Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!
- -
- 100%
- +
Рама вышла два на три метра. По периметру швеллер полкой наружу, внутри две поперечины, снизу четыре укосины в траверсу под сорок пять градусов. Углы Рустам резал под ус и подгонял по месту, потому что рама на высоте двадцати метров переделке не подлежит.
Варил он с полным проваром, в два прохода, с разделкой. Нагрузка тут живая и с ударом: дракон не садится, он падает и тормозит лапами в последний метр.
– Славик.
– Ну?
– Электроды.
– Я знаю, сколько электродов, – сказал Славик. – Я как раз пишу.
Крепление к опоре сделали болтовое, через накладки, потому что варить к заводской конструкции чужой рукой я не хотел: опора стоит на бетоне сорок лет, и что там за металл, никто не знает.
Болты нашлись двенадцатые, восемь штук, с гайками и шайбами. Славик выдал их с таким лицом, будто отрывал от себя мясо, и вписал в тетрадь отдельной строкой.
Поднимали в четыре приёма.
Кран-балка у нас есть, но она внутри цеха, а опора стоит снаружи. Поэтому Славик снял с УАЗа лебёдку, Гера затащил на верхнюю траверсу монтажный блок, и раму тянули оттуда, с двумя оттяжками, чтобы не крутило.
На середине подъёма раму развернуло и она пошла углом на решётку опоры. Рустам поймал её оттяжкой, я отпустил лебёдку на два оборота, и мы пять минут стояли и дышали, пока она висела.
– Ещё раз так, и я слезаю, – сказал Гера сверху.
– Ты уже наверху.
– Тем более.
Гера лез наверх дважды и оба раза матерился всю дорогу.
К раме приварили лист. Второй нержавеющий, метр на два, по всему периметру сплошным швом с двух сторон.
– Он его оторвёт, – сказал Славик.
– Не оторвёт.
– Оторвёт.
– Славик, там сплошной шов по периметру. Он раму вырвет вместе с траверсой скорее.
– Вот этого я и боюсь, – сказал Славик.
Ещё мы навесили по краям рамы двенадцать полос нержавейки на цепочках, чтобы они болтались и звенели. Эти пусть отрывает, они дешёвые.
Цепочки пришлось гнуть самим, готовых не нашлось.
– Мы дракону делаем серёжки, Тём, – сказал Гера на восьмидесятом звене.
Спорить я не стал, потому что по сути он был прав.
Закончили к вечеру второго дня. Стас поднялся наверх последним, чтобы снять на телефон, и снял: снизу вверх на фоне вечернего неба стоит стальная опора с площадкой, и на площадке блестит лист.
– Красиво, – сказал Стас.
– Ты кому это снимаешь? – спросил Славик. – Ютуба тут нет.
– Себе.
Сели ждать.
Ждали у ворот, с чаем. Саныч испёк вторую партию хлеба, и хлеб на этот раз получился лучше: он подобрал воду и меньше держал в печи.
Дозорные дворфы тоже ждали. Они всю нашу возню с опорой смотрели два дня подряд и, судя по всему, поняли всё раньше нас: как только рама встала на место, седобородый посмотрел на неё, потом на нашу крышу, потом на скалу над долиной и кивнул сам себе.
Саныч, пока ждали, рассказал про приёмку.
– Слушай сюда. У нас на старом заводе в две тыщи шестом принимали цех. Приехала комиссия, а у нас над воротами голуби. Ну голуби и голуби, кто на них смотрит. А комиссия смотрит.
– И что?
– И сказали: устраните. Мы неделю их гоняли. Сетку вешали, крутилки ставили, кота притащили. Кот ушёл через день, обиделся.
– А потом?
– А потом дед Матвей сколотил им ящик под козырьком и насыпал зерна. Они туда переехали все. – Саныч затянулся. – Комиссия приехала, посмотрела, спросила, что это. Он говорит: голубятня, по проекту.
