешки, и остановилось, повернув голову боком.
Я успел увидеть щетину на загривке. Маленький глаз. Жёлтый изогнутый выступ у нижней челюсти. Две тёмно-фиолетовые полосы на брюхе.
Потом меня ударило в плечо, и земля оказалась сбоку.
Артур отбросил меня за сосну одной рукой.
Я поднялся на локте.
Он стоял вполоборота, широко расставив ноги, и меч был опущен остриём вниз и вперёд. Он не нападал. Он не отступал. Он стоял и что-то делал голосом — ровный низкий звук, почти без слов.
Зверь мотнул головой.
Ударил передней ногой в землю. Раз. Другой.
Постоял.
И ушёл — вбок, в кусты, ломая их с треском, который было слышно ещё долго после того, как он пропал.
Стало тихо.
Потом лес начал шуметь снова. Сначала скрип наверху, потом шорох, потом птицы.
В обратном порядке.
Артур опустил меч и повернулся ко мне.
— Цел?
— Да.
Я сел. Плечо, которым меня приложило о землю, отзывалось тупо и далеко, как боль после тренировки. Руки почему-то не слушались. Я посмотрел на них, подождал, и они перестали.
Тело среагировало раньше меня. И громче.
Интересно.
Артур подошёл, поднял меня за подмышку и поставил на ноги. Оглядел, отряхнул, проверил ворот.
Сел на поваленную сосну.
Молча.
Я стоял рядом.
Я ждал.
Молчание длилось долго. Настолько долго, что я начал перебирать, что именно должен сейчас сказать нормальный семилетний ребёнок, и не нашёл ни одного варианта, который не звучал бы фальшиво.
— Ты видел следы у ручья, — сказал отец.
Не вопрос.
— Видел.
— Какие?
— Разрытая земля. И отпечаток. Глубокий, с водой.
— Вода мутная?
— Мутная.
Артур кивнул. Так, будто ему подтвердили что-то, что он и без того знал.
— Почему не сказал?
Я ответил честно. Врать здесь было бесполезно, а главное — глупо: он всё равно уже знал ответ, ему нужна была только формулировка.
— Я не был уверен, что это важно. Я не отличаю следы. Если я буду говорить обо всём подряд, ты перестанешь меня слушать.
Он выслушал до конца.
Я думал, он будет кричать.
Он не стал.
— Секач лежал в малиннике, — сказал Артур. — Косуля ушла оттуда ночью, потому что он пришёл. Мы шли за зверем, которого там уже не было, туда, где лежал зверь, за которым мы не ходим.
Он говорил спокойно и медленно, как объясняют устройство инструмента.
От этого было хуже, чем от крика.
— Ты видел это у воды. Ты. Не я.
Отец наклонился вперёд, поставив локти на колени, и посмотрел мне в лицо.
— В лесу говори всё, что видишь. Хоть камень, хоть птицу, хоть свою выдумку. Разберусь я. Это моя работа.
— Я хотел проверить сам.
— Знаю.
Он помолчал.
— Проверять сам будешь, когда за твоей спиной никого нет. Тогда это твоё дело.
Артур поднялся.
— А пока рядом кто-то есть — решаешь не ты один. Решишь сам — умрёшь сам.
Меч он в ножны так и не убрал. Просто пошёл вниз по склону.
Я пошёл следом.
Он ни разу не сказал, что я виноват.
Он вообще не говорил обо мне. Он говорил о том, как устроен лес, и в этом устройстве мой способ действовать просто не работал. Не «плохой». Не работал.
Всю жизнь — обе жизни — я держал сведения при себе, пока не был уверен. Это экономило время и берегло от глупого вида. Это было хорошо и правильно и ни разу не стоило мне ничего.
Здесь это стоило нам зверя.
И, если бы отец шёл первым чуть иначе или ветер повернул, стоило бы дороже.
Проверять потом — роскошь. Роскошь для того, у кого есть потом.
Мысль была неприятная и очень чистая.
Я нёс её, наверное, шагов пятьсот.
* * *
Дальше я говорил.
Всё подряд.
— Ветка сломана. Низко.
— Косуля. Или я вчера прошёл.
— Птица не улетела, а перескочила.
— Гнездо рядом. Обходи.
— Тут вода стояла, а сейчас нет.
— Это не след. Это дождь подмыл.
Я останавливался.
— Всё равно правильно, что сказал, — говорил отец и шёл дальше.
Ни разу не усмехнулся.
К четвёртому часу я перестал считать, сколько раз ошибся. Их было много. Считать было незачем — счёт ничего не менял, а вот форма следа, который отец назвал заячьим, оставалась в голове сама, без всяких усилий.
Мы взяли зайца в петлю на обратном пути, у самой границы кустарника. Не потому, что охотились, — отец поставил её ещё утром, на ходу, и я даже не заметил когда.
