Начальник 1. Или как мой завод попал в иной мир где нет людей?!
- -
- 100%
- +
Задача была одна: разметить трассу так, чтобы этот уклон выдержать.
Нивелира у нас не было. Лазерного уровня тоже: он остался в конторке на Земле, в ящике стола, вместе с зарядкой.
Зато у нас был шланг.
– Стас, тащи прозрачный, от бачка СОЖ. Метров десять.
Он принёс.
Гидроуровень – это шланг с водой. Вода в обоих концах встаёт на одной высоте, и это работает всегда, без батареек, без поверки и без электричества. Так размечали фундаменты, когда никакой электроники не было.
Мы залили воду, выгнали пузыри, и дальше пошло дело.
Гера стоял с одним концом у колышка, я со вторым уходил на десять метров вперёд, мы совмещали мениски, и Стас забивал колышек по отметке. Потом сдвигались, и снова. Двести пятьдесят метров таким шагом дают двадцать пять перестановок.
Заняло это три часа.
Работа выглядит глупо со стороны и требует терпения, как всякая разметка. Двое стоят на расстоянии и держат прозрачные концы шланга вертикально, третий ходит между ними и стучит молотком по колышку, пока верх колышка не сойдётся с водой.
Гера на пятнадцатой перестановке начал разговаривать со шлангом.
– Ну куда ты пошла. Куда. Стой.
– Гера.
– Она сама ходит!
– Она не ходит. Ты руку опускаешь.
– Я держу как влитой.
Я подошёл и посмотрел. Рука у него плыла сантиметра на три вниз каждые полминуты, и он этого не замечал. Пришлось воткнуть в землю рейку и примотать конец шланга к ней изолентой.
После этого дело пошло вдвое быстрее, и я подумал, что оснастка всегда окупается, даже если она из рейки и изоленты.
Один раз Гера, устав держать, поставил свой конец на камень и отпустил, и вся вода ушла на землю. Заливали заново. Один раз пузырь застрял в шланге и дал нам ошибку в четыре сантиметра, и это мы нашли только на седьмом колышке, когда трасса вдруг пошла вверх.
Славик сказал про пузырь всё, что он думает, а думал он много.
К вечеру трасса стояла в колышках.
Прежде чем считать, мы проверили.
Одна мерка у нас уже была. Яму под туалет мы три вечера рыли всем миром и три вечера спорили, где ей стоять. Только засекать никто не засекал, и для канавы такая мерка не годилась.
Считать по книжной норме я не хотел: книжная норма писана для другого грунта и для другого человека. Поэтому я поставил Геру на первый колышек, дал лопату и засёк двадцать минут.
Гера копал двадцать минут честно, зло и с матом. Грунт пошёл тяжёлый: сверху дёрн, дальше глина с камнем, и камень попадался с кулак.
Замерили выемку рулеткой. Метр восемьдесят в длину, шестьдесят в ширину, полметра в глубину.
– Полкуба с небольшим, – сказал Стас.
– За двадцать минут.
– Ага.
– Значит, за смену он вынет полтора, если не сдохнет. – Я посмотрел на Геру. Гера сидел на отвале и дышал. – А он сдохнет.
– Куб, – сказал Гера. – Куб я в день дам. Больше не проси.
Я прошёл её от начала до конца и посчитал.
Канава метр на метр, длина двести пятьдесят. Это двести пятьдесят кубов грунта. Грунт глинистый, с камнем.
Гера в день даёт куб с четвертью. Остальные меньше, потому что остальные слабее Геры.
Саныча в расчёт брать нельзя, ему пятьдесят семь. Славик мне нужен на генераторе. Рустам нужен в цеху, потому что цех и есть наш заработок.
Остаются трое, и это в лучшем случае три с половиной куба в день.
Семьдесят дней.
Я стоял над крайним колышком и понимал, что мы физически не успеваем до холодов. И это без обшивки лотка досками, а досок у нас вообще нет, и пилораму мы ещё не придумали.
Мужикам я сказал честно.
– Копать нам семьдесят дней. Втроём.
– А если вчетвером? – спросил Гера.
– Пятьдесят. Плюс лоток. Плюс колесо. Плюс вал.
Все молчали.
– Значит, будем нанимать, – сказал я.
– Кого? – спросил Славик.
Я показал подбородком за ворота. На тракте у костра сидели двенадцать дворфов, которые четвёртый день ничего не делали
Разговор с седобородым я затеял в тот же вечер и провалил.