– И приняли?
– И приняли, – сказал Саныч. – Записали в акт: наличие птиц организовано.
Гера ржал так, что дозорные встали.
Гоша прилетел в начале двенадцатого.
Сначала он прошёл над двором низко, и все пригнулись. Потом развернулся, зашёл со стороны леса и сел на крышу цеха.
– Ну и вот, – сказал Славик.
– Подожди.
Он посидел на коньке минуты три. Потом заметил опору.
Полосы на цепочках качались и ловили свет от нашего костра, и с крыши это было видно куда лучше, чем с земли.
Гоша встал. Наклонил голову набок. Потом на другой.
Потом снялся и перелетел.
Он приземлился на раму всеми четырьмя, рама загудела, опора отозвалась низким звоном по всей длине, и все шестеро задрали головы.
Она держала.
Гоша потоптался, устраиваясь, оборвал две полосы с краю, одну попробовал на зуб и выплюнул, зацепил когтями лист, попробовал его подцепить, не смог и потерял к нему интерес.
Потом он лёг.
Лёг он, свесив голову и хвост с двух сторон, и через минуту оттуда донёсся звук, который я меньше всего ожидал услышать. Дракон храпел.
Наутро я поднялся и посмотрел, что стало с рамой.
Швы держали все. Одна укосина потянула накладку на пол-оборота болта, и я протянул. Лист был поцарапан когтями в двадцати местах и от этого блестел ещё лучше.
Полос на цепочках осталось девять из двенадцати.
Я спустился и сказал Славику, что три полосы за ночь – это норма расхода.
– У меня нет такой статьи, – сказал Славик.
– Заведи.
Он завёл.
Мы стояли и смотрели вверх.
Стас держал телефон в опущенной руке и не снимал. Он вообще ничего не делал минуты полторы, и для Стаса это была рекордная цифра.
– Тём, – сказал Гера.
– Что?
– Мы дракону построили балкон.
– Построили.
– Мы. Дракону. Балкон.
– Гера, я тебя слышу.
– Я просто хочу, чтобы ты понимал, – сказал Гера, – что мы сейчас сделали. Мы за два дня сварили дракону лежанку из швеллера. Мужики на старом заводе меня в жизни бы не поняли.
– Мужики на старом заводе сейчас пиво пьют и в телефон смотрят.
– И то верно.
Саныч разлил остатки чая и сказал, что это ничего, что у него сосед Гоша тоже спал на балконе, и ничего, живой.
Славик записал в тетрадь расход: швеллер, электроды, лист нержавейки, двенадцать полос, лебёдка. Строку он подписал одним словом: Гоше.
Потом посидел, подумал и приписал: актив.
– Ты чего? – спросил я.
– А что? – Славик поправил очки. – Дракон на участке. Сидит на нашей опоре, спит на нашем железе. Соседи видят.
– И?
– И теперь у нас есть дракон, – сказал Славик. – Пусть считают.
Спать легли во втором часу.
Гоша храпел на опоре, и слышно его было через стену бытовки: низкий звук с присвистом на выдохе, без единой паузы. Гера полночи ржал в подушку. Славик сказал, что теперь он понимает свою бывшую соседку.
Перед сном Саныч поймал меня у бытовки.
– Петрович.
– Ну.
– Ты понимаешь, что ты сделал дракона своим?
– Я сделал ему лежанку.
– Ты сделал его своим, – повторил Саныч. – Он теперь на твоей опоре спит. Соседи это увидят и скажут: у заводских дракон.
– Пусть говорят.
– Так говорить будут по-разному. Одни скажут: страшные люди, лучше не трогать. А другие скажут: это ихняя тварь, пусть за овец платят.
Я про овец уже думал.
– И что делать?
– А ничего. – Саныч бросил окурок и растёр сапогом. – Ты уже сделал. Теперь только не отказывайся от него,когда придут. Хуже нет, чем свою собаку чужой назвать.
