Гальдур

— К-кто это сказал?! — Джон оглядывается, и в его голосе слышится паника.

— Должен... Питаться... — голос становится громче, и Хлоя чувствует, как воздух вокруг сгущается, становится тяжелым, вязким.

— Это не смешно...! — Джон пытается встать, но ноги не слушаются. Он падает на колени, и Хлоя видит, как его руки дрожат.

— Джон? — шепчет она, и голос ее срывается.

— Что происходит?

Она оглядывается, но комната та же. Та же облупившаяся краска на стенах, те же темные окна. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Плотным. Живым.

— Где мы? — спрашивает она, и голос ее звучит тонко, по-детски.

Джон не отвечает. Он стоит на коленях, уставившись в одну точку, и его лицо белее мела.

— Джон? Мне страшно... — Хлоя делает шаг к нему, протягивает руку.

— Ты слышишь?

Он поднимает глаза, и в его взгляде она видит отражение той же тьмы, что клубится у него за спиной.

— Что происходит?! — кричит она, и голос срывается на визг.

— Сделай что-нибудь!

Тень разрастается, заполняя комнату. Из нее рождается голос — близкий, почти интимный.

— Используй ее... Для своего удовольствия.

Хлоя замирает. Она смотрит на Джона, и в его глазах мелькает ужас.

— Что? Нет! — кричит он, и в его голосе слышится отвращение.

— Какого хера?!

Он поднимается на ноги, шатаясь.

— О чем ты вообще меня просишь? Я не буду этого делать!

Тьма пульсирует, и голос становится жестче.

— Тогда она будет страдать.

Хлоя чувствует, как что-то сжимает горло. Она хватается за шею, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходит. Легкие горят, в глазах темнеет.

— Джон... — выдыхает она, и это единственное слово стоит ей нечеловеческих усилий.

Он смотрит на нее, и она видит, как он борется с собой.

— Я не буду этого делать, Хлоя! — кричит он, но голос его ломается.

— ...Возьми ее.

Хлоя падает на колени. Воздух возвращается в легкие рывком, и она жадно глотает его, давясь и кашляя. А потом она чувствует, как тело перестает ей подчиняться. Руки двигаются сами, ноги поднимают ее с пола, и она идет к Джону, не в силах остановиться.

— Он причинит нам боль, Джон, — говорит она, и ее собственный голос кажется чужим, далеким.

— Мы должны его послушаться.

Она останавливается перед ним. Ее рука поднимается и ложится ему на грудь. Пальцы дрожат, но не слушаются.

Я не могу... Думать... Ясно. Я не могу так поступить с Хлоей...

— Все... в порядке, — шепчет она, и в ее глазах стоят слезы.

Тьма за их спиной пульсирует, и голос звучит почти удовлетворенно.

— ...Да.

Его рука поднимается. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Она ложится на ее бок, скользит выше, к груди, и Хлоя закрывает глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— НЕТ! — Джон отдергивает руку, отступает на шаг, и его лицо искажается отвращением.

— Это неправильно!

Тьма взрывается гневом.

— ...Жалкий.

Джон смотрит на Хлою, и в его глазах — боль.

— Прости, Хлоя, — говорит он, и голос его ломается.

— Но я не могу так поступить с тобой.

Хлоя открывает глаза. В ее взгляде — страх, но также и что-то еще. Что-то, похожее на надежду.

Тьма вокруг них сгущается, и голос гремит, сотрясая стены.

— ТОГДА ВЫ ОБА БУДЕТЕ СТРАДАТЬ!

Хлоя чувствует, как тело пронзает боль. Острая, невыносимая, будто каждая клетка горит заживо. Она падает на пол, скручиваясь, и крик разрывает ей горло.

— Джон! — кричит она, и голос ее срывается.

— Агх! Больно!

Она катается по полу, не в силах остановиться, и сквозь пелену слез видит, как он тянется к ней, но не может сделать и шага.

— Помоги мне, пожалуйста! — кричит она, и в голосе ее только животный ужас.

— Почему ты не хочешь мне помочь?! Агх!

А потом темнота поглощает ее.

* * *

— Доброе утро, дурачок!

Голос врывается в сознание, яркий и звонкий, и я открываю глаза. Эмили стоит надо мной, улыбаясь, и в ее руке — стакан воды.

— Давай, Джон, вставай. Мама тебя ждет.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где я. В комнате светло, солнце бьет в окно, и пылинки танцуют в его лучах.

— М-м-м-м.. — мычу я, приподнимаясь на локте.

— Джон...? — голос Эмили меняется, становится осторожным.

— Агх...! Что? — Я сажусь, и голова взрывается болью.

