Русская мода. Фейк! Фейк! Фейк!

– Немыслимо! – Дювалье в задумчивости чешет подбородок. – Но при чем здесь я? В России есть наш региональный офис – это их проблема, пусть они и разбираются с ней.

Потен хмыкает, оправляет свой идеально сидящий пиджак, встает и несколько раз прохаживается туда-сюда по кабинету.

– Понимаешь, какое дело, Жак. Эта Россия – очень специфическая страна, и не все наши схемы работают там так, как мы привыкли. Точнее сказать, они не работают там вовсе. Их милиция, их местные политиканы, органы контроля и бизнес – все они завязаны в одной упряжке. Страной правит коррупция, поэтому я не могу просто так взять и отдать это дело регионалам. Если там происходит действительно то, что я подозреваю, и если в деле завязаны местные воротилы, то нашим агентам из российского офиса попросту не дадут развернуться. Расследование будет сорвано, едва начавшись. В то же время люди из «Луи Вьюиттон» очень обеспокоены и требуют от меня уделить этому делу максимум сил и внимания. Вот почему я и вызвал тебя. Мне нужен проверенный человек для поездки в Москву.

– Все это прекрасно, патрон, я всегда мечтал туда прошвырнуться, выпить водки и всякое такое. Но вообще-то я в отпуске.

– Забудь про отпуск Жак. В конверте, который лежит перед тобой, билеты на завтрашний самолет в Россию.

– Черт, патрон, это нечестно! Что я скажу своей прекрасной Карле, которая ждет меня в Каннах?

– Я смягчу твое недовольство, если скажу, что контора готова щедро оплатить твои расходы? В Москве ты не будешь нуждаться ни в чем. А в конверте помимо билетов ты найдешь золотую кредитку.

– Но, Карла, патрон! Я обещал, что мы отметим ее 18-летие, сделав ванну из шампанского.

– Сделаешь ванну из шампанского с кем-нибудь другим Жак – в России тоже полно 18-летних девчонок. А сейчас мне нужно, чтобы ты серьезно отнесся к этому поручению. Я хочу, чтобы ты переворошил этот клоповник и дознался, что там к чему. Я хочу, чтобы ты заглянул в каждый угол, изучил каждую трещинку на паркете московского магазина и вывел на свет божий того засранца, который осмелился нагадить в таком уважаемом месте. И когда ты найдешь его, а я уверен, что если он вообще существует, ты найдешь его быстро, мы вцепимся в него железными клещами закона и уже не отпустим – по крайней мере до тех пор, пока не состоится публичная порка. И естественно наградой нам будет – как это говорят на улицах? – всеобщий респект.

– Именно так, патрон – всеобщий респект.

Вслед за своим боссом Дювалье поднимается из-за стола. На его лице – крайне удрученное выражение, которое он даже не пытается скрыть от начальника.

– Выше нос, Жак, – ободряет его Потен. – С твоими способностями это не займет много времени.

– Вы хотя бы дадите мне лицензию на убийство? Как у Бонда?

– Хороший юмор, Жак. Очень хороший, – Потен на прощание похлопывает агента по спине и захлопывает за ним дверь.

Гонконг, район Юньлон, швейная фабрика

– Со стороны могло показаться, что в моей тогдашней жизни наступило равновесие. Но лично я всегда сравниваю тот период с хождением по острому лезвию ножа, причем, у ножа были явные чеченские насечки.

С одной стороны, с появлением Мурада и Азама, мой бизнес пошел относительно гладко: девчата шили штаны, наши партии все увеличивались, а вслед за МГИМО ко мне за покупками потянулись вереницы персонажей всех мастей. Охранники в МГИМО и в моем родном театральном теперь знали меня в лицо и здоровались исключительно на «вы». Одному из них при знакомстве чеченцы сломали руку – завидев его, я неизменно напускал на себя сочувственный вид и интересовался: «Как ваша рука? Выздоравливает?» – когда заносил очередную партию своих штанов в вуз. И ему ничего не оставалось, кроме как растягивать губы в ответной фальшивой улыбке: «Не беспокойтесь, это всего лишь мелкое недоразумение, ничего страшного…»

