Русская мода. Фейк! Фейк! Фейк!

Мы подъехали к моей несостоявшейся альма-матер на черной шестерке с самыми стремными номерами, какие только можно вообразить – северокавзказский регион, все дела – и с самыми стремными рожами в салоне, какие только бывают. Я был удивлен, что нас не остановили до прибытия на место: машина прямо-таки кричала, что в ней едет опасный, вооруженный, решительно настроенный бандитский элемент.

И вот мы подъехали и с визгом тормознули у моего института, который так предательски когда-то выкинул меня из своих недр, и я показал пальцем Азаму и Мураду на будку охраны. «Они, – сказал я. – Это они вышибают из меня процент, который я мог бы отдавать вам».

Остальное было делом техники. Чеченцы без лишних слов и расспросов вылезли из машины и пошли мочить конкурентов. Они делали это на редкость профессионально – так, что если бы я не рисковал оказаться их следующей жертвой – я бы мог даже восхититься увиденным.

Охранников вышибли из будки спустя всего лишь пару секунд. Они вылетели как два надувных шарика, толстые любители гамбургеров, и у каждого на лице я увидел ужас. Они вскидывали руки и молили о пощаде, в то время, как моя новая «крыша», ощерившись золотыми зубами, с энтузиазмом выколачивала из них спесь, достоинство, жадность и самоуважение.

Я сидел, развалясь в «шестерке», и испытывал странное удовольствие, глядя на происходящее. Я старался забыть о том, что чеченцы сами отгрызли большой кусок моей прибыли. Я настраивал себя на позитивный лад. А позитивным в данной ситуации было следующее: жалкая охрана театрального института, недооценившая мои силы, теперь валялась на асфальте и была готова согласиться на все, лишь бы ее оставили в покое.

В какой-то момент я распахнул дверь машины и появился перед ними, стонущими и ползающими по земле.

– Помните меня, парни? – спросил я.

Они присматривались некоторое время, а затем вспомнили.

– Эти два джентельмена, – я показал на осклабившихся бородатых Азама и Мурада. – Мои партнеры. Все наши договоренности теперь надо решать через них. А какие наши договоренности?

Они быстро нашли правильный ответ.

– Нет никаких договоренностей, – прохрипел один из них. А второй добавил: – Можешь приходить и торговать здесь свободно. Мы тебя не тронем.

– Это правильный ответ? – поинтересовался у меня Азам, в то время, как Мурад демонстративно игрался своим огромным ножом с позолоченной рукояткой.

– Это правильный ответ, – сказал я, после чего Мурад убрал нож, мы забрались в машину и уехали восвояси…

Это был краткий миг удовлетворения , девочки, но после этого моя жизнь начала потихоньку превращаться в кромешный ад.

Чеченцы доставили мне бирки. В назначенное время те пришли большой партией, упакованные в серые картонные ящики – это была, может быть, тысяча бирок, а может быть и все две, и на каждой было выбито название «LindGren».

Мои девочки в Бескудниково стали пришивать их на штаны, штаны я понес в МГИМО, и там они стали разлетаться как горячие пирожки. Но был ли я счастлив? Нет. Я мечтал о прибылях, когда глядел на дерущихся за мои джинсы студентов, прибыли – эти огромные барыши – натурально плавали передо мной, но когда я протягивал руку, чтобы взять их, они лопались как мыльные пузыри, прямо у меня на глазах.

Я был уверен в своем предпринимательском таланте. Я знал, что с моими мозгами, смогу прожить в этой жизни безбедно. Но раз в неделю, я подсчитывал выручку и относил львиную долю от нее чеченцам. И знаете что, девочки? Это было похоже на рабство. Не на те комфортные условия, в которых вы работаете сейчас. Но на унизительное, средневековое рабство.

Чеченцы не удовлетворились просто моими деньгами – нет. Они сделали эту пытку более изощренной. Так, они никогда не приезжали за выручкой сами, и мне требовалось каждый раз идти к ним в офис – на эти чудовищные задворки вещевого рынка, в ООО «Арег», чтобы отдать им свои, собственной кровью и потом заработанные деньги.

