- -
- 100%
- +
Он наклонился, упершись руками в колени, и оказался вровень со мной.
— Затем, что она мне ничего не стоит. Место в повозке всё равно едет. А цену я не уроню, потому что уроню один раз — и дальше ронять придётся всегда.
Он выпрямился.
— И потому что у тебя всё равно нет пятнадцати серебряных. Ни одного.
Возразить было нечем.
Я стоял перед человеком с товаром и не имел ничего, что можно было бы положить на другую чашу. Ни денег, ни другого товара, ни времени, которое ему было бы нужно.
Торговаться можно, когда есть чем.
Простая вещь. В прошлой жизни я об этом не думал ни разу — там торг был кнопкой «купить», и вопрос стоял только в том, есть у тебя на счету или нет.
— Вы ещё приедете?
Торговец посмотрел на небо, будто там был написан ответ.
— По весне, может, снова заеду. Как дороги встанут.
— А книга?
— А книга поедет со мной.
Он отвернулся к покупателям, и разговор кончился.
Я ушёл от повозок и до самого дома не заметил дороги.
Тысяча пятьсот.
* * *
Тем же вечером я попробовал понять, сколько это.
Артур про деньги говорил неохотно, но на прямой вопрос отвечал.
— Сколько платят за день работы?
Он поднял бровь.
— Кому?
— Взрослому. Который просто носит и копает.
— У Гарта на дворе — десять-двенадцать медных. За полный день.
— А ты?
— А я хожу вниз, — сказал Артур. — Там считают не днями.
Нири поставила на стол хлеб и посмотрела на нас обоих.
— Зачем тебе?
— Считаю.
Это её, кажется, устроило.
Я поднялся к себе и посчитал.
Сто пятьдесят дней взрослой работы. Полгода, если без выходных и не есть.
Это была первая по-настоящему большая цифра в этой жизни, и она мне не понравилась.
Но она была конечной.
С конечными числами можно работать.
* * *
Следующие девять дней я зарабатывал.
Это оказалось труднее, чем считать.
Ребёнку в деревне не платят за работу — ребёнка просят помочь, и он помогает, потому что так заведено. Я потратил два дня, прежде чем понял, где проходит граница: платят не за помощь, а за то, что человеку самому идти лень или некогда.
Дальше пошло легче.
Отнести письмо в дальний конец деревни, к пасечнику, — два медных. Женщина у колодца сказала, что своих ног не жалко, но идти в ту сторону она не собирается.
Держать конец доски, пока сосед пилит, — один медный и половина лепёшки. Лепёшку я съел.
Разгрузить у лавочника пять мешков — три медных. На четвёртом мешке я понял, почему три: он рассчитывал, что я брошу на третьем.
Я не бросил.
Сходить на ферму за молоком вместо мальчишки, которому надоело, — два медных, но эти два медных он платил из своих, и я взял только один. Не из благородства. Просто такая сделка не повторится, если сделать её невыгодной для второй стороны, а мне нужны были повторяющиеся.
За девять дней — одиннадцать медных.
Я разложил их на подоконнике вечером, в ряд, и посмотрел.
Одиннадцать.
Из тысячи пятисот.
Такими темпами — тридцать четыре года.
Я сидел и смотрел на монеты, и это было почти смешно. В прошлой жизни у меня были годы, которые я потратил на ничего, и я никогда не считал их в единицах чего бы то ни было. А тут одиннадцать медяков честно сказали мне, сколько стоит мой способ.
Способ плохой.
Не «мало работал». Работал я как раз много.
Плохой способ.
* * *
Про берёзу я вспомнил на десятый день.
Ту, с широкими трёхжильными листьями у корня, в тридцати шагах от тропы и в двухстах от развилки. Я запомнил её ещё на охоте и с тех пор ни разу не проверил, зачем.
Справочник Насти лежал у меня под кроватью с самого семилетия.
Я вытащил его и нашёл седьмую страницу.