Утром меня разбудил Стас.
Он тряс меня за плечо. Лицо у него было собранное, без всякого испуга, и от этого я проснулся сразу.
– Тём. Там на тракте.
Я вышел за ворота, как был.
Утро стояло серое, туман по реке лежал полосой, и по тракту со стороны гор шли дворфы.
Шли колонной, не спеша, с инструментом на плечах. Кирки, лопаты, короткие ломы. Двое вели пони, гружённых мешками. Впереди шёл незнакомый дворф в кожаной куртке с медной бляхой на груди.
Шли они спокойно и явно не первый час. Позади колонны на дороге стояла пыль, и в тумане она висела полосой.
Дозорные вышли им навстречу. Седобородый пошёл к тому, что с бляхой, и они заговорили, и по тому, как седобородый разводил руками и показывал то на цех, то на опору с драконом, я понял, что он докладывает.
Наши высыпали за ворота все.
– Тём, – сказал Гера. – Это к нам?
– Похоже.
– Их много.
Я считал их, пока они подходили.
Их было тридцать два.
________________
Лежанка большой сороке. Ну или летающей собаке. Смотря с какой стороны посмотреть!
А если не поставить лайк - он прилетит уже щупать ваш металл!
Глава 7
Колонна встала на тракте, не доходя до ворот шагов сорок.
Встала она сама, без команды. Люди, которые сами останавливаются на нужном расстоянии от чужих ворот, ходят по чужим воротам не первый год.
Их было тридцать два, и они были разные.
Молодые, с редкими бородами и красными от ветра щеками. Пожилые, с сединой в две трети бороды, у которых руки висели ниже, чем у остальных. Двое совсем сухих, жилистых, с обмотанными тряпками ладонями. Один толстый, единственный толстый дворф, которого я видел за неделю, и по тому, как он держал лопату, было ясно, что толстый он от пива, а не от лени.
Инструмент они несли на плече, каждый свой. Кирки короткие, с широким жалом. Лопаты с окованным деревянным полотном и железной кромкой по краю. Ломы в руку толщиной. Два пони везли мешки, скатки и большой котёл.
Никто из них не глазел. На цех они посмотрели один раз и вернулись к своим мешкам: очередной объект, куда их привели работать.
Старшего звали Хёгни Колесо.
Он подошёл к воротам первым, встал шагах в трёх и представился сам, без посредников. Медная бляха у него на груди была размером с ладонь, потёртая до блеска по краю, с чеканкой, которую я не разобрал.
– Я рядчик, – сказал он. – Ставлю артели на работу. Кто у вас старший?
Ростом он был как все, в плечах шире всех, и лет ему было столько, что борода уже поседела, а руки ещё нет. Куртка кожаная, потёртая на локтях и на груди, там, где висела бляха. За поясом короткий лом с загнутым концом, вместо оружия и вместо трости.
По-людски он говорил лучше писаря. Ударения гуляли меньше, слова шли живее, и было слышно, что говорит он на этом языке каждый день и по делу.
– Я, – сказал я.
Он посмотрел мне за спину.
За спиной у меня стояли пятеро в спецовках, вагончик, цех и опора с драконом. Гоша на опоре как раз проснулся, зевнул и переступил лапами, и вся колонна за спиной Хёгни это увидела.
Хёгни на дракона не оглянулся. Он смотрел на меня.
– Копать надо? – спросил он.
– Надо.
– Показывай.
Пока мы разговаривали, к воротам подошёл седобородый.
Он подошёл со стороны лагеря, встал рядом с Хёгни и что-то сказал. Хёгни выслушал не перебивая, кивнул и ответил одним словом.
Друг друга они явно не любили и явно были обязаны работать вместе. Без вражды, без тепла, коротко и по делу. Седобородый показал на цех, потом на нас, потом провёл рукой линию по земле и топнул. Хёгни снова кивнул.