Начал я правильно. Взял палку, расчистил ногой землю у ворот и нарисовал: река, канава вдоль берега, колесо на конце. Показал на канаву, потом на лопату, потом на своих мужиков и загнул три пальца. Потом показал на дворфов и развёл руками: мало нас, много вас.
Он понял. Я видел, что он понял всё до последней черты, потому что он присел на корточки и добавил к моему рисунку недостающее: отвод сверху, чтобы вода заходила в канаву, и щит на входе.
Он знал, как это делается. Возможно, лучше меня.
Потом он выпрямился, показал на своих, потом себе на грудь, потом рукой в сторону гор и сказал одно слово, которое я слышал от него уже раз пять за эти дни
Я показал на еду. Он покачал головой.
Я показал на цех, на сварку, на колесо у ворот. Он покачал головой ещё раз, и по лицу его было видно, что дело не в цене.
Стас сказал за спиной то, до чего я дошёл на полминуты позже:
– Тём, они на службе. Им нельзя.
Дозор есть дозор. Их поставили сюда стоять и смотреть, и копать канаву чужим людям в приказе не значилось. За такое старший по возвращении получит своё, а седобородый на дурака похож не был.
Он что-то сказал молодому. Молодой сбегал в лагерь и принёс кусок бересты и уголь.
Седобородый нарисовал на бересте гору, под горой ворота, у ворот человечков. Много человечков. Потом постучал пальцем по бересте и загнул три пальца: раз, два, три.
– Он говорит, за своими надо посылать, – сказал Стас. – И это три дня.
– Три дня туда или три дня всего?
Этого мы не выяснили ни в тот вечер, ни на следующий.
Со светильником вышло само собой.
Стас цеплялся к дворфам с той минуты, как их увидел. Он выучил у них десяток слов, показывал им телефон, а один раз просидел рядом с дозорными полчаса и вернулся с рисунком на листе А4: дворф нарисовал ему углём собственную руку, и Стас берёг этот лист как документ.
В тот вечер он подошёл ко мне.
– Тём. Я попросил светильник посмотреть.
– И?
– Дали. На час. Вон он смотрит.
Один из дозорных стоял у ворот и действительно смотрел, не отрываясь.
– А как ты попросил?
– Показал на него и на себя, потом руками так. – Стас изобразил, будто держит что-то в ладонях и подносит к глазам. – Потом показал час.
– Как ты ему час показал?
– Пальцем по солнцу. Он понял.
За пять дней мы выучили с десяток слов, зато научились договариваться руками почти обо всём. Про сложное я старался не думать: цену на пальцах не покажешь.
Мы положили штуку на верстак под лампу.
Это был камень. Плоский, серый, размером с ладонь, толщиной в палец, обточенный по краю. На одной стороне процарапан контур: замкнутая кривая, вытянутая петля с завитком внутри. Линия шла неровно, в одном месте её явно поправляли, и вокруг неё камень был закопчён.
Стас взял из инструменталки лупу.
– Тём, смотри. Она рваная.
Я посмотрел.
Линия действительно была рваная. Прочерчена от руки, где-то тоньше, где-то шире, с заусенцем на повороте. В одном месте её процарапали дважды и вторая царапина легла рядом с первой.
– Он же сказал, резчик учится сорок лет.
– Ага. – Стас положил лупу. – Тём, я такое на лазере за две секунды режу. И тысячу штук одинаковых.
Мы посидели молча.
– Стас.
– Ну?
– Никому.
– Понял.
Перед тем как отдать, Стас его срисовал.
Положил лист, обвёл камень по краю карандашом, а потом полчаса переносил линию по клеточкам, поглядывая в лупу. Вышло у него похоже, но кривее оригинала, и он сам это видел.
– Не получается.
– А ты чего хотел? У резчика сорок лет учёбы.
– Так я и не рукой хочу. – Стас положил карандаш. – Я хочу это в файл. Обвести, вычистить и отдать станку.
– А чем ты его в файл заведёшь?
Стас подумал и ничего не сказал.
Фотоаппарат у нас был один, в том же телефоне. Компьютер в цеху стоял, и на нём стояла программа, в которой Стас чертил каждый день три года подряд. Вопрос был в том, сколько всё это проработает на генераторе и что мы будем делать, когда сдохнет второй аккумулятор.
– Пиши в список, – сказал я. – Отдельным пунктом. Самым первым.
Он отнёс камень обратно через сорок минут, ровно как договаривались, и всю дорогу нёс его двумя руками.