Так мы и существовали, и мне даже удавалось скрывать от своей крыши, что на самом деле я делаю джинсы в собственной квартире, а вовсе не привожу их из Швеции. Подозреваю, что скажи я это, и мой налог на прибыль увеличился бы втройне – без какого-либо объяснения причин, а просто потому, что «за вранье, дарагой, это теперь будет так» – я прямо видел, как Азам или Мурад произносят эти слова, по обыкновению ощерившись своими зловещими ухмылками. К тому же, я опасался за своих девочек – к тому времени, я сильно привязался к ним и вовсе не желал, чтобы в наш мирный гарем в один прекрасный день ворвалась необузданная чеченская банда. К сожалению, именно это позже и произошло, да, так стремительно и беспощадно, что мне пришлось в буквальном смысле выпрыгивать из балкона в одних трусах и бежать прочь от нашего милого семейного гнездышка – оставляя там любовь, первое дело и швейные машинки, которые стоили, между прочим, бешеных денег. Но. Обо всем по порядку.

Чеченцы были людьми в высшей степени нестабильными. Все свои дни – исключая выезды на вышибание мозгов, а их со временем становилось все меньше и меньше – они проводили в своей лачуге с вывеской ООО «Арег». Полулежа на восточных циновках, имея под рукой вазу с фруктами и разобранный пулемет, они встречали многочисленных предпринимателей и дельцов всех мастей, которых, подобно мне, обложили непосильной данью.

О том, что не я один приношу чеченцам значительную часть своей выручки, мне стало известно уже во время второго визита в ООО «Арег». Надо сказать, что при приближении к этому месту, к этому обиталищу демонов, с нормальным человеком вроде меня происходили странные изменения. Тело непроизвольно сутулилось, плечи опускались, глаза тухли, кадык ходил ходуном, а руки начинала бить непонятная мелкая дрожь. Надо полагать, так на порядочных людей действовала аура этого места. И вот, уже во время второго визита, готовясь открыть адскую дверь и шагнуть в пасть монстрам, я увидел, как из ООО «Арег» мне навстречу вышел человек. Он выглядел в точности, как и я – в смысле, был бледный как мел, с ног до головы покрыт потом, и можно было почти физически ощутить, как от пережитого стресса в бесчисленном множестве гибнут его нервные клетки.

С первого взгляда мы признали друг в друге вольных предпринимателей. Разумеется, «вольными» нас следовало считать только формально – да, мы были вольны от офисной службы, мы не платили государству налоги, и каждый владел своим собственным маленьким теневым предприятием. В то же время, границы нашей условной вольности быстро заканчивались, а за ними начиналось уже форменное рабство: будучи независимыми от государства, мы одновременно целиком и полностью зависели от двух убийственных горбоносых типов, выходцев с гор, которые вертели нами так, будто мы шашлык и нас надо хорошо прожарить со всех сторон.

Узнавание друг друга было мгновенным. Для знакомства нам с этим человеком даже не понадобилось имен, мы только пожали друг другу руки, и он спросил: «Новенький?». И когда я ответил утвердительно, он сочувственно кивнул, поинтересовался, сколько я плачу чеченцам, в двух словах объяснил, что таких как мы у них десятки, и напоследок – боязливо покосившись на дверь ООО – прошептал: «Суки!». Я с готовностью согласился: «Суки!». И хотя тогда я еще мало знал Мурада и Азама, но уже имел возможность убедиться, что слово это – «суки» – характеризует мою новоявленную крышу на редкость верно.

Процедура перетекания денег из рук вольного предпринимательства в руки чеченских головорезов каждый раз была одинакова. Сначала входящему непременно предлагали угоститься фруктами из вазы, а когда тот отказывался в силу разных причин – мне, например, при взгляде на крышу натурально комок не лез в горло – тогда входящего спрашивали: «Ну, что, дарагой, принес?» – всегда обманчиво-ласковым тоном. От этого вкрадчивого, с акцентом, голоса по коже бежали мурашки, а в голове вставали страшные картины того, что случилось с теми «дорогими», кто не принес. Входящий начинал судорожно рыться по карманам, неожиданно вспоминал, что, перенервничав, оставил сумку с деньгами в машине, извинялся, бежал обратно под разочарованное цокание , возвращался, дрожащими руками протягивал деньги и вслед за этим слышал укоризненные восклицания: «Ай, дарагой, не мог свою мелочь на крупные деньги поменять? Совсем не ценишь наше время. Кто будет это считать? Вай-вай-вай…» При этом чеченцы неизменно заворачивали назад ряд купюр – поскольку те оказывались, по их мнению, излишне замусоленными или недостаточно расправленными, или слегка порванными. Тогда в следующий раз вместо одной купюры, не прошедшей цензуру, нужно было принести две такие же, новые. Таков был негласный уговор, и смельчаков, готовых его оспорить, я не встречал.