Более того. Азам вручил мне мобильный телефон, который приказал всегда держать при себе – и раз в два или в три дня они обязательно звонили на этот номер и интересовались, не упал ли объем продаж? И могут ли они рассчитывать на обычную сумму? Потому что если не могут, добавляли они, то кому-то очень быстро будет секир-башка…

Париж, отель «Амбуаз», день после отъезда Полины Родченко

Горничная осторожно открывает дверь номера «люкс» и с опаской заглядывает внутрь. Ее зовут Анна-Мария Бикинза, и это худая как скелет мулатка, двадцати лет от роду, которая сегодня вышла на свою первую рабочую смену.

– Открывай, АннИ, не стесняйся. Здесь уже с полудня никого нет, – напутствует мулатку ее старшая компаньонка.

Компаньонку зовут Гертруда, она черна как ночь и необъятно толста. Отель «Амбуаз» – для Гертруды как родной дом и даже лучше. Она оттрубила здесь двадцать лет – была сначала горничной, потом старшей горничной, знает имена, привычки, тайные страхи и желания каждого постояльца, а еще – может на спор пройти по зданию с закрытыми глазами. Если бы Гертруда была умнее, она бы продала таблоидам частную информацию, накопленную за годы работы в отеле, и прожила бы остаток жизни, не думая о том, где брать деньги на пропитание. Но Гертруде не до того, чтобы занимать свою голову глупыми мечтами. Ей 52, у нее на шее пять оболтусов-детей, пьяница-муж, выходец с Гаити, и, кажется, намечается первый внук. Сейчас ей нужно показать неопытной Анне-Марии, как правильно убирать номер, чтобы у клиентов не было претензий. Гертруда с трудом передвигается, покрикивает на подчиненную и одновременно, причмокивая губами, представляет, с каким наслаждением она позже опустится в кресло в своей каморке внизу и протянет, давая им отдых, уставшие, с варикозными венами ноги.

В номере еще витает запах духов последней постоялицы, и по всему видно, что та покидала номер в спешке. По полу разбросаны картонные пакеты из-под одежды, на столе стоят початая бутылка вина из бара и бокал, один, а одеяло на огромной кровати смято так, будто по нему ходили ногами, а не спали, укрывшись.

Гертруда тянет носом воздух.

– «Шанель Шанс Тендер», – произносит она. – Их я не спутаю ни с чем…

От удовольствия ноздри Гертруды широко раздуваются, а зрачки практически полностью укатываются под веки, оставляя видной только белизну глазных белков. Если бы в этот момент в номер заглянул посторонний, демонический вид старшей горничной мог бы привести его в смятение.

– Вы имеете в виду этот запах? – интересуется Анна-Мария, которая стоит за спиной Гертруды, а потому не видит ее, с закатившимися глазами, лица.

– Это не просто запах, деточка, – ворчит негритянка, приоткрывая глаза. – Это настоящая божья благодать в стеклянном флаконе, и только богатенькие белые сучки могут себе это позволить.

Тяжелой поступью Гертруда идет вглубь номера и небрежно пихает ногой рассыпанные по полу коробки, чтобы посмотреть, не осталось ли чего-нибудь внутри.

– …богатенькие белые сучки с нежными ножками и ручками, которые никогда не знали настоящей работы, – приговаривает она.

К ее сожалению, коробки оказываются пусты.

Гертруда обходит туалетный столик, останавливается у початой бутылки вина, роется в недрах своего передника и извлекает на свет литровую пластиковую емкость. Открутив у емкости крышку, она начинает неторопливо сливать в нее вино.

– Первое правило, – объявляет она Анне-Марии. – Все, что забыто, намеренно оставлено или недоедено клиентом, принадлежит нам.

– Все-все? – удивляется мулатка.

– Все-все. За исключением крупных, дорогих на вид украшений и колье.

Наполнив свою емкость, Гертруда прячет ее обратно в передник и направляется к мини-холодильнику, которым укомплектован номер. Внутри оказываются две банки «кока-колы». Одну из них негритянка берет себе, другую – бросает молодой напарнице.

– Если тебя вызывают для объяснений по поводу найденных вещей, говоришь, что ничего не находила. А если бы нашла, то уже непременно поставила бы в известность администрацию.

– Но почему тогда нельзя брать колье? – Анна-Мария жадно впитывает подробности новой работы и желает узнать все нюансы.

– Слишком дорого и слишком рискованно, – Гертруда, открывает двери платяного шкафа. – Могут устроить проверку, и тогда эта работа достанется какой-нибудь прошмандовке.