Стас перевёл мне это шёпотом и, как выяснилось потом, почти правильно:
– Тём, он его предупреждает, чтобы за забор не заходили без спроса.
– А тот что?
– А тот ответил, что знает.
Трассу мы прошли всю, от верхнего колышка до нижнего.
Хёгни шёл молча, изредка приседал и брал землю в горсть. Один раз воткнул в грунт короткий лом, качнул и вытащил. Один раз пнул камень, посмотрел, как тот выворачивается, и что-то сказал своим.
За нами тянулись двое: сухой пожилой дворф с мотком верёвки в узлах и молодой с доской.
– Глина, – сказал Хёгни в конце. – С камнем. Плохо.
– Плохо.
– Сколько вглубь?
Я достал рулетку, вытянул ленту до метки и показал сначала вниз, потом вширь.
– Метр. Столько и столько.
– Метр, – повторил Хёгни. Взял у меня рулетку, вытянул ленту и отпустил, и лента щёлкнула обратно в корпус. – Сколько таких по длине?
– Двести пятьдесят.
Он развернулся и пошёл обратно, отсчитывая шаги вслух. Я шёл рядом и молчал, потому что понял: сейчас он считает, и мешать ему сейчас – потерять деньги.
На третьей сотне он остановился.
– Восемь дней, – сказал он. – Тридцать две кирки, восемь дней. Если камень не пойдёт стеной.
Я прикинул. Двести пятьдесят кубов, тридцать два дворфа, восемь дней. Выходит по кубу в день на брата. Для глины с камнем и для ручной лопаты цифра честная.
Втроём мы бы копали семьдесят.
На обратном пути Гоша решил, что пора завтракать.
Он поднялся с опоры тяжело, с тремя заходами, прошёл над трассой низко и ушёл в сторону холмов, и тень его накрыла колонну целиком.
Артель пригнулась. Не вся: пригнулись десятеро, остальные проводили его глазами и вернулись к мешкам.
Толстый сказал что-то короткое, и полколонны заржало.
– Что он сказал? – спросил я у Хёгни.
Хёгни подумал, подбирая слова.
– Сказал: у людей сторож.
Спорить я не стал.
Дальше начался торг, и первые пять минут я в нём проигрывал.
– Плата, – сказал Хёгни. – Двадцать две резани в день.
– Каждому?
– Каждому. Кормёжка ваша.
– Сколько это?
Он посмотрел на меня внимательно, и пауза после этого взгляда стала другой.
Лицом он не двинул и не сказал ни слова. Просто теперь он знал, что цен я не знаю, и знал, что я знаю, что он это понял. Славик потом сказал, что я в эту секунду подарил ему торг, и был прав.
– Марка, – сказал Хёгни. – Сто резаней. Подмастерье берёт двадцать две в день.
– У нас нет марок.
– Знаю.
– Откуда?
– Дозор доложил, – сказал он спокойно. – У вас нет марок, нет гривен и нет ничего чеканного. У вас железо и огонь.
Врать было бессмысленно, и я не стал.
– Чем берёшь?
– Железом.
Славик появился рядом мгновенно, будто стоял за углом. Он и стоял за углом.
– Тём. Не соглашайся на железо.
– Почему?
– Потому что железо у нас конечное, и он это знает лучше нас. Он сейчас назовёт вес, и мы отдадим ему половину склада за канаву.
Я повернулся к Хёгни.
– Какое железо?
– Полосу. Круг. Что дашь.
– Нет.
Он поднял бровь.
– Полосу и круг я не дам, – сказал я. – Это моё сырьё. Отдам работой.
– Какой работой?
– Любой. Ваш инструмент, ваши котлы, ваши ободья. Что привезёте, то починим.
Хёгни подумал.
– Мало, – сказал он. – Инструмент чинить будешь неделю. Работа идёт восемь дней. Они должны получить в руки.
И тут Славик сделал то, за что я потом весь вечер думал, что зря его столько лет считал занудой.