Рисунок совпадал. Три жилки, зубчатый край, стебель в крапинку. Под рисунком стояло название, которое я теперь мог прочитать — «горлянка», — и три строчки текста, из которых я понял две.
Идти близко. Знаю где. Знаю, что это.
Я взял мешок и сходил утром, пока Артур был у гильдии, дошёл до развилки, отсчитал двести шагов и нашёл берёзу с первого раза.
Травы там было много.
Я набрал полный мешок и вернулся до обеда, и всю дорогу пересчитывал: если за мешок дадут хотя бы двадцать, то это уже другой разговор.
Лечебница пахла кипячёным полотном.
Настя вытерла руки, развязала мешок и запустила туда ладонь.
Потом посмотрела на меня. Потом снова в мешок.
— Горлянка.
— Горлянка, — подтвердил я. — По книге. Седьмая страница.
— Вижу, что по книге.
Она вытащила пучок, встряхнула и положила на стол.
— Два медных.
Я не сразу нашёлся.
— За мешок?
— За мешок.
Настя села на табурет, и мне пришлось задрать голову, чтобы её видеть.
— Хочешь знать почему?
— Хочу.
— Хорошо, что спросил, а не надулся.
Она загнула палец.
— Первое. Ты нарвал с корнем и свалил в кучу. Она уже греется. К вечеру половина почернеет.
Второй палец.
— Второе. Нужен лист, а ты набрал стеблей вдвое больше, чем листьев. Стебель я выкину, а нести его пришлось тебе.
Третий палец.
— И третье. Горлянка растёт у меня за домом. И у Софии за домом. И вдоль всей канавы к ферме.
Она развела руками.
— Мне за ней ходить не надо. Мне и просить никого не надо. Я выйду и нарву, сколько нужно, за половину утра.
Я стоял и обрабатывал это.
Выходит, я весь день считал деньги за товар, которого у неё и так в избытке.
— А за что вы платите много? — спросил я.
Настя посмотрела на меня внимательно, как смотрят, решая, отвечать всерьёз или нет.
Ответила всерьёз.
— За то, за чем надо идти.
Она встала и сняла с полки плоскую корзину, накрытую тканью. Под тканью лежала трава — узкая, серо-зелёная, разложенная ровным слоем, не смятая, стеблями в одну сторону.
— Это принесли восемь дней назад. Пятеро детей, полный день. Растёт в двух местах за старой вырубкой, и оба места надо знать. Я за такую корзину плачу двадцать пять медных. И плачу с удовольствием, потому что сама туда не пойду — у меня тут люди.
Двадцать пять.
За корзину.
Я посчитал прежде, чем успел решить, хочу ли считать.
Пятеро. Один день. Двадцать пять.
Мои девять дней — одиннадцать.
Их один день — вдвое больше.
— Ты, кстати, зря не пошёл, — сказала Настя, накрывая корзину обратно. — Лиза спрашивала, брать ли на тебя долю.
Я поднял голову.
— Она спрашивала?
— Спрашивала. Я сказала, что доля от количества рук.
Настя отсчитала два медяка и положила на стол.
— Мешок можешь забрать. Или оставить, я его на подстилку пущу.
Я взял монеты и не взял мешок.
* * *
Домой я шёл медленно.
Считал я всю дорогу, и с каждой сотней шагов получалось одно и то же.
У меня есть книга с рисунками. Есть память — я запоминаю страницу с одного раза. Есть ноги, которые теперь бегают до поваленного дерева двенадцать раз. Есть время, которого у детей больше, чем у кого угодно в деревне.
И всё это стоит два медных, потому что я знаю только то место, которое видно с тропы.
У Лизы нет ни справочника, ни памяти на страницы.
У неё есть два места за старой вырубкой.
Знание, за которое платят, — не то, которое записано.
Записанное я могу взять сам. Оно лежит в книге, книга лежит на полке, полка не спорит и ничего не хочет взамен.
А то, которое стоит двадцать пять, лежит в голове у девочки, которой я позавчера сказал «это не ответ».