Из шкафа на нее смотрят, покачиваясь, пустые вешалки. Негритянка со вздохом разгибает массивную спину и еще раз со своего места осматривает номер. Не найдя в нем больше ничего интересного, она подвигает к себе стул, стоящий у кровати, и усаживается.

– А теперь девочка, когда все правила ясны, сделай так, чтобы здесь стало чисто, – произносит она.

Анна-Мария торопливо кивает, прячет полученную банку «Колы» в каталке, которую горничные привезли с собой, натягивает резиновые перчатки.

– А кто жил здесь сейчас? – спрашивает она.

Гертруда едва слышно усмехается:

– И не спрашивай. Одна очень облажавшаяся белая сучка из России.

– Из России? – изумляется Анна-Мария. – Где это? И в чем она облажалась?

Мудрая Гертруда принимается за объяснения:

– Из России – это там, где зима, медведи, водка и Ленин. Короче, там же, где Северный полюс. А облажалась эта девочка тем, что возомнила себя самой важной, да только ее сразу щелкнули по носу

– Как это? – не понимает Анна-Мария.

Гетруда качает головой, удивляясь несообразительности своей подопечной:

– Та прошмандовка, которая жила здесь, приехала на модный показ. Это должно было быть дефиле «Ланвин», открытие Большой недели. Прошмандовке сняли этот роскошный номер, потому что у себя в России она заправляет журналом. И это не просто какой-то русский журнал, Анни, который пишет разное дерьмо про Ленина и коммунизм, а настоящий журнал мод, русский выпуск «Актуэль». И вот эта высокомерная белая блядь является на показ «Ланвин» – вся такая нафуфыренная, будто девочка из какого-нибудь сраного розового королевства. И тут выясняется… что бы ты думала? Что она вся одета в одежду с рынка, в подделки, которые стоят дешевле, чем наша с тобой форма… Наша форма, по крайней мере, сшита как надо, а то тряпье, в котором приперлась эта девица, вообще никуда не годилось.

– Да, ну? – изумляется Анна-Мария. Она стоит на коленях и с энтузиазмом оттирает от винных пятен ковер. – И что было дальше?

– Что дальше? Посмотреть на новый «Ланвин» собираются исключительно богатые люди и уж, конечно, они не пустили сучку внутрь. «У вас что, в России, по-прежнему нет магазинов? – спросили они. – Мы думали, что у вас там произошла перестройка! Тебе было бы лучше завернуться в шкуру белого медведя, чем в это».

– Вот же блядь!– восхищается Анна-Мария, которая даже в самых смелых мечтах не может представить себе, как выглядит место, где собираются богатые люди. Все, что приходит ей на ум, это клуб по соседству с ее домом, где по вечерам крутят реггитон и собираются сутенеры.

– …ну, и когда обман вскрылся, сучку заставили отсюда съехать, – завершает рассказ Гертруда. – Ты бы видела, как она бежала отсюда. Вся в слезах – кричала, что заставит Ленина скинуть на Париж ядерную бомбу.

– Не может быть! – Анна-Мария испуганно вскидывает вверх брови.

– Очень даже может. Русские разводят белых медведей и делают ядерные бомбы, потому что собираются напасть на Европу. Но они обещали не трогать черных, вроде нас с тобой, потому что хотят сделать нас здесь королями. Поэтому я считаю, что скорее бы они уже пришли.

Гертруда откидывается в кресле, складывает руки на животе и задумчиво глядит в окно, представляя новую лучшую жизнь с русскими. Анна-Мария представляет то же самое, но поскольку она никогда не видела русских, то ей представляются черные с усами воины с копьями, сидящие на белых лошадях. На некоторое время в номере воцаряется тишина, а потом Анна-Мария произносит:

– Ой!

– Что «ой»? – пробуждается от своих фантазий Гертруда.

– Посмотрите-ка вот на это, – младшая горничная протягивает ей прямоугольный кусок белой бумаги, в котором Гертруда узнает кассовый чек.

– Она на самом деле очень богата, – говорит Анна-Мария, и глаза ее округляются. – На две сумки в своей Москве она потратила три тысячи евро.

– Конечно, – отвечает Гертруда, вглядываясь в чек. – Потому что в Москве она спит с Лениным, и тот расплачивается с ней золотом.