— Немного, — сказал я.
— Немного, — согласился он и убрал зайца в мешок. — Зато сам дошёл.
По дороге я приметил берёзу с широкими трёхжильными листьями у корня.
Ту самую. Она стояла шагах в тридцати от тропы, и я запомнил, что от неё до развилки — примерно двести шагов вниз.
Спрашивать про неё у отца я не стал.
Потом сообразил, что снова решил это сам, и на всякий случай перепроверил себя.
Нет. Это не лес и не опасность. Это просто трава.
Получается, правило про «говори всё» действует не везде.
Понять бы ещё, где проходит граница.
В список.
* * *
Деревня показалась ближе к вечеру.
У околицы, там, где тропа выходит к первым огородам, стояли дети.
Их было пятеро. Две корзины, у одного за спиной короб. Лиза стояла ко мне спиной и что-то втолковывала мальчишке помладше, показывая рукой в сторону холма — не туда, откуда шли мы, а левее, где начинался редкий подлесок.
Рен сидел на корточках и перекладывал в корзине что-то зелёное.
Они собирались в лес.
Вечером. Впятером. С корзинами.
Лиза обернулась, увидела меня, посмотрела на отца, на мешок и на меч — и кивнула. Один раз, как кивают знакомым взрослым.
Рен поднял голову и тоже кивнул.
Потом они пошли.
Меня никто не позвал.
Я шёл дальше и думал об этом.
Не обиделся. Обижаться было не на что: мы виделись один раз, я не давал повода звать меня и сам бы отказался — идти в лес вечером с пятью детьми и без взрослого выглядело не лучшим планом.
Но что-то в этом всё равно требовало внимания.
Они шли не туда, куда ходил отец. Выходит, у них своя тропа. Они шли за травой, а трава здесь чего-то стоит — иначе никто не таскал бы короб на спине ради удовольствия. И тропу эту знает девочка, которая живёт в этой деревне десять лет.
Я хожу в лес с отцом. Они ходят в лес без взрослых.
Это разные леса.
И к их лесу у меня нет ни одного ключа.
* * *
К гильдии мы завернули по пути.
Каменное здание с вывеской — меч, перечёркнутый веткой — было единственным на улице, где ещё горел свет. Внутри пахло железом и мокрой кожей. У дальней стены стояла бочка, за ней трое разбирали какой-то ящик и негромко спорили, чей вес считать.
Артур бросил зайца на лавку у входа и подошёл к стойке.
Хад стоял там же, где и всегда, — так, будто и не двигался с моего семилетия. Перед ним лежала доска с прижатыми камнем листами.
— Северный склон, за ручьём, — сказал отец. — Секач. Крупный, лежал в малиннике у поваленной сосны.
Хад взял уголь.
— Ушёл?
— Ушёл. Не преследовал.
— Зверь беспокойный.
— Зверь беспокойный, — согласился Артур.
Хад дописал строку, отложил уголь и посмотрел на меня. Долго.
— Первый раз?
— Первый.
— Ну.
Он не стал спрашивать, как прошло, и мне это неожиданно понравилось.
Отец наклонился к доске.
— Что снизу?
Хад развернул к нему второй лист.
— Вчера с четвёртого поднялись двое, взяли немного. Магвери уже на втором этаже.
Артур молчал.
— Быстро, — сказал он наконец.
— Быстро, — сказал Хад.
И всё.
Никто ничего не объяснил. Никто не удивился. Отец забрал зайца с лавки, и мы вышли.
Я шёл рядом и катал слово в голове.
Магвери.
Не «пришли». Не «появились». Поднялись — снизу вверх, с этажа на этаж, как поднимаются по лестнице.
Пять дней до моего семилетия что-то случилось, и с тех пор все в деревне говорят короткими фразами, из которых убраны все объяснения, потому что объяснять некому: тут все знают.
Кроме меня.
Знать, что чего-то не знаешь, — это уже немного.
Но очень немного.
* * *
Дома мать сняла с меня куртку, посмотрела на заплату, которая продержалась ровно один день, и ничего не сказала.
Заяц отправился в котёл.
Ел я больше, чем когда-либо в этой жизни, и чуть заснул прямо за столом.
Перед сном, при свече, я вывел на воске три слова. Криво, но читаемо.
Магвери.
Секач.
Трава у берёзы.
Потом подумал и добавил четвёртое, которое ни с чем не связывалось и всё равно не давало покоя.
Смотри дальше, чем идёшь.
Ноги гудели.
Плечо, которым меня приложило о землю, наливалось к ночи и обещало быть завтра фиолетовым.
Я лежал в темноте и заново прокручивал минуту у ручья.