И его нельзя ни прочитать, ни купить.
Ни у кого нет прилавка, на котором лежат тропы.
Я дошёл до калитки и остановился.
Мысль была неприятная и очень чистая, как та, в лесу. Похоже, все по-настоящему полезные мысли у меня в последнее время такие.
Я не собирался ни с кем дружить.
Но я, кажется, начинал понимать, что люди здесь — это не только шум и не только помеха.
Это ещё и место, где лежит то, чего нет на полках.
Тогда с ними надо как-то... иначе.
Как именно — я не знал.
Пока запишем так: способ есть, я его не нашёл.
* * *
Вечером за столом Артур говорил о заборе, Нири — о ценах на соль, которая после торговца подешевела на медяк.
Я ел и слушал вполуха.
И где-то между солью и забором понял, чего в разговоре нет.
Ещё месяц назад считали вслух.
Хад у гильдии: «к концу второго месяца». Вик во дворе: «седмицы три ещё». Женщины у колодца: «до конца лета точно». Я слышал эти числа так часто, что перестал их замечать, — а они были фоном всего, что говорилось в деревне.
Второй месяц кончился одиннадцать дней назад.
Я попробовал вспомнить, когда в последний раз слышал срок.
Не вспомнил.
Никто ничего не отменял и не объявлял. Просто в какой-то день числа ушли из разговоров, и никто, кроме меня, этого, кажется, не заметил — потому что заметить отсутствие можно только если ты специально считал.
— Пап.
— М.
— А прилив — он когда?
Артур дожевал.
— Когда придёт.
Он сказал это спокойно, тем же голосом, что и про забор.
Нири не подняла глаз от миски.
Но ложку на мгновение положила.
Я не стал спрашивать дальше.
* * *
Перед сном я разложил на подоконнике тринадцать медяков.
Одиннадцать своих и два за мешок травы, который пошёл на подстилку.
Тринадцать из тысячи пятисот.
Смешно.
Я всё равно сдвинул их в кучку и убрал в тряпицу, а тряпицу — под доску у стены, которую заметил ещё зимой и так и не понял зачем.
Теперь знал.
По весне, может, снова заеду.
Значит, у меня есть зима.
Мало.
Способ придётся менять быстрее, чем я собирался.
Глава 10. Тропы.
Артур начал возвращаться раньше.
Не намного — на час, иногда на полтора. Достаточно, чтобы это сбило распорядок: раньше он приходил, когда Нири уже накрывала, а теперь садился на лавку у сарая и какое-то время сидел, прежде чем зайти в дом.
Сидел и чистил меч.
Меч в этом не нуждался. Я знал, как выглядит меч, который надо чистить, — я видел его в тот вечер, когда принесли Ворта.
— Рано сегодня, — сказала Нири в первый раз.
— Укоротили.
— Совсем?
— До третьего этажа и обратно.
Она не спросила почему.
Меня это заинтересовало больше, чем сам ответ. Она не спросила, потому что знала, — значит, это обсуждалось где-то, где меня не было, и обсуждалось не один раз.
Ещё через неделю у входа в подземелье встал постоянный пост.
Про это я узнал случайно: Вик зашёл за отцом на рассвете, и во дворе прозвучало «моя ночь».
— Опять?
— Через одну теперь, — сказал Вик. — Народу мало, а сидеть надо всё время.
Он посмотрел на меня и подмигнул.
— Как перчатки?
— Не снимаю.
— А я говорил.
Он был как обычно. Голос, шутка, подмигивание — всё на месте.
Только пришёл он на рассвете, а не к обеду, и ушли они с отцом быстрее, чем обычно уходят люди, которым некуда спешить.
Я отметил это и вернулся к мечу.
Что-то стало занимать больше времени, чем раньше.
Не «что-то происходит». Просто у взрослых стало меньше свободных часов, а разговоров про подземелье — больше.
Это ещё ничего не значило.