Примерно через месяц чеченцы увеличили размер дани, и это стало совсем походить на грабеж. Они путано объяснили, что расценки изменились в связи с инфляцией – хотя какую связь может иметь инфляция с бизнесом по вымогательству денег у мелких предпринимателей, мне было непонятно. Вероятно, вместе с остальными продуктами подорожали патроны, ножи и паяльники, с помощью которых время от времени производился их бизнес.

Еще через месяц у Азама был день рождения, о чем заранее сообщил мне Мурад. «Понимаешь, – сказал он, отведя меня в сторонку. – Азам всегда такой костюм хотел – как у президента в телевизоре. Армани».

Я ответил, что понимаю про день рождения и костюм, и присоединяюсь к поздравлениям, но не понимаю, при чем здесь я.

«Как так? – изумился Мурад, хлопнув себя по коленям. – Вот ты и подари ему этот костюм!»

«Я?!»

«Ты же покупаешь свои штаны за границей! Вот и скажи, чтобы в следующий раз вместе со штанами тебе привезли настоящий костюм. А хороший человек обрадуется, скажет – вай-вай-вай, как хорошо».

У меня были серьезные сомнения касательно того, хороший ли человек будет радоваться костюму, но отказаться было нельзя. В противном случае, Мурад мог подумать, что я не уважаю его подельника, и выдать одну из тех спонтанных эмоциональных реакций, которыми славятся дети гор, и от которых всегда страдают невинные люди.

И я согласился подарить Азаму костюм.

И это стало началом конца.

Для начала я собрал своих девчонок на летучку и объявил им задание.

– Итак, девочки, один серьезный человек хочет, чтобы мы сшили ему костюм-двойку, и чтобы тот непременно выглядел как костюм от Армани. Если честно, я понятия не имею, как должен выглядеть костюм от «Армани», поэтому вся работа по соответствию нашего костюма ожиданиям клиента ложится на ваши плечи – к моему глубокому сожалению. Это будет нудно, кропотливо, вам придется искать выкройки, ткань и так далее – но в данном случае вам важно помнить одно: все это вы делаете для успешного развития нашего бизнеса, а, значит, прежде всего для себя самих и собственного благополучия.

Толкнув эту вдохновляющую речь, я с достоинством удалился, предоставив доделывать остальное девчонкам.

Через три дня костюм был у меня – мы успели точно к срокам. Не знаю, что сказал бы при взгляде на наше творение господин Армани, но лично я нашел продукт годным к употреблению.

Брюки были черного цвета, широкие сверху и слегка сужающиеся к щиколотке. Пиджак был красным, в лучших традициях девяностых, и плечи у него были широченные. Широкими же были и рукава, а в талии пиджак сужался, и для пущей элегантности его можно было застегнуть на две золотые пуговицы. Короче, это был настоящий чеченский шик – в том смысле, в каком я мог его понимать. И – да – позже я нашел в интернете фотографии настоящих костюмов Армани, и могу сказать, что мои девчонки ушли от истины недалеко.

Я был счастлив – настолько, что даже не удосужился повертеть костюм в руках и внимательно к нему приглядеться. Ну, знаете – в идеале нужно было внимательно оценить качество на ощупь, взглянуть на подкладку, придраться к паре деталей и заставить девчат повозиться. Ничего этого сделано не было. Эйфория, наступившая от осознания того, что мы в очередной раз успешно решили чеченский вопрос и никому не будет «секир-башка», отодвинула бдительность на второй план. Поэтому я просто завернул костюм в подарочную упаковку и на радостях купил всей нашей артели вина.

Когда наступил день рождения Азама, я был спокоен. Я побрился, надел галстук, белую рубашку и брюки. Парадной одеждой я надеялся отвести от себя возможные подозрения в отсутствии пиетета – а таковые могли вспыхнуть по поводу и без. По моему мнению, нарядный фасад должен был сыграть роль громоотвода: человек постарался, он нарядился и даже нацепил галстук – все это заслуживает снисхождения, разве нет? Как акустик на военном корабле, вслушивающийся в звуки моря, так и я отчаянно старался уловить исходящие от Азама и Мурада сигналы и пройти по этим враждебным, нашпигованным минами водам невредимым.