Он молча сходил в цех и принёс ящик гвоздей.
Ящик был обычный, картонный, промасленный снизу. На боку стояло: гвоздь строительный 3,5 на 100. Славик поставил его на землю, вскрыл и зачерпнул горсть.
Гвозди были машинные. Одинаковые до последней шляпки, гладкие, с насечкой под самой шляпкой, блестящие от масла.
Хёгни взял один.
Он держал его двумя пальцами и крутил, и торг на этом встал минуты на полторы. Молодой дворф с доской подошёл ближе. Сухой с верёвкой тоже.
Потом Хёгни поднял глаза.
– Сколько таких?
– Много, – сказал я раньше, чем Славик успел меня перебить.
Славик за спиной перестал дышать. Он потом объяснял, что дышать перестал сознательно, чтобы не сказать вслух точную цифру, и я в это верю.
– Сколько?
– Хватит.
Он положил гвоздь обратно в ящик, и я увидел, что положил он его аккуратно, шляпкой вверх.
– В Трёх Бочках, – сказал Хёгни, – кузнец за гвоздь берёт резань. И это гвоздь его работы.
– А это чья работа?
– Вот и я думаю, – сказал он. – Гвоздь у нас куёт кузнец. Один гвоздь, потом другой, и все разные. За день добрый кузнец кладёт две сотни, если ни на что не отвлекается. И это гвоздь кривой, с горбом, и он идёт в дерево не туда, куда бьёшь.
– А эти идут туда, куда бьёшь.
– Эти идут туда, куда бьёшь, – согласился он.
Мы посмотрели друг на друга.
– Резань за гвоздь, – сказал я.
– Резань за гвоздь, – повторил Хёгни. – Двадцать два гвоздя в день каждому.
Славик за моей спиной издал звук, будто ему наступили на ногу.
Считать сели там же, на ящиках у ворот.
Двадцать два гвоздя на брата дают семьсот четыре в день на всю артель. За восемь дней это пять с половиной тысяч с лишним.
– У нас сколько? – спросил я тихо.
Славик ответил не сразу, и по тому, как он не ответил сразу, я понял, что цифру он знает наизусть и она ему не нравится.
– Три ящика по двадцать килограммов и початый. Тысяча сто штук на ящик, плюс-минус. Итого около трёх с половиной тысяч.
– Не хватает.
– Не хватает на тысячу с лишним, – сказал Славик. – И это если отдать всё, включая тот, которым мы вагончик чинили.
Тут я и совершил ошибку дня.
Я согласился на повремённую оплату, потому что торопился закрыть разговор. Цифра уже прозвучала, и переигрывать при всех показалось мелким.
Договорились так: платим в конце каждого дня, гвоздями, по числу вышедших на работу. Хёгни сказал, что это по-честному, и он был прав. Для него.
Остались мелочи, и мелочи оказались тяжелее цены.
– Кормёжка ваша, – напомнил Хёгни.
– Наша.
– Два раза в день. Утром и в полдень. Вечером они варят сами.
– Крупа чья?
– Ваша.
– Крупы у нас на неделю, – сказал я. – На нас шестерых.
Хёгни подумал.
– Крупу дам я, – сказал он. – Из своих мешков. Сочтёмся гвоздями.
– Сколько?
– После посчитаем.
– Нет, – сказал я. – Сейчас посчитаем.
Он посмотрел на меня и остался доволен, чего за всё утро с ним ни разу не случилось.
Посчитали сейчас. Мешок крупы вышел в сорок гвоздей, и Славик записал это в тетрадь отдельной строкой, а потом ещё раз переспросил вес мешка и записал вес.
Ночевать артель встала на тракте, там же, где стоял дозор, только ниже по дороге и своим лагерем. Внутрь я их не звал, и они не просились.
Работа началась после обеда.