Я всё сделал по своему правилу. Оно было хорошим правилом. Оно двадцать с лишним лет ни разу меня не подвело — в той жизни ошибка стоила неловкости, самое большее — испорченной оценки, и молчать всегда было выгоднее, чем ошибиться вслух.
Здесь у ошибки другая цена. И у молчания — тоже.
Осторожность — это когда ты дороже платишь за риск.
Если за молчание платят больше, чем за глупость, то моя осторожность — не осторожность.
Как это называется правильно, я пока не придумал.
Но что-то в голове встало на другое место и обратно вставать не собиралось.
Глава 9. Цена знаний.
К концу второго месяца я читал.
Не бегло. Слова длиннее пяти знаков всё ещё приходилось разбирать по частям, и я шевелил губами, чего терпеть не мог. Но книга Софии — та, с буквами в начале и короткими рассказами в конце — закончилась за девятнадцать дней.
Я принёс её обратно и положил на стол.
— Уже? — София взяла книгу и пролистала, будто искала следы. — Всю?
— Там про мальчика, который потерял козу, и про то, откуда берётся дождь.
— И откуда же?
— Из моря. Только там не написано, как он туда возвращается.
София посмотрела на меня. Потом отложила книгу и сняла с полки другую, потоньше.
— Держи. Здесь труднее.
Я взял.
Полка была у неё за спиной, и я, пока она искала, успел её сосчитать.
Двадцать три корешка.
Из них шесть — одинаковые, детские, такие же, как та, что я вернул: она даёт их всем и забирает обратно. Ещё четыре — тонкие, с записями по хозяйству, я видел, как она в них смотрит цены на воск.
Остаётся тринадцать.
Тринадцать. Если по девятнадцать дней — это меньше года.
И потом полка кончится.
— О чём думаешь? — спросила София.
— О том, что будет, когда я дочитаю всё.
Она рассмеялась. Она вообще смеялась легко, и я так и не понял, что именно её смешит.
— Сначала дочитай.
* * *
Через три дня они пришли к нашему забору.
Я услышал их раньше, чем увидел, — во дворе стало на несколько голосов больше. Я как раз домахивал вторую сотню и остановился, не доведя движение до конца.
Плохо. Нельзя останавливаться на середине — потом рука запомнит половину.
У калитки стояли четверо. Лиза, Рен и двое мальчишек помладше, одного из которых я видел на празднике, а второго — нет.
— Ты Алекс, — сказала Лиза.
Это не было вопросом, поэтому я не стал отвечать.
— Мы завтра идём за травой. С утра, на весь день. Пойдёшь?
Я поставил деревянный меч к стене.
Вопрос был простой, и я разложил его прежде, чем открыл рот.
Куда — неизвестно. Сколько идти — неизвестно. Кто из взрослых с ними — судя по составу, никто. Что мне с этого — тоже неизвестно.
Зато известно, что бывает в лесу.
Я всё ещё помнил, как выглядит вспаханная полоса земли длиной в мою руку.
— Нет.
Лиза моргнула.
— Почему?
Тут стоило бы придумать причину, которую говорят дети. Что-то про отца, про уроки, про «мне не разрешают».
Я не придумал и сказал как есть.
— Вы идёте на весь день без взрослых. Я был в лесу седмицу назад. Там ходит секач.
— Секач ходит у ручья, — сказала Лиза. — Мы туда не ходим.
— Откуда ты знаешь, где он ходит?
Она открыла рот. Закрыла.
— Просто знаю.
— Это не ответ.
Получилось резче, чем я собирался. Я услышал это уже на выдохе — и не по её лицу, а по тому, как замолчали мальчишки за её спиной.
Лиза постояла ещё немного.
— Ясно, — сказала она наконец. — Ну и не ходи.
Она развернулась и пошла к дороге, и двое мелких потянулись за ней.
Рен задержался у калитки.
Он смотрел на меня без всякого выражения, и я в очередной раз отметил, что не понимаю, о чём думает человек, который молчит столько же, сколько я.
— Отец говорит, вместе безопаснее, — сказал Рен.
И ушёл.
Я вернулся к мечу.
Вместе безопаснее — это верно только если вместе идут те, кто умеет.
Пятеро детей в лесу — это не пятеро. Это один ребёнок, повторённый пять раз. Опасность от этого не делится.
Логика была чистой, и я проверил её с двух сторон и не нашёл дыры.
Дальше я домахал третью сотню и перестал об этом думать.
* * *
Вечером я их увидел снова.
Возвращался от Софии, а они шли навстречу от околицы, растянувшись по дороге. Корзины были полные — сверху лежала трава, накрытая мокрой тряпицей.
Один из мальчишек прихрамывал.
Лиза меня заметила и не поздоровалась.
Рен поздоровался.
Они прошли мимо, к лечебнице, и я услышал, как за ними стукнула дверь.
Я постоял на дороге.
Потом пошёл домой.