Чеченцы уже с утра начали доставать меня по телефону требованиям явиться пред их очи поскорее, но я умело маневрировал, уводил в сторону пущенные в меня торпеды и в итоге явился к празднующим только под вечер.

Перед дверью ООО «Арег» стояло не меньше десятка черных джипов, а внутри помещения веселилась такая компания, что меня чуть не вытошнило тут же, на циновку. В полумраке помещения белели зловещие кавказские лица – большей частью пьяные или обкурившиеся опиатов. Кое-кто из собравшихся уже взялся танцевать лезгинку, потрясая в воздухе огромным, больше похожим на меч кинжалом. Кинжал со свистом проносился в опасной близости от тел и голов других гостей.

Пулемет был на месте – но в отличие от предыдущих моих визитов в «Арег», на этот раз он был собран, смазан и смотрел дулом в сторону входа (то есть туда, где стоял я). Гремела музыка – конечно же, это были «Черные глаза». Из огромного казана, стоявшего на плите, валил удушливый дым. В воздухе пахло страстями и опасностью.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы перебороть страх и ступить внутрь. Вероятно, мои тогдашние ощущения были похожи на те, какие испытывают дрессировщики, когда заходят в клетку к хищникам. Разница только в том, что дрессировщики сознательно идут на эту работу, в то время как я всего лишь хотел жить мирно и клепать свои джинсы, и мне даже в страшном сне не мог присниться чеченский зоопарк, в котором я оказался.

Тем не менее, заказанный именинником костюм был очень хорош – по крайней мере, внешне – и это была моя защита, мое алиби и мой магический круг от злых сил.

Проблема – как стало известно позже – заключалась в подкладке костюма. Ее – за неимением оригинальной ткани – мои девчата позаимствовали у старого советского пиджака. Вместе с ней новому костюму «от Армани» досталась едва заметная белая бирка с надписью русскими буквами – «Фабрика «Скороход». Моршанск». Никто из нас был ни сном, ни духом…

Я не был уверен, что смогу выйти живым из клокочущего чеченского веселья. Вероятнее всего, казалось мне, они порешат меня, когда случайно начнут палить из ружей в воздух – или из чего там обычно палят чеченские джигиты, когда празднуют. Может быть, человек с кинжалом случайно отрежет мне голову, забывшись в своей кататонической пляске – такой вариант тоже казался мне допустимым. Или – в горячке опьянения – они решат, что я враг, и изрешетят меня из пулемета. Я видел с десяток путей, по которому мог развиться дальнейший сценарий моей жизни, но в одном я был убежден прочно – если моя смерть и наступит сегодня, здесь, в этом лихом чеченском обществе, ее причиной не будет принесенный мной костюм. Потому что тот был совершенен. Почти. Но, черт, вы уже об этом знаете…

Я вступил в освещенный круг – свет исходил от мангала и от жуткой блестящей штуковины, висевшей в углу помещения и больше всего напоминавшей пресловутый диско-шар. Я вступил в него, собрав волю в кулак, и излился самым медовым славословием в своей жизни.

– Азам! – произнес я. – Дорогой наш, Азам! Я счастлив быть здесь, на твоем празднике, и видеть, что ты находишься в расцвете сил, ума и лет! Я желаю тебе оставаться мудрым, каким мы все тебя знаем, сильным, каким знают тебя враги, и здоровым, каким тебя наверняка знают твои многочисленные поклонницы…

А что? Я готовился. Я прочитал книжку про кавказские тосты накануне. Я хотел остаться живым и не проколоться на мелочах, понимаете? Я фактически заучил поздравительный тост наизусть.

– … и чтобы ты был еще лучшим джигитом, Азам – хотя, лучших еще не носила земля – я дарю тебе этот прекрасный костюм! Как у президента! Настоящий Армани!

Убийственная, перечеркивающая все заслуги портних бирка с надписью «Скороход» располагалась там, где соединялись талия и рукав. Маленькая, белого цвета, она помещалась точно под мышкой владельца, с внутренней стороны пиджака – и никто был не в состоянии разглядеть ее до тех пор, пока владелец не снимал его, не бросал небрежно на спинку стула и не бросался танцевать лезгинку.