Но считать я не перестал.
* * *
К концу третьего месяца у меня было девятнадцать медяков и очень ясная задача.
Задача была не в деньгах.
Деньги лежали в лесу, у старой вырубки, в двух местах, которые надо знать. Знали их пятеро детей. Тогда вопрос сводился к тому, как получить доступ к сведениям, которые находятся в чужой голове.
В прошлой жизни у меня было ровно два способа что-то получить: сделать самому или купить.
Сделать самому — значит обшарить лес. Я прикинул: район за вырубкой — это несколько дней ходьбы по кругу, в одиночку, без взрослых, туда, где ходит секач. Я даже не стал доводить расчёт до конца.
Оставалось купить.
К этому я подошёл всерьёз.
Сначала выяснил цену. Настя, когда я в третий раз зашёл к ней с вопросом, посмотрела на меня и сказала: «Ты как торговец солью, честное слово», — но ответила. «Хорошая корзина — двадцать пять. Бывает больше, если попадётся кровяник, — до сорока.»
Потом посчитал долю. Пятеро, доля от количества рук — пять-восемь медяков на человека за день.
Потом накинул сверху.
Восемь я знал точно. Я предложил бы двенадцать: за одну прогулку, из которой она вернётся с полной корзиной и сверх того получит от меня половину дневного заработка взрослого мужчины. Отказаться от этого может только человек, который не умеет считать.
Лизу я нашёл у колодца.
Она набирала воду — не в ведро, а в два маленьких кувшина, и я успел подумать, что для больного нужна тёплая, а тёплая быстрее греется в малом.
— Лиза.
Она обернулась.
Увидела меня и вернулась к кувшинам.
— Мне нужны места за вырубкой, — сказал я. — Где растёт то, что берёт Настя.
Она не подняла головы.
— Зачем тебе?
— Нужны деньги.
— Всем нужны деньги.
— Я заплачу.
Вот тут она подняла голову.
— Двенадцать медных, — сказал я. — Один раз проводишь и покажешь. Дальше я хожу сам. Двенадцать — это больше, чем ты получаешь за полный день, и тебе не надо ничего нести обратно.
Я приготовил ещё три довода на случай, если она начнёт торговаться.
Ни один не понадобился.
Лиза очень аккуратно поставила кувшин на край сруба.
Выпрямилась.
— Я тебе что, торговка?
Голос у неё был не громкий. Скорее наоборот.
— Нет, — сказал я. — При чём тут это?
— При том.
Она взяла оба кувшина и пошла мимо меня.
Я не сообразил, что сказать, и сказал то, что было в голове:
— Двенадцать — это честно. Я специально считал.
Лиза остановилась.
Постояла ко мне спиной.
Потом ушла, ничего больше не сказав, и я остался у колодца с двенадцатью медяками, которых у меня даже не было при себе.
* * *
Рена я встретил вечером у гильдии.
Он сидел на ступенях и ждал отца, и я сел рядом, потому что мне надо было проверить одну вещь.
— Лиза злится.
— Ага, — сказал Рен.
— На что?
Он подумал.
— Не знаю.
— Ты был там?
— Она рассказала.
Мы посидели.
— Двенадцать медных — это много, — сказал я.
— Много, — согласился Рен.
— Тогда что не так?
Рен пожал плечами. У него это выходило основательно — он поднимал плечи и опускал, как будто действительно перебрал все ответы и ни одного не нашёл.
— Мы просто ходим, — сказал он. — Отец говорит, вместе безопаснее.
— Это я понимаю. Я и предлагаю: она идёт, я плачу.
— Не.
Рен посмотрел на меня. Он смотрел прямо, не отводя глаз, и я опять не смог прочитать ничего.
— Ты не понял.
Он встал, потому что из дверей вышел Хад.
— А как надо было?
— Не знаю, — сказал Рен. — Просто не так.
* * *
Я разбирал это три дня.
Не постоянно — фоном, между кругами и взмахами, как разбирают задачу, к которой возвращаешься, потому что она не решается.