Обед был отдельным событием. Саныч варил на тридцать восемь ртов, и это было больше, чем он варил за всю жизнь, включая армию.
Он поставил два котла: наш заваренный и второй, который дворфы принесли с собой. Крупу взяли из их мешков, солонину из наших, воду из бочек. Гера чистил, Стас таскал, Славик стоял над плечом и считал порции.
Дворфы ели стоя, по очереди, из своих мисок, и было в этом что-то до боли знакомое: так стоит очередь в заводскую столовую в первую смену, когда до конца обеда одиннадцать минут.
Очередь выстроилась сама и с первого раза правильно: старшие вперёд, молодые в хвост.
Саныч черпал и приговаривал. Слов они не понимали, интонацию понимали полностью, и от этого очередь шла быстро и никто не лез.
Один из молодых, который три дня назад всадил болт в наши ворота, подошёл последним и постоял, глядя в котёл. Саныч посмотрел на него, потом на дно котла, потом молча наскрёб ему полторы порции.
Толстый принёс из своих мешков кусок сыра размером с кулак и положил Санычу на ящик. Ничего не сказал и ушёл.
– Слушай сюда, – сказал Саныч мне между заходами. – Ты им хлеба не давай.
– Почему?
– Потому что хлеб у нас на дикой закваске и его мало. Дай кашу и добавку. Добавка дороже хлеба.
Добавку они брали все.
Трассу разбили на захватки.
Двести пятьдесят метров разделили на тридцать два участка примерно по восемь метров, и каждому досталось своё. Считал Стас, отмерял Гера, колышки бил молодой дворф с доской, у которого, как выяснилось, доска была для записи: он вёл счёт участков углём.
Гера пошёл бригадиром. Бригадиром он ходил и на Земле, и слышно его с любого конца трассы.
Командовал он жестами и матом. Жесты работали. Мат тоже, судя по всему, работал, потому что дворфы на него не обижались и вообще, кажется, считали его частью технологии.
Через час канава пошла.
Звук у тридцати двух лопат оказался неожиданный. Я ждал шума, а вышел ритм: земля, отвал, шаг, земля. Тридцать две лопаты не попадали друг в друга, и от этого по всей трассе шла волна, туда и обратно.
Гера ходил вдоль и вмешивался.
– Э! Э-э-э! Куда отвал кидаешь? Ты его через час обратно в канаву ссыплешь. На ту сторону кидай. На ту!
Дворф смотрел на него снизу вверх и не понимал ни слова.
Гера взял у него лопату, откинул две порции куда надо, вернул её и ткнул пальцем. Дворф кивнул и дальше кидал правильно.
Через полчаса на ту сторону кидала вся трасса.
– Тём, – сказал Гера, вернувшись. – Они нормальные.
– В смысле?
– Ну в смысле работают. Я боялся, будут пальцы гнуть. А они пришли и копают.
На четвёртой захватке пошёл камень. Плитняк, слоями, и на нём лопата вставала намертво.
Двое ушли за ломами, вернулись, и дальше камень они выламывали пластами, подрубая снизу. Стас полчаса стоял и смотрел, потом сказал, что понял, почему у них кирки короткие.
Я тоже понял. Бить надо часто и вниз, и в узкой канаве длинной киркой не размахнёшься.
Тридцать два дворфа на двухстах пятидесяти метрах – это сплошная линия работы, и смотреть на неё было приятно так, что я поймал себя на том, что стою и любуюсь.
А потом Саныч встал рядом и всё испортил.
– Петрович.
– Ну.
– Ты им как платишь? За день или за метр?
– За день.
Саныч затянулся и ничего не сказал.
– Что?
– Ничего. – Он посмотрел на трассу. – Ты пойди глянь на дальний конец. Ногами сходи, отсюда не увидишь.
Я сходил.
На ближнем конце, где стоял Гера, копали в полную силу. На среднем – нормально. А на дальнем, за поворотом берега, где Геру не видно и не слышно, четверо копали в такой манере, какую я видел последний раз на Земле, когда подрядчик клал плитку по договору с почасовкой.