– Покажу это дома, – Анна-Мария убирает чек в вырез передника. – Там никто даже не догадывается, что можно тратить такие деньги всего лишь на сумки.

– Я тебе говорила, она – известная шлюха, – подытоживает Гетруда. – Продала Ленину свою блондинистую пизду…

Москва, Фрунзенская набережная, квартира Полины Родченко

Одну за другой Полина распахивает дверцы платяных шкафов, сгребает их содержимое в охапку и вываливает на пол. Под ее ногами собралась уже солидная куча одежды, где дизайнерские имена смешались с масс-маркетом. Когда-то Полина гордилась своим умением сочетать дорогие вещи с дешевыми, купленными в сетевых магазинах вроде «Зары» и «Эйч-Энд-Эм», но сейчас ее мысли далеки от того, какой образ придумать себе на вечер. Все, о чем думает Полина, это чеки – чеки из магазина «Луи Вьюиттон», ее алиби, доказательство ее правоты. Поэтому она без сожаления ходит по груде одежды, заботливо доставленной из аэропорта шофером и не менее заботливо рассортированной по шкафам приходящей домработницей – если бы последняя увидела, во что превратились ее старания, она бы немедленно потребовала прибавку к зарплате за перенесенный стресс. Полина всматривается в разбросанные вещи в надежде, что вожделенный кусочек белой бумаги с выбитыми на нем цифрами и адресом магазина затерялся среди них.

Часть вещей сделаны настолько изящно, что под ногами Полины начинают немедленно разрушаться. Пайетки брызгами разлетаются в стороны от платья «Шанель», тяжелые накладные плечи пиджака от «Баленсиага» сминаются, теряют форму и вид, майки из «Эйч-Энд-Эм», безжалостно выдергиваемые Полиной из общей кучи, расходятся по швам, когда зацепляются за обруч из павлиньих перьев от «Кензо» – последний тоже не страдает долговечностью, при очередном резком движении Полины он трескается, переламывается пополам, и от этого одно из перьев печально накреняется к полу, словно труба тонущего парохода.

Этот похоже на грандиозный театр уничтожения. Вещи, над которыми кропотливо работали десятки людей, воплощение утонченной мысли, экспонаты завтрашних выставок о моде и мечта миллионов девиц по всему миру, умирают в безвестности московской квартиры. Подобно фотографиям, брошенным в огонь, они теряют цвет, контуры и скукоживаются до состояния черных комочков, в которых не остается ничего от их первоначального, почти мистического смысла.

Не обнаружив чеков в одежде, Полина перебирает содержимое журнальных полок. Затем она проделывает то же самое с книжным шкафом, шкафчиками с косметикой и шкафом для постельного белья. Последнее – явно бессмысленно, потому что постельное белье не ездило с ней во Францию. Полина понимает это, но не может остановиться. Она сваливает на пол кожаные подушки дивана, сдергивает плед, вытряхивает записные книжки и, наконец, опускается на четвереньки и ползет в ванную и на кухню, по пути заглядывая под мебель. Когда разгром квартиры достигает своей кульминации, а результата по-прежнему нет, она решается на последнее – заглядывает в мусорное ведро. Возможно, убеждает себя Полина, домработница могла оставить чеки вместе с мусором. Здравый смысл решительно отвергает эту версию и оказывается прав: домработница – профессионал своего дела и по завершении уборки всегда оставляет ведро пустым. Полина в изнеможении опускается на пол. Она старается дышать ровно, низом живота, как ее учили на курсах китайской гимнастики. Она отчаянно пытается понять, что делать дальше.

«Луи Вьюиттон»! – осеняет ее. – Ей нужно ехать в «Луи Вьюиттон»!» Полина рывком поднимается на ноги, сбрасывает с себя майку «Диор», меняет ее на черный мешковатый свитер «Рик Оуэнс», который, не глядя, выуживает из кучи одежды, небрежно закалывает волосы, зашнуровывает кеды – конечно, это классические белые «Конверс» – и выбегает за дверь.

На улице она машет пятисотрублевой купюрой, останавливает машину и требует везти ее в Столешников переулок. Для пробок еще слишком рано, поэтому весь путь до центра занимает от силы пятнадцать минут. Все это время Полина продолжает дышать по китайской методе – в противном случае, опасается она, сердце может просто взорваться от клокочущего внутри нее напряжения.