Все это произошло позже. Но тогда, после моих слов, Азам вышел ко мне из рычащего чеченского круга и с достоинством принял подарок из моих рук. Он освободил костюм от подарочной упаковки, развернул его, приложил к себе сначала брюки (те пришлись впору), а потом набросил на плечи пиджак (и тот тоже сел как влитой). После этого он повернулся к гостям – картинно разведя руки и сверкая торжествующей усмешкой.

Гости подняли восторженный вой – иначе эти звуки и не назвать, честное слово – и полезли за пистолетами, чтобы пальбой в воздух охладить свой звериный восторг.

Азам остановил их царственным взмахом руки и обратил свой взор ко мне. Почему-то я сразу понял, что он собирается сделать, а, поняв, успел выдохнуть и зажмуриться.

В следующую секунду Азам уже расцеловывал меня – церемонно, в обе щеки. Гости улюлюкали, диско-шар слепил мне глаза, а земля уходила из-под ног. Я помню еще, что мне поднесли рог, в котором был, кажется, коньяк, и именинник повелел пить до дна. После этого, неожиданно, все закончилось.

Я оказался на улице. Из-за двери ООО «Арег» продолжали доноситься звуки веселья, но все это уже меня не касалось. Они не подали белого брата на обед – вот что было важно, поэтому я, окрыленный, спешил убраться из этого места прочь.

Роковому событию еще только суждено было произойти. Ровно через три часа после моего отъезда Азам в запале швырнет свой пиджак на пол, а кто-то из гостей разглядит на подкладке бирку с русской надписью.

– Азам! – завопит он. – Тебя обманули! Это не настоящий Армани!

И тогда вся празднующая кодла достанет оружие и двинется на поиски обидчика…

Москва, Хитровка, съемная квартира

Сначала кажется, что это во сне. Звонкую трель издают эти неземные создания из сна. ДЗИИНЬ. ДЗИИНЬ. ДЗИИНЬ.

Потом реальность накатывает. Федор Глухов раскрывает глаза и пытается понять, в чем дело.

ДЗИИНЬ. ДЗИИНЬ. ДЗИИНЬ.

Он лежит у себя дома, в собственной кровати.

Он не помнит, что происходило в последние 24 часа.

Он не помнит, как он оказался дома.

Он поднимает голову и оглядывает себя, лежащего, и комнату вокруг.

Крови нет. Это хороший знак.

Он пробует сжимать и разжимать кулаки. Те послушно проделывают нужное.

Он двигает ногой. Нога двигается.

Моргает.

Трясет головой.

ДЗИИНЬ.

Федор Глухов понимает, что звуки издает его дверной звонок и – судя по настойчивости – визитер желает увидеть его, во что бы то ни стало.

Сколько сейчас времени? Федор шарит рукой у кровати в поисках мобильника, находит его, подносит к глазам и смотрит на табло. На табло 13.54. Разгар дня.

Он думает, кто бы это мог быть, с той стороны двери? И что ему нужно? Федор отчетливо помнит, что отдавал квартплату за грядущий месяц своей квартирной хозяйке, а еще – показывал ей оплаченные счета, улыбался и в мыслях желал спровадить ее побыстрее – одним словом, решает он, звонивший не может быть квартирной хозяйкой. Проблема квартирной хозяйки была решена два дня назад.

Успокоенный, он вновь закрывает глаза и надеется, что сон сейчас вернется. Однако неизвестный визитер не намерен сдаваться – мерзкие трели дверного звонка раздаются вновь и вновь.

Девушка? «Это же может быть девушка?», – тешит себя благостной мыслью Федор. Та – в изящной шляпке и маечке, похожей на тельняшку, из вчерашней «Солянки». Он видел, как она на него смотрела. Он помнит, как она с придыханием, поддевая ногтем одну из лямок своей майки и сбрасывая ее с плеча, просила сфотографировать ее. Что если это она? Явилась требовать фотографии? Федор морщит лоб, но не может вспомнить, согласился ли он в итоге сделать ее фото. Очень может быть, что нет. Но ему хочется думать, что это она, и этим утром она будет как нельзя кстати – со своим теплом, белыми худыми ножками и воркующим голоском. Она будет как лекарство, как бомбардировка любовью – она будет осязаемым человеческим существом, потому что, если быть до конца честным, то Федор Глухов разбит и подавлен, и он до сих пор не может понять, где граница между реальностью и наркотическим дурманом. И сейчас – едва проснувшись – он клянет, что есть силы, человека, подсунувшего ему вчера это чертово ЛСД.