Условия задачи были простые.
Ей нужны деньги — это факт, они с Реном и мелкими ходят за травой не ради воздуха. Двенадцать больше восьми — это факт. Работы меньше — тоже факт.
Все три составляющие выгодны для неё. Сделка отвергнута.
Значит, у неё в расчёте есть переменная, которой нет в моём.
Я перебрал варианты.
Может быть, тропы — общие, и она не имеет права ими распоряжаться. Тогда она сказала бы «это не только моё». Не сказала.
Может быть, боится потерять заработок, если я начну ходить сам. Разумно — но тогда она назвала бы цену выше, а не отказалась вовсе. Люди, которые боятся за доход, торгуются, а не уходят с кувшинами.
Может быть, дело в самом слове.
«Я тебе что, торговка?»
Я прокрутил это ещё раз.
Она не сказала «мало». Она не сказала «не продаётся». Она сказала — кто она такая.
Я предложил ей деньги, и она услышала в этом не цену тропы, а цену себя.
Выходит, важно не только что предлагаешь. Важно, чем это выглядит.
Гипотеза. Проверить не на чем — второго раза у меня не будет, к колодцу с той же монетой я уже не подойду.
Я отложил её и стал думать не о том, почему не сработало, а о том, что вообще у меня есть.
Список получился короткий.
Деньги — девятнадцать медяков, они же и не сработали.
Сила — никакой.
Знания — справочник трав и полполки Софии.
Сведения.
Я остановился на этом слове.
У меня есть то, что я замечаю. Это единственное, чего у меня много.
Вопрос: замечал ли я про неё что-нибудь такое, чего она сама о себе вслух не говорит.
Ответ нашёлся сразу.
Праздник. Стол, тарелка, которую ей навалили сверх всякой меры. «А ты тоже учишься мечу?» — «Нет». Слишком быстро. «А кем хочешь?» — «Не знаю». И взгляд на Али.
Может быть.
Она тогда покраснела и сказала «я не говорила такого».
Я это запомнил — потому что запоминаю всё, — и с тех пор ни разу об этом не подумал.
* * *
К Софии я пришёл на следующий день с обычным вопросом.
Это было нечестно, и я это понимал. Но спрашивать в лоб — значит объяснять зачем, а объяснять зачем я не собирался.
— Что нужно, чтобы стать магом?
София как раз стирала тряпицей доску и не обернулась.
— А тебе зачем?
— В списке.
— В каком списке?
— В моём.
Она обернулась и посмотрела на меня.
Я давно заметил: София отвечает не на вопрос, а на человека, который спрашивает. Если бы это спросил кто-то другой, она сказала бы «ну, магом рождаются» и продолжила бы вытирать доску.
Мне она отложила тряпицу.
— Честно? Толком не знаю. Здесь магов нет.
— Совсем ничего?
— Ну почему. — Она села на скамью. — Учат в академии. В столице. Берут не всех, и берут уже не детей — лет с пятнадцати, кажется, до двадцати. Есть какая-то проверка, но какая — не спрашивай.
— А если проверку не пройти?
— Значит, не пройти.
Она пожала плечами.
— Всё, что я знаю, — из бумаг, и бумагам этим лет двадцать.
Я не изменил ни голоса, ни позы.
— Каких бумаг?
София усмехнулась.
— У меня брат хотел. Двоюродный. Собрал всё, что смог: как ехать, что нужно, сроки, во сколько обходится. Полгода собирал.
— И?
— И не поехал. Женился.
Она поднялась и стала расставлять скамьи, которые никто не двигал.
— Бумаги остались. Лежат в сундуке, я их не выбрасываю — жалко, там почерк хороший.
Я досчитал до трёх, прежде чем спросить. Не потому, что волновался. Потому что если спросить сразу, будет видно, что я ждал.
— Их можно посмотреть?
— Тебе рано, — сказала София. — Тебе семь.
— Не мне.