Когда водитель спрашивает, где ее высадить, она показывает на главный вход в магазин «Луи Вьюиттон». «Боитесь не успеть на распродажу?», – интересуется водитель с легким смешком. В отличие от обычных московских «бомбил», тот выглядит на редкость интеллигентно. На нем – начищенные туфли, деловой костюм, рубашка, застегнутая на все пуговицы, и почти незаметные, без оправы, очки на носу. Полина решает, что, вероятнее всего, он работает менеджером в какой-нибудь страховой компании. Ехал на встречу в центр, увидел симпатичную девушку и решил подвезти – раз уж все равно по пути и в надежде на легкий флирт.

Полина Родченко не в том настроении, чтобы флиртовать. Она вообще всегда была против случайного флирта, если тот происходил за пределами концептуальных клубов и арт-галерей, но сейчас она и вовсе существует в другом измерении. Основные чувства в ее новой вселенной – злость и желание отомстить, поэтому реплика водителя разбивается о ледяную стену:

– Распродажи давно закончились. Я просто хочу сожрать кое-кого живьем.

Водитель провожает ее удивленным взглядом, не говоря больше ни слова, и дает по газам сразу же, как за Полиной захлопывается дверь. Решительным шагом она направляется к магазину – толкает плечом выходящих покупателей, бросает в них бешеный взгляд, когда те пробуют выразить протест, заставляет их испуганно умолкнуть, и оказывается внутри.

По замыслу создателей этого места, ничто не должно отвлекать покупателей от созерцания изделий невиданной красоты и желания потратить на эту красоту много денег. Помещение сделано так, что шумы улицы не проникают внутрь. Приятные пастельные тона, превалирующие в оформлении интерьера, призваны настраивать на благодушный лад. Негромко играет ненавязчивое итальянское ретро. Разлитую в воздухе медовую атмосферу обрамляют продавцы – учтивые, вежливые, белозубые, они встречают покупателей полупоклоном, а если видят, что их намерения серьезны, то не скупятся на шампанское.

Полина врывается в этот райский уголок как фурия и сходу заявляет поспешившей к ней девушке-продавцу:

– И какого черта вы себе позволяете?!

Возможно, это неверная тактика – начинать вот так напролом, но у Полины нет времени на рефлексию. «Луи Вьюиттон» растоптал ее жизнь, и она не собирается размениваться на сантименты.

От окрика девушка теряется, замирает и вся становится как будто бы меньше. Ее щеки вспыхивают, а вместо улыбки на лице появляется недоверчивое загнанное выражение. Через миг настороженная улыбка вернется, ведь девушку не зря тренировали для работы с трудными, но богатыми клиентами, и она, взяв себя в руки, вежливо спросит: «Чем я могу помочь?». Но Полина уже видит, что перед ней стоит совсем подросток – напуганный, жалкий, готовый удариться в слезы – и она решает сбавить тон.

– Вы ведь не знаете, кто я? – спрашивает она, тише.

Девушка отрицательно качает головой.

– Тогда будьте добры, – Полина глубоко вдыхает, словно призывает и себя, и продавца расслабиться. – … позовите вашего администратора.

Радостная, что не ей разбираться со всем этим, девушка с энтузиазмом кивает. Перед исчезновением она успевает бегло просканировать Полину взглядом и убедиться, что та наверняка богата (а иначе с чего бы она вела себя так нагло?) и наверняка это какая-то знаменитость.

В углу магазина словно по заказу разместилась и снимает свой сюжет группа телевизионщиков. В отличие от продавца они знают, кто такая Полина, поэтому навостряют уши и разворачивают камеру в ее сторону, решив повременить с той съемкой, которой занимались раньше.

Узнает Полину и администратор магазина, уже спешащий к ней из глубины зала.

– Полина Марковна! – деланно изумляется он. – Какими судьбами? Будете ли что-нибудь смотреть?

Полина никогда не общалась с этим человеком, но знает, что его зовут Роман Кортюсон. Во время ее правления в «Актуэле», это имя однажды появилось на страницах журнала. Кортюсон давал комментарий отделу аксессуаров – в той колонке, где эксперты говорят о том, что можно, и что нельзя носить в этом сезоне.