Полный день. Пятеро. Одному досталось.
Я подождал вывода.
Вывода не было — данных не хватало ни на один. Я не знал, зачем им столько травы, сколько её надо и что бывает дальше.
Поэтому я просто запомнил: полные корзины, лечебница, вечер.
И положил это к остальному, что пока некуда положить.
* * *
Торговец приехал через шесть дней.
Про него говорили с утра — я услышал это ещё до завтрака, через окно, от двух женщин у соседского забора. К полудню у ратуши стояли две повозки, а вокруг них — половина деревни.
Я пришёл посмотреть.
Не потому, что собирался что-то покупать. Просто это было новое, а нового в деревне не случалось с моего семилетия.
Повозки были большие, крытые, и от них пахло дорогой — пылью, лошадьми и чем-то сладковатым. У задней стоял человек с очень прямой спиной и коротким мечом на поясе, и он не торговал, а смотрел по сторонам. На него никто не обращал внимания, и я решил, что так и должно быть.
Товар лежал на откинутых бортах.
Соль. Иглы. Нитки. Ткань в рулонах, три цвета. Наконечники для стрел, связками по десять. Точила. Маленькие зеркала в деревянных оправах — возле них стояли женщины, и там было теснее всего. Пуговицы. Гребни.
Я обошёл повозку кругом.
С другой стороны товара было меньше и людей не было вовсе.
Там лежали книги.
Четыре.
Три тонкие — я разобрал на корешках что-то про травы и что-то про счёт.
Четвёртая была толщиной с два моих кулака.
Тёмная кожа. Углы обиты чем-то тусклым. На корешке — крупные знаки, вытисненные и когда-то, наверное, золотые, а теперь просто светлее остального.
Я читал их долго.
Все... знание? Всезнание.
«Всезнание о Нергале».
Я стоял и смотрел на эту надпись, и в голове стало необычно пусто.
Не от восторга. От узнавания.
Так называются книги, которые ничего подобного не содержат. Всякий, кто пишет на обложке «всё», уже сообщил тебе кое-что о содержании. Я знал это по прошлой жизни, где такие названия стояли на каждом втором корешке.
И всё же.
Я оглянулся на деревню за спиной.
Полторы полки. Тринадцать корешков у Софии, из которых я половину уже могу пересказать.
Даже если внутри треть правды — это в тридцать раз больше, чем у меня есть.
— Читать умеешь?
Торговец подошёл сбоку. Немолодой, широкий, в хорошей куртке, и лицо у него было такое, будто он всё утро был чем-то умеренно недоволен.
— Умею.
— Второй месяц, что ли?
— Третий.
Он хмыкнул и ничего не сказал.
— Что здесь? — спросил я.
— Земли. Королевство, соседи, дороги, города. Кто чем торгует, где что растёт, у кого какой герб. — Он постучал костяшкой по крышке. — Карты есть. Четыре штуки.
Карты.
Я не знал, что здесь бывают карты.
— Можно?..
— Нельзя.
Он сказал это без раздражения, как отвечают на вопрос, который слышат каждый раз.
— Открывать будешь, когда купишь.
— Сколько?
— Пятнадцать серебряных.
Я не понял.
То есть я услышал слова и даже знал каждое, но они не складывались ни во что, с чем можно было работать.
— Это сколько?
Торговец посмотрел на меня уже внимательнее.
Потом достал из кошеля три монеты и выложил их на борт повозки в ряд.
— Медный. Серебряный. Золотой.
Медный был маленький и тёмный. Серебряный — вдвое шире. Золотой он положил и сразу накрыл ладонью, но я успел увидеть, что он тяжёлый.
— В серебряном — сто медных. В золотом — сто серебряных. Понял?
— Понял.
Пятнадцать серебряных. Тысяча пятьсот медных.
Число легло в голову ровно и стало там лежать.
— Дорого, — сказал я. Просто чтобы услышать, что он ответит.
— Дорого, — согласился он.
И убрал монеты обратно.
— Она у меня третий год ездит. Взял в счёт долга, шла в город, до города так и не доехала.
— Почему?
— Потому что в городе таких десять, и там за неё дадут двенадцать. А я за двенадцать не отдам.
Он поправил ткань на борту.
— А здесь она никому не нужна. Здесь охотники. Им нужны наконечники и соль, а какие в Ролане дороги — им без разницы.
Я слушал очень внимательно.
Мысль пришла сама, из той жизни, готовая: товар, который не продаётся три года, — это не товар. Это груз. Он его возит, кормит лошадей, платит охране и ничего с этого не имеет. Значит, он заинтересован сбыть.
Значит, можно торговаться.
— Если она три года не продаётся, — сказал я, — зачем вы её возите?
Торговец засмеялся.
Громко, коротко, один раз.
— Смотри-ка.