Она остановилась со скамьёй в руках.
— А кому?
Вот здесь надо было решить, что именно говорить.
Правду говорить было нельзя — это была не моя правда, а чужая, и Лиза от неё краснела при мне одном.
Врать Софии не хотелось. Не из совести. Врать учителю, к которому ходишь через день, — плохое вложение.
— Тут есть человек, которому это нужнее, чем мне, — сказал я. — Но он про это не рассказывает. Я не буду называть.
София очень долго на меня смотрела.
Дольше, чем на любой мой ответ до этого.
— Хорошо, — сказала она наконец и поставила скамью. — Из дома не отдам. Пусть приходит и читает здесь, сколько надо. И бумаги не мять.
— Понял.
— И вот ещё что.
Она вернулась к доске и взяла тряпицу.
— Ты ведь мог просто сказать «мне интересно». Я бы дала.
— Мог, — согласился я.
— Но не стал.
— Не стал.
София вытерла угол доски.
— Ладно, — сказала она. — Иди уже.
* * *
Лизу я перехватил через два дня, у лечебницы.
Она вышла с пустой корзиной и, увидев меня, сразу пошла быстрее.
— У Софии есть бумаги про академию магов, — сказал я в спину. — Как поступать, что нужно, сколько стоит дорога. Она разрешила приходить и читать. Сколько хочешь.
Лиза остановилась.
Не обернулась. Просто остановилась.
Дальше я собирался сказать вторую фразу.
Она была готова заранее и звучала так: «Тропы за это». Ровный обмен, всё названо своими словами, никто никому не должен и никто ни о чём не догадывается.
Я открыл рот и не сказал её.
Если назвать условие — станет платой. Плата не сработала в прошлый раз.
Мысль пришла холодная и совершенно ясная, как все полезные мысли последнего времени.
Названное условие — это цена. Неназванное — это... что-то другое. Я не знал, как это называется, но точно знал, что от него она не покраснеет и не скажет «я тебе что».
А получить своё я смогу и потом. Просто позже и не словами.
— Всё, — сказал я. — Я к отцу.
И пошёл мимо.
Она обернулась, когда я был уже шагах в пяти.
— Эй.
Я остановился.
— Ты ей сказал? Про меня?
— Нет.
— А она не спросит?
— Спросила. Я не назвал.
Лиза стояла и держала корзину двумя руками перед собой.
Уши у неё были красные.
— Почему?
Правильного ответа я не знал, поэтому сказал настоящий.
— Потому что это не моё, чтобы рассказывать.
Она молчала.
Я подождал ещё немного и пошёл дальше, и на этот раз она меня не окликнула.
* * *
На четвёртый день Лиза пришла к нашему забору.
Я как раз домахивал, и на этот раз довёл движение до конца, прежде чем обернуться.
Она стояла у калитки — одна, без мелких, без корзины.
— Завтра, — сказала она. — С утра. Возьми мешок побольше и что-нибудь на ноги, там мокро.
— Хорошо.
— И не отставай.
— Не буду.
Она уже развернулась, но остановилась.
— Двенадцать свои себе оставь.
— Ладно.
Лиза постояла ещё чуть-чуть, будто хотела добавить что-то ещё.
Не добавила и ушла.
Я вернулся во двор и поднял меч.
Сработало.
Я честно попробовал понять, что именно сработало, — и не смог разложить это до конца.
Содержание было то же самое: я даю ей то, что ей нужно, она даёт мне то, что нужно мне. Ни одна из величин не изменилась.
Изменилось только то, что во втором случае я не назвал вторую половину вслух.
Форма.
Странная переменная. Она ничего не весит, ничего не стоит и при этом переворачивает весь расчёт.
В прошлой жизни я бы сказал, что это иррационально, и на этом успокоился.
Здесь мне это стоило трёх дней и одного разговора у колодца, и слово «иррационально» ничего не объясняло.
Значит, это не иррационально. Я просто не вижу, из чего оно складывается.