А я остался у верстака и думал, что нам, кажется, очень сильно повезло, и что везение такого размера обычно чем-то заканчивается.
Хлеб Саныч поставил в тот же вечер.
Печки у нас не было, и он её сделал.
Взял двухсотлитровую бочку из-под масла, положил набок, вырезал болгаркой дверцу и вырез под трубу. Внутри обмазал глиной с песком в два пальца, глину брал с обрыва за забором и месил ногами в корыте, добавляя песок, пока она не перестала липнуть к рукам.
Потом развёл внутри малый огонь и держал его три часа, поднимая по чуть-чуть: если гнать сразу, обмазка идёт трещинами и осыпается.
Мужики ходили вокруг и мешали. Гера дважды предлагал ускорить процесс паяльной лампой. Саныч дважды объяснил, куда идти.
– Саныч, а долго?
– Хуяныч. Долго.
Пока печка стояла на прогреве, он завёл тесто на закваске, которую поставил ещё в первый день.
– Саныч, а закваска откуда? Муки же не было.
– С яблок, сынок. Дикие дрожжи везде живут. – Он не обернулся. – Тут их даже больше, воздух чистый.
К десяти вечера он вынул первую партию. Хлеб был серый, тяжёлый, с толстой коркой, и мы съели полторы буханки прямо горячими, обжигаясь и передавая друг другу.
Гера сказал, что это лучший хлеб в его жизни.
Славик сказал, что мука дрянь.
Оба были правы.
Мы сидели у ворот, костёр догорал, и первый раз за пять дней никто никуда не спешил.
Саныч рассказал, как у них в инструменталке лет двадцать назад собрали аппарат из медного змеевика от старого компрессора и гнали в обед, а начальник цеха про это знал и приходил проверять качество, чтобы, как он говорил, люди не потравились.
Гера рассказал, как он однажды съел спор на двенадцать беляшей и выиграл.
Рустам не рассказал ничего, но сидел с нами до конца, а это у него та же история.
Стас показывал дозорным телефон. Он крутил им видео с прошлого корпоратива, где Гера танцует, и дозорные смотрели на движущуюся картинку молча и очень серьёзно, а на самого Геру поглядывали с новым уважением.
Рустам чинил себе ботинок. Подошва у него отошла по носку, и он клеил её тем, что нашлось в цеху, а сверху прихватывал проволокой через просверленные дырки.
Саныч курил и молчал.
Я ел горячий хлеб и думал, что мы тут, похоже, надолго и что расклад у нас не худший из возможных.
Рустам отложил ботинок и поднял голову.
Он сделал это раньше всех и без причины: смотреть было не на что.
Потом наверху загремело.
Загремело так, будто по кровле цеха уронили что-то очень большое, и профнастил прогнулся сразу в двух местах.
Мы все подняли головы.
На крыше сидел дракон.
________________
Вот так вот и бывает. Сидишь, никого не трогаешь и тут БАЦ. Дракон.
Нравятся ли Вам такие вставки картинок? Буду рад обратной связи!
Глава 6
Он сидел на коньке, боком к нам, и профнастил под ним просел в двух местах.
Первое, что я подумал: кровля.
Ни дракон, ни господи, ни бежим. Кровля. Профнастил у нас лежит по деревянной обрешётке с шагом восемьдесят сантиметров, обрешётка по стропилам, и держит оно снег и одного человека, если он идёт по прогонам и не топчется.
На дракона оно рассчитано не было.
– Тём, – сказал Гера одними губами. – Он большой.
Отвечать я не стал.
– Он оч-чень большой.
– Гера, помолчи.
Огромным он казался только в первый день над полем. В длину метров восемь вместе с хвостом, в холке мне по грудь, если поставить на землю. Крылья сложены. Чешуя грязно-бурая, местами с зеленью, брюхо светлое. На левом крыле дыра в перепонке размером с ладонь, старая, заросшая по краю.
Он повернул к нам голову и посмотрел вниз.
Глаза у него были маленькие, янтарные, и в них не было ни ярости, ни ума, ни ужаса. В них было любопытство и жадность в равных долях. Такими глазами на тебя смотрит чужая собака, пока ты ешь на лавочке.
За воротами дворфы вели себя странно.
Они не бежали. Они встали, все двенадцать, лицом к цеху, и стояли неподвижно. Дозорный, который сидел со светильником, накрыл его полой куртки, и лагерь стал тёмным.
Никакой паники. Ни одного крика.
– Тём, – сказал Стас сбоку. – Они не боятся.