В идеале в роли подобных экспертов должны выступать независимые от крупных брендов люди. В таком случае сохраняется видимость объективности и надежда на то, что эксперт не сделает в своем комментарии так называемый «продакт плейсмент» – продвижение того или иного товара. Однако глянцевые журналы, и «Актуэль» в том числе, действуют по-другому, и ни о какой объективности речи там не идет. У них экспертами становятся представители тех компаний, которые выкупили наибольшее количество полос под рекламу. Таким образом, издание делает реверанс в сторону важного рекламодателя. Колонка экспертов – это бесплатный бонус, который выдается ему в качестве поощрения и в надежде на будущие хорошие сделки. Поэтому люди, которые появляется в этой колонке – изначально предвзяты, а их цель – еще раз, ненавязчиво напомнить читателям о своем бренде.

Появившийся в «Актуэль» Кортюсон действовал строго в формате этой игры. Рассуждая о том, какие формы сумочек будут актуальны в ближайшие месяцы, он завершил свою речь безапелляционным пассажем: «А иначе говоря, все что «Луи Вьюиттон» – это «hot», а все, что нет – это «not».

Журналистка, которая брала у него комментарий, позже рассказала Полине, что «Кортюсон» – вымышленная фамилия. Этот тридцатилетний мужчина взял ее потому, что она звучала очень по-французски и при его работе показалось ему весьма уместной. Настоящая фамилия этого человека была Раков. Полина также знает, что Раков жутко переживает из-за собственного веса (тот увеличивается день ото дня из-за слабости Ракова к сладкому и ликерам), что он гей, и что его, как сообщила журналистка, не так давно бросил партнер.

Сейчас Раков зазливается соловьем, хотя и ему, и – самое главное – Полине очевидно, что он хитрит.

– Мы будто предчувствовали ваш визит, – со слащавой улыбкой произносит он. – И как раз сегодня получили партию очень изящных вещиц из последней коллекции, о которой вы так лестно отзывались в своем журнале.

– Журнал уже не мой, – отрезает Полина. – Наверняка вы в курсе, что произошло со мной в Париже?

– Конечно, – с готовностью отзывается тот. – Статистика показывает, что продукцию нашего бренда подделывают чаще всего – особенно, если речь идет о сумочках. Каждый из нас может попасться на уловки пиратов, и я очень сожалею, что это произошло с вами. А теперь – не хотите ли посмотреть новые украшения, чтобы – так сказать – позабыть боль обид?

Жестом Раков предлагает Полине пройти в глубину зала и даже делает попытку взять ее под ручку. Если бы Полина не занималась китайской дыхательной гимнастикой, она бы уже, как в фильмах ужасов, вскочила на плечи этому розовощекому человеку и с диким хохотом откусила бы ему голову. Но Полина дышит – напряженно, собранно, накапливая энергию для дальнейшей борьбы.

– Понимаете ли, какая странная ситуация, господин Раков… – произносит она.

– Кортюсон, – поправляет он. – Моя фамилия – Кортюсон.

– Как прикажете. Сейчас это не играет решающей роли. А вот что действительно ее играет, так это то, что подделка – та подделка, о которой вы говорили, и с которой меня увидели в Париже – была куплена в вашем магазине.

После этих слов с телевизионщиками в углу случается натуральный экстаз. Они все – группа из четырех-пяти человек – уставились на Полину, вытаращив глаза, оператор уже подкатывает камеру, чтобы занять лучшую позицию, а ведущий шепотом подгоняет его и раскручивает шнур микрофона, намереваясь подтянуть его как можно ближе.

В следующий момент по кивку Кортюсона к съемочной группе бросается одна из продавщиц. «Это снимать нельзя! – машет руками она. – Это запрещено! Вы получили разрешение для другой съемки, не для этой…». Но видно, что девочка раньше не имела дела с акулами пера – мужик с камерой деловито оттирает ее плечом, его ассистент снимает ее на камеру своего мобильного, а пацан с микрофоном включает свой профессиональный бархатистый баритон. «Ну, что вы, лапочка, успокойтесь, мы сделаем вас знаменитыми, не успеете даже оглянуться», – увещевает он. Девица бьется между ними, как загнанная в силки голубка, в то время как камера продолжает снимать – отстраненно, холодно и бесстрастно. В ее объективе – хроника наших дней, война добра и зла, Люк Скайуокер и Дарт Вейдер, роли которых сейчас играют Полина Родченко, безработная и разочаровавшаяся, и Роман Кортюсон, защитник Звезды Смерти, прислужник системы.