Филонить они не филонили. Работали так, чтобы хватило до вечера.
Я постоял, посмотрел и пошёл обратно.
– Ну? – спросил Саныч.
– Я дурак.
– Молодой ты, – сказал Саныч. – Дурак бы не пошёл смотреть.
Славик поймал меня на полпути к трассе.
– Я говорил.
– Ты не говорил.
– Я думал, – сказал Славик. – Это то же самое, только тише.
– Славик.
– Что? Я тебе скажу, как это называется. Это называется дневная ставка на земляных работах без нормы выработки. У нас за такое на старом заводе главного инженера сняли.
– Сняли за плитку.
– За плитку и за дневную ставку, – сказал Славик. – Плитка была следствием.
Хёгни я нашёл у верхнего колышка.
– Разговор.
– Говори.
– Плата за день не пойдёт. Плачу за метр.
Он отложил лом.
– Договорились по-другому.
– Договорились. И я договор не ломаю. – Я показал на трассу. – За сегодня заплачу как обещал, по двадцать два на брата, за полный день. А с завтра плачу за метр готовой канавы. Профиль метр на метр, дно чистое, стенка не сыплется. Принимаю сам.
– Сколько за метр?
Тут я не спешил.
Восемь дней, двести пятьдесят метров, семьсот четыре гвоздя в день – это выходило около двадцати двух гвоздей на метр. Столько платить я не собирался, потому что за метр они пойдут быстрее, чем за день, и восьми дней им не понадобится.
– Восемнадцать.
– Двадцать пять, – сказал Хёгни.
– Двадцать.
– Двадцать два.
– Двадцать, и я чиню весь ваш инструмент, пока вы тут стоите. Кирку, лопату, лом, что принесёте. Правлю, насаживаю, завариваю.
Хёгни помолчал.
– Заточка тоже?
– Заточка тоже.
– Двадцать, – сказал он и протянул руку.
Рука у него была короче моей и шире вдвое.
Он собрал артель у костра и объяснил новые условия сам.
Я стоял в стороне и не понимал ни слова, но всё понял по звукам. Сначала шёл голос Хёгни, без нажима и без пауз. Потом гул. Потом один голос из задних рядов, недовольный. Потом снова Хёгни, коротко. Потом смех, и гул кончился.
Стас подошёл сбоку.
– Тём, он им что сказал?
– Что теперь платят за метр.
– Нет, в конце. Там было что-то короткое, и все заржали.
Этого я так и не выяснил.
Зато выяснил другое: после разговора четверо на дальнем конце начали копать так же, как на ближнем. И к вечеру я понял, что восьми дней нам не понадобится.
Инструмент чинить начали в тот же вечер, потому что я обещал.
Хёгни принёс восемь кирок и три лопаты. Кирки были сбиты, две с треснувшими проушинами, у одной жало сработалось до половины. Черенки на лопатах болтались в насадке.
Рустам работал у ворот, при лампе, и вокруг стояло полтора десятка бород.
Треснувшие проушины он заварил, кирки насадил заново на распаренные клинья, жало наплавил и заточил на камне. С лопатами повозился дольше: у них полотно деревянное, окованное, и оковка на двух отошла по заклёпкам.
На заклёпках он и сорвался.
– Артём Сергеевич, – сказал Рустам, что означало, что дело плохо. – Заклёпки медные.
– И что?
– А то, что таких у нас нет. Есть стальные.
– Ставь стальные.
– Дерево лопнет через месяц. Сталь жёстче.
В итоге он поставил стальные, но с медными шайбами из обрезка трубки, и объяснил Хёгни жестами, что через месяц надо смотреть. Хёгни понял с первого раза и сказал, что смотреть будет.
К одиннадцати вечера весь инструмент артели стоял у ворот в ряд, наточенный.