– Боятся. Просто знают, как надо.
Так стоят, когда мимо идёт чужая собака без поводка: не убегать, не смотреть в глаза, не блестеть.
Дальше он занялся делом.
Дело у него было простое: он ковырял когтем конёк. Подцеплял край листа, тянул, лист хрустел и отходил, и дракон наклонял голову и смотрел, что там под ним.
– Он нам крышу разбирает, – сказал Славик.
– Вижу.
– Тём, он нам крышу разбирает.
– Славик, я вижу.
Что делать, я не знал.
Стрелять было нечем, и стрелять я бы не стал. Пугать? Вопрос, чем пугают дракона и не станет ли хуже. Ждать? Он за час раскатает нам полкровли.
Рустам сходил в цех и вернулся с болгаркой.
– Ты чего? – спросил я.
– Звук.
Он поднял её над головой, выжал курок и дал длинную. Диск свистнул на холостых, звук пошёл резкий, металлический, и все шестеро зажмурились, кроме Рустама.
Дракон вздрогнул всем телом.
Испуга в этом не было. Вздрогнул он так, будто рядом уронили железо, и посмотрел на Рустама с новым интересом.
– Не помогло, – сказал Стас.
– Помогло, – сказал Рустам. – Он теперь на меня смотрит.
А потом он увидел нержавейку.
Лист нержавейки, миллиметр, метр на два, стоял у стены под навесом со вчерашнего дня: Рустам его вытащил под будущий заказ и не убрал. Луна выползла из-за облака, лист поймал свет и блеснул.
Дракон замер.
Он вытянул шею, наклонил голову набок, потом на другой бок, и стало окончательно понятно, кто у нас на крыше. На крыше у нас сидела сорока весом в полторы тонны.
Он сошёл с конька, спустился по скату на брюхе, сминая листы, спрыгнул во двор и приземлился в четырёх метрах от Славика.
Земля стукнула. Не дрогнула, не задрожала: именно стукнула, снизу в подошвы, как бьёт по ногам, когда рядом кладут плиту. Пыль и труха со двора встали стеной и пошли на нас, и я поймал ртом песок.
Славик не побежал. Он потом три дня объяснял, что не побежал сознательно, и мы соглашались.
Дракон дошёл до стены, взял лист зубами за угол, потянул на себя и уронил.
Лист загремел. Дракон отскочил и зашипел на него.
Потом подошёл снова, взял аккуратнее, поднял, зажал в передних лапах и оттолкнулся.
Взлетал он тяжело, с трёх заходов, обдав нас пылью и сеном со двора. Мы стояли и смотрели, как в темноту над полем уходит миллиметровый лист нержавеющей стали площадью два квадрата.
– Шестьсот десять килограммов было, – сказал Славик в темноту. – Стало пятьсот девяносто четыре.
Страшно стало через минуту после того, как он улетел.
Пока он сидел на крыше и ковырял конёк, я думал про кровлю, про саморезы и про то, где взять лист взамен. А когда он поднялся над забором и накрыл нас тенью, у меня отнялись ноги, и я стоял и ждал, пока они вернутся.
Гера сел на корточки прямо во дворе.
– Тём.
– Что.
– Он мне на голову дунул.
– Он крыльями махал.
– Всё равно, – сказал Гера. – Я такого не заказывал.
Стас крутил телефон в руках. Снять он ничего не успел, и это его расстроило сильнее, чем всё остальное.
Один Рустам стоял как стоял, с болгаркой в опущенной руке.
– Ты чего не испугался? – спросил его Стас.
– Испугался.
– А по тебе не видно.
– И хорошо, – сказал Рустам.
Имя ему дал Саныч.
Это случилось через минуту, когда все выдохнули и заговорили одновременно.
– Гоша это, – сказал Саныч.
– В смысле?
– В прямом. У меня сосед был, Гоша. Точно такой же: придёт, посидит, нагадит, унесёт что плохо лежит и уйдёт. И не обижается, главное.
– Саныч, это дракон.
– Хуяныч. Дракон. – Он затянулся. – А повадки Гошины.
Так и приклеилось. К обеду следующего дня его звали Гошей все, включая дозорных дворфов: Стас показал им на небо и сказал: Гоша. Они повторили, и вышло у них Гош-ша, с придыханием, будто это титул.
Остаток ночи Славик не спал.
