Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!

Утром они это увидят, и это будет стоить дороже двадцати гвоздей за метр.

Расчёт делали в сумерках.

Славик сел на ящик с тетрадью, я стоял рядом, Хёгни напротив. Дворфы подходили по одному, называли себя, Славик отсчитывал двадцать два гвоздя и клал в подставленную ладонь.

Считал он вслух и по-русски, и к десятому половина артели уже понимала русские числа до двадцати двух.

Гвозди они убирали по-разному. Кто в кошель, кто в шапку, кто заворачивал в тряпицу. Один, самый молодой, сунул в карман и всю дорогу до костра шёл, придерживая карман рукой.

Когда закончили, Славик протянул тетрадь Хёгни.

– Распишись.

Хёгни посмотрел на тетрадь, взял карандаш и поставил в углу знак: короткий значок в три черты с крючком, такой же, как на его бляхе.

Я наклонился и посмотрел на бляху ещё раз.

Знак на ней был тот же, а вокруг шли буквы, и тут до меня дошло очевидное, о чём я за восемь дней ни разу не подумал.

Я не умею читать.

Ни вывеску, ни бумагу, ни договор, ни то, что писарь про нас записал на своей восковой доске. Говорить я научился за вечер. Читать не научусь, пока не сяду и не выучу. А сидеть и учить мне некогда: канава.

– Стас.

– Ну?

– Твой словарь. Буквы туда тоже пиши.

Семьсот четыре гвоздя ушли за двадцать минут.

У костра потом было слышно, как они их пересчитывают. Тридцать два бородатых мужика сидят у огня и по одному перекладывают гвозди из ладони в ладонь, и звук стоит такой, будто кто-то долго и медленно перебирает мелочь.

Стас сходил посмотреть и вернулся озадаченный.

– Тём, они их не в кучу складывают. Они их в ряд выкладывают на тряпку и смотрят.

– На что смотрят?

– Что одинаковые.

Я вспомнил дворфа с консервной банкой, который на второй день мерил скобой закатанный шов, и понял, что это одно и то же.

– Тём, – сказал Славик, закрывая тетрадь. – Ты понимаешь, что мы сегодня заплатили за работу тем, что у нас лежало в углу и мешало ходить?

– Понимаю.

– А ты понимаешь, что этот угол теперь стоит дороже станка?

Я посмотрел на него.

– Договаривай.

– Я весь вечер считал. – Славик поправил очки. – Гвоздь тут делает кузнец, двести штук в день, и все кривые. У нас на складе лежит примерно три с половиной тысячи одинаковых. Это семнадцать кузнечных дней. И это только гвозди. А ещё у нас есть шайбы, гайки, болты, саморезы, шурупы и заклёпки, и всё это тут делают руками поштучно.

– И что?

– И то, что богатыми нас сделает совсем другое. Нам нужна проволока и штамп.

К пяти вечера на трассе стало тихо.

Тихо стало не потому, что устали. Просто дошли до того места, где надо перекладывать отвал через ручей, и вся артель встала и полчаса это обсуждала, вся разом, все тридцать два, перекрикиваясь через канаву.

Смотреть на это было отдельное удовольствие, понятное всякому, кто хоть раз сдавал объект.

Потом они перестали орать, четверо ушли за досками к нашему забору, спросили жестами, можно ли, я разрешил, и через двадцать минут через ручей лёг настил, а отвал пошёл дальше.

Никто мне про это не доложил. Они просто решили и сделали.

Метраж за первый день Гера с молодым дворфом промерили вдвоём, шнуром и рейкой.

Сорок один метр. Из них восемь я не принял: стенка сыпалась, дно шло горбом. Показал, объяснил через Хёгни, велел переделать.

Переделали молча и без спора, и это тоже кое-что говорило про артель.

Тридцать три метра готовой канавы за полдня работы. Втроём мы бы сделали три.

Перед тем как всё это закончилось, я минут пять постоял один у верхнего колышка.

За неделю до этого у меня было пятеро своих, за которых я отвечал, и я знал про каждого, что он ел, где спит и сколько у него сигарет.

Теперь их стало тридцать восемь.

Я не знал ни одного имени из тридцати двух, кроме имени старшего. Не знал, кто из них женат, кто болеет, кто пришёл сюда потому, что дома плохо. Знал только, что если завтра у кого-то из них сорвётся кирка и он останется без глаза, разбираться будут со мной, и разбираться будут по здешним правилам, которых я тоже не знаю.

От этой мысли мне стало нехорошо в животе. Правда, я с утра ничего не ел, кроме двух ложек каши, так что списывать можно было на что угодно.

Наутро я велел Стасу записать всех тридцать двух поимённо. Он записывал два дня и половину имён записал неправильно, но это было лучше, чем ничего.

Перед сном я посчитал.

Три с половиной тысячи гвоздей. Двадцать за метр, двести пятьдесят метров – пять тысяч. Сегодняшние семьсот четыре сверху, потому что за первый день я платил по дневной.

Разница в две тысячи с лишним, и её у нас нет.

Артель уходит с объекта, когда ей перестают платить. Хёгни честный, но честный рядчик тем и честен, что уводит артель ровно в тот день, когда кончились деньги, и никого при этом не обманывает.

Считать я закончил на том, что у нас есть четыре дня.

У них на костре в тот вечер пели.

Пели негромко, вразнобой, вроде как сами для себя, и мотив был такой, что я минут десять не мог понять, что он мне напоминает. Потом понял: он не напоминал ничего. Просто мотив, которого на Земле нет и быть не могло.

Гера послушал и сказал, что похоже на застольную.

Саныч послушал и сказал, что похоже на строевую.

Стас записал на телефон восемнадцать секунд и потом слушал их весь остаток вечера, пока Славик не отобрал у него телефон и не напомнил про заряд.

Хёгни задержался у ворот, когда артель уже ушла к костру.

Он посмотрел на цех, на опору, где Гоша устраивался спать, потом на меня.

– Дозор снимают через два дня, – сказал он. – Бумага пришла.

– Хорошо.

– Хорошо, – согласился он. – Только ты понимаешь, что будет дальше?

– Дальше к нам поедут.

– Дальше к вам поедут все, – сказал Хёгни. – Я хожу через Три Бочки раз в десять дней. Туда и обратно, круглый год, двадцать лет.

– И?

Он поправил бляху на груди и повернулся к дороге.

– И про вас там уже говорят.