Хромая на затекших ногах открывать дверь, Федор мельком заглядывает в зеркало. Его лицо кажется ему вполне удовлетворительным, но вот то, что происходит дальше, отнюдь не удовлетворяет его.

Все дело в том, что когда Федор Глухов, фотограф, распахивает дверь, то обнаруживает там неизвестного человека скользкой европейской внешности в сером костюме от «Ива Сен Лорана». И он, этот человек, тычет ему в лицо каким-то зловещим удостоверением и орет, выплевывая Федору в лицо маленькие брызги слюны:

– Ю АР АНДЕР АРРЕСТ!

– Что? – Федор пятится вглубь квартиры, спотыкается, роняет спиной какую-то вещь. – Что вы такое говорите?

Человек наседает – его удостоверение в вытянутой руке едва не касается переносицы Федора, и все это выглядит так, словно снимают фильм про экзоцризм, где священник, ткнув в нос помешанного священной Библией, изгоняет из того дьявола. Только священники не матерятся в этих фильмах, а человек с удостоверением матерится, да еще как, и видно, что именно эта часть работы – та, где начинается интернациональная, понятная всему миру матерщина – и доставляет ему особенное удовольствие.

– Ю ар андер арест, мазефакинг эссхол!

Федор успевает разглядеть штемпель на документе, которым его только что пригвоздили к стенке. Он видит эти черные буквы – И-Н-Т-Е-Р-П-О-Л, и понимает что влип, но, убей, не может вспомнить за что.

Это все чертово

проклятое

будь оно двадцать восемь раз неладно

ЛСД.

Это оно впутало Федора в сомнительные делишки.

Это оно стерло из его памяти последние сутки.

Это все оно. Оно. Оно.

Федор Глухов хочет отползти назад и скребет ногами по полу, но вот незадача – сзади как раз стена, съемные московские квартирки имеют обыкновение быстро заканчиваться – и стена упирается ему в спину, и срывает отступление.

– За что? – произносит ошалевший Федор Глухов – шепотом – и сам изумляется, как печально и безнадежно у него это вышло. Словно он и впрямь замешан в кровавых преступлениях, и теперь его прижучили, взяли за мягкое место.

Человек начинает отвечать ему по-французски, очень быстро, и в ответ Федор только хлопает глазами и не может разобрать ни слова. Он очень давно хотел выучить французский, этот язык мира моды. Он говорил всем, что уже почти выучил его. Нередко он даже соглашался сходить с друзьями на показы интеллектуальных фильмов – те, которые шли без перевода, и сидел там, в тесных маленьких залах, поджав ноги, и старался делать вид, что понимает все, что говорят на экране. На самом деле он не понимал ничего. Так же, как не понимает и сейчас. И когда он хочет объяснить это ворвавшемуся к нему человеку – сказать, что он не знает языка, что ему нужен адвокат и все в таком духе – вот тогда из-за плеча человека и появляется второе лицо.

Это Карл Лагерфельд, давешний знакомый Федора Глухова. Он совсем не изменился со вчерашнего вечера – строго одет, глаза скрыты черными очками, а лицо сохраняет свое всегдашнее невозмутимое выражение. Только теперь черный бархатный галстук Лагерфельда украшен бриллиантовой брошью, а тогда – почему-то именно эту деталь Федор Глухов вылавливает из своего из 24-часового забытья – галстук украшал изумруд в серебряной оправе.

На чистейшем русском языке Карл Лагерфельд произносит:

– Для тех, кто не знает французского, перевожу. Вы, Федор Глухов, арестованы по подозрению в сотрудничестве с крупной пиратской сетью. Вы имеете право хранить молчание. Вы имеете право на адвоката. Вы имеете право на один телефонный звонок.

– О, нет, нет, нет, – Федор пытается отмахнуться от Лагерфельда, и даже ему самому уже непонятно, что страшнее. То, что ему только что предъявили весьма серьезные обвинения? Или то, что галлюцинации вернулись?

Москва, Хитровка, съемная квартира

В конечном итоге, Дювалье всегда был человеком действия. Это его метода – явиться к врагу спозаранку, поднять того с постели и громогласно, с матом, заявить о себе и своих намерениях – «Ю ар андер аррест, мазефакин эссхол!» – а потом смотреть, как враг корчится в слезных судорогах на полу и молит о пощаде.