Он ходил по двору с фонариком и составлял опись всего, что блестит. К утру у него был список: два листа нержавейки (остался один), бухта нержавеющей проволоки, ящик метизов, четыре хромированных вала под замену, зеркало от УАЗа, оцинкованные вёдра, кастрюли Саныча и алюминиевая стремянка.
– Тём, у нас блестит всё, – сказал он с порога. – Мы завод. У нас работа такая – блестеть.
– И что предлагаешь?
– Под навес и накрыть брезентом. Всё, что можно унести.
– Стремянку он не унесёт.
– Он лист унёс, – сказал Славик. – Двадцать килограммов. Стремянка у нас восемь.
Стремянку убрали.
Перед рассветом дозорный у ворот показал мне ещё кое-что.
Он показал на небо, потом на юг, в сторону холмов, потом сложил пальцы рогами и повёл рукой по воздуху. Потом развёл руками: улетело.
– Овцы, – сказал я.
Он не понял слова, но по лицу увидел, что я понял жест, и кивнул.
Я записал это в блокнот.
За холмами кто-то жил, и у этого кого-то кончались овцы.
Спать я лёг на два часа.
Утром я полез на крышу.
Полез с Рустамом, по приставной лестнице, со стороны глухой стены, где обрешётка целая. Дальше шли на четвереньках, по прогонам, потому что между прогонами лист теперь держал плохо.
Лестница у нас алюминиевая, трёхсекционная, и на четвереньках по кровле она осталась внизу. Верёвку Рустам перекинул через конёк и завязал на другой стороне за стойку антенны, которая теперь никакую антенну не держала.
Крыша была холодная и мокрая от росы. Профнастил под коленом играл и щёлкал.
Ущерб выглядел так.
Два листа сорваны с конькового узла и загнуты вверх. Одиннадцать саморезов вырваны с мясом, ещё десятка полтора вытянуты и болтаются. Профнастил промят между прогонами в четырёх местах: волна легла, и в этих местах теперь копится вода. Одна доска обрешётки треснула по сучку.
И течь. В цеху над сварочным постом уже капало, я слышал это снизу, пока лез.
Пока мы лазили, Стас внизу разговаривал с дозорными.
Он показал на крышу, потом на небо, потом изобразил руками крылья. Дозорный кивнул и показал на скалу над долиной, ту, со срезанной верхушкой.
Потом показал на солнце и обвёл рукой круг. Потом ещё раз. И ещё раз, много раз, пока не устал.
– Тём! – заорал Стас снизу. – Он тут давно живёт!
– Насколько давно?
– Он рукой машет. Долго.
Про то, что дракон в долине не новость, я подумал ещё вчера. Никто из них не удивился. Удивились только мы, и это лишний раз показывало, кто тут местный.
Рустам уже сидел на корточках у сорванного листа и щупал край.
– Как думаешь, за день?
– За два. – Он потрогал сорванный лист. – Саморезов таких у нас нет. Кровельных.
– А какие есть?
– Обычные. И заклёпки.
Обычный саморез в тонкий лист держит хуже кровельного: у кровельного шайба с резиновой прокладкой, и он не даёт воде идти по резьбе. Без прокладки каждая дырка становится маленьким краном.
Прокладки Гера вырезал из старой камеры от УАЗа.
Просечку под нужный диаметр он сточил из обрезка трубы за десять минут: заточил торец изнутри на конус, и она стала резать резину как надо. Дальше он сел на ящик у ворот, положил на пенёк деревяшку и полтора часа бил киянкой.
Двести штук. К концу он разговаривал с камерой.
– Ну куда ты. Стой. Ровно лежи.
– Гера.
– Она резиновая, Тём! Она живая!
Дозорные подошли посмотреть и простояли всю вторую сотню. Просечка их заинтересовала сильнее, чем дракон.
Ремонт делали втроём.
Промятые места вытягивали изнутри: подставляли снизу брусок и били через него киянкой, пока волна не вставала на место. Сорванные листы Рустам подтянул к коньку струбцинами и посадил на заклёпки с прокладками. Треснувшую доску сменили целиком, для чего пришлось снять и поставить обратно два листа.
Работали так: Рустам сверху на прогоне, я на лестнице подавал, Гера внутри цеха стоял на подмостях и держал брусок под вмятиной.
Стучать надо снизу и через дерево. Если бить сверху молотком, лист растянется и пойдёт хлопуном: он будет щёлкать от каждого перепада температуры и течь по краю крепежа.
Заклёпку в кровлю ставят с шайбой и через прокладку, и тянуть её надо до касания, без фанатизма. Перетянешь – прокладка выдавится, и та же дырка снова станет краном.
Одиннадцать сорванных точек, пятнадцать вытянутых, четыре вмятины и одна доска. К обеду мы прошли половину.
Обедали на крыше. Саныч подал наверх хлеб и чай в термосе, и я первый раз в жизни ел на кровле собственного цеха, глядя на чужие горы.
Дома за такую крышу с меня бы взяли объяснительную, а до этого приехали бы газовщики, пожарные и человек из управляющей компании. Тут не приехал никто. Тут вообще некому приезжать, и это до сих пор укладывалось в голове хуже всего.
К вечеру течь ушла. Крыша выглядела как крыша, по которой ходил дракон, но воду держала.
А потом мы сели и стали думать, что делать дальше, потому что он вернётся.
В этом никто не сомневался. Он нашёл место, где блестит, и с точки зрения Гоши мы были складом блестящего с подогревом.
– Убрать всё блестящее под крышу, – сказал Славик.
– Тогда он полезет под крышу.
– Прогнать.
– Чем?
Славик промолчал.
– Есть третий вариант, – сказал я. – Дать ему место получше.
Идея была такая.
Гоша садится на цех по двум причинам. Цех у нас самая высокая точка в округе после его скалы. И на цехе блестит. Значит, надо сделать точку, которая блестит сильнее, и поставить её подальше от кровли.
В дальнем углу участка у нас стояла опора ЛЭП. Решётчатая, стальная, двадцать два метра, с обрезанными проводами, которые теперь висели в траве и никуда не вели.
Она была выше цеха вдвое, стояла на бетоне и держала когда-то тонны провода и льда.
– Вешаем блестяшки туда, – сказал я.
Первый вариант мы собрали за час.
Нарезали из обрезков нержавейки полос, пробили дырки, навязали на проволоку и повесили гирлянду на верхнюю траверсу. На солнце оно засверкало так, что смотреть было больно.
Ночью я проснулся от звона.
Звон шёл от опоры: тонкий, дребезжащий, с паузами. Я вышел во двор в трусах и сапогах и увидел Гошу на верхней траверсе.
Сидел он неудобно. Лапы разъезжались по круглому уголку, хвост он свесил для равновесия, крылья держал полураскрытыми. Гирлянда качалась под ним и звенела.
Он подцепил её когтем, дёрнул, проволока лопнула, и половина полос посыпалась в траву. Вторую половину он собрал зубами.
Потом снялся, сделал круг и сел на крышу цеха.
Профнастил ответил долгим железным звуком, который я теперь узнаю из тысячи.
Утром я стоял на дворе, смотрел на две новые вмятины и признавал очевидное вслух, потому что делать вид, что я так и задумал, было бы хуже.
– Я не подумал, что он их оторвёт.
– Он их и оторвал, – сказал Гера.
– Спасибо, Гера.
– Всегда пожалуйста.
Ошибка была детская. Я сделал приманку. Делать надо было насест. Блеск сам по себе Гоше не нужен. Ему нужно место, где можно сесть и разобрать блестящее на части. Гирлянда качалась и сесть не давала. Крыша давала.
– Значит, так, – сказал я. – Делаем ему балкон.
– Кому? – спросил Славик.
– Гоше.
Славик сел на ступеньку и минуты две ничего не говорил.
Перед тем как варить, мы посчитали, сколько он весит.
Считать пришлось по следам. Гоша оставил нам четыре отпечатка на промятом профнастиле и два в глине у ворот, где он приземлялся за листом.
Стас замерил площадь отпечатка передней лапы: получилось около четырёхсот квадратных сантиметров. Глубина продавливания в глине два с половиной сантиметра, глина плотная.
– Тём, я так не считаю. Я в этом не шарю.
– А кто шарит?
Никто не шарил. Поэтому считали грубо и с запасом. Точных данных не было, и взять их было негде.
Взяли за образец то, что знали: корова весит около полутонны и оставляет след глубиной с ноготь. Дракон продавил в пять раз глубже на вчетверо большей площади.
Вышло тонны полторы. Может, две.
– Пиши три, – сказал я.
– Почему три?
– Потому что если я ошибусь в меньшую сторону, он у нас упадёт вместе с рамой. А если в большую, у нас будет просто тяжёлая рама.
Рустам кивнул. Это была первая цифра за неделю, которую он одобрил без разговоров.
Балкон делали два дня.
Из швеллера номер двенадцать, который лежал на складе под ту работу, что уже никогда не приедет.