— Ты жив, это хорошо, — она смеется, но в смехе слышится облегчение.

— А то я уже собиралась смотреть на YouTube видео, как делать искусственное дыхание!

Она протягивает мне стакан, и я беру его дрожащими руками.

— Ладно, пора вставать, мама ждет тебя на кухне, — говорит она, и в ее голосе слышится нетерпение.

— Ладно, спасибо, что разбудила меня... — бормочу я, делая глоток.

Она выходит, и я остаюсь один.

Моя голова... раскалывается.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, что было ночью. Обрывки. Тьма. Голос. Хлоя, кричащая от боли.

Сон. Это был просто сон.

Я открываю глаза и смотрю на дверь, в которую только что вышла Эмили. Утренний свет обрисовывает ее фигуру, и я замечаю, как изменилось ее тело за те годы, что я ее не видел. Тонкая талия, округлые бедра...

Должен сказать, что тело Эмили сильно изменилось с тех пор, как я видел ее в последний раз.

— Скоро это тело будет твоим.

Голос возникает из ниоткуда — гулкий, низкий, он врезается в сознание, и я подскакиваю на кровати.

— КАКОГО ХРЕНА?! — кричу я, оглядываясь.

В комнате никого. Только пыль в солнечных лучах и моя перекошенная физиономия в зеркале на стене.

— А? — Эмили заглядывает в дверь, и на ее лице недоумение. — Что случилось?

— Ничего... — я провожу рукой по лицу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я просто увидел кое-что...

Она смотрит на меня с тревогой, но не спрашивает.

— Поторопись, мама ждет тебя, и мне тоже нужна ее помощь, — говорит она и исчезает в коридоре.

Я натягиваю джинсы, футболку, пытаясь унять дрожь в руках.

— Ты куда-то собралась? — спрашиваю я, выходя в коридор.

Эмили уже стоит у лестницы, в руке — сумка, и она нервно теребит лямку.

— Я подаю документы в университет, — говорит она, и в голосе ее слышится напряжение.

— А поскольку у меня нет водительских прав, мне нужно, чтобы мама довезла меня до автобусной остановки.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — просьба.

— Так что, пожалуйста, поторопись, потому что она никуда не поедет, пока не поговорит с тобой.

Я киваю, спускаясь по лестнице.

— Не поздновато ли подавать документы в университет? — спрашиваю я.

— Поздновато, но мама знает декана, — пожимает она плечами.

— Если я произведу хорошее впечатление, они рассмотрят возможность позднего зачисления.

Мы выходим на крыльцо, и я щурюсь от яркого солнца.

— Если только ты не мечтаешь стать рейнджером в лесу, — усмехаюсь я.

— Ой, заткнись лучше, ха-ха! — она толкает меня в плечо, и в этом жесте — столько привычной, родной непринужденности, что я чувствую укол тепла.

— К твоему сведению, я хочу специализироваться на фотографии.

— О, серьезно? — я поднимаю бровь.

— Думаю, я понимаю основы композиции, но мне бы хотелось узнать об этом побольше, — она улыбается, и в этой улыбке надежда, которую я не хочу разрушать.

А потом боль возвращается.

Она возникает из ниоткуда, острая, как игла, вонзенная между глаз. Я хватаюсь за перила, и мир перед глазами плывет.

— Агх...! Черт побери! — вырывается у меня.

— Джон? — Эмили смотрит на меня с тревогой.

— Я пойду. Не забудь, что мама хочет с тобой поговорить.

— Да, да... — выдыхаю я, пытаясь унять пульсацию в висках.

Она уже поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку.

— Эй, Эм...

Она оборачивается.

— Что ты видела из окна прошлой ночью?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — недоумение.

— Что ты имеешь в виду...?

— Ты сказала, что там кто-то был и хотел войти... — говорю я, и голос мой звучит хрипло.

Она молчит несколько секунд, и я вижу, как она пытается вспомнить.

— Эм-м-м.. — она качает головой.

— Я спала всю ночь...

Я что... схожу с ума?

— Джон? — она смотрит на меня, и в ее глазах беспокойство.

— Да, прости... — я отпускаю ее руку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не бери в голову. Думаю, мне просто приснился очень яркий сон.

Она кивает, но в ее взгляде остается тревога.

— Ладно... Иди лучше завтракай. — она направляется к машине.

— И не веди себя так странно, пожалуйста.

Эмили уходит, а я накидываю на себя одежду и направляюсь на кухню.

Боже, да на ней же почти ничего нет. Я не могу отвести от нее взгляд...

Я трясу головой, отгоняя наваждение.

* * *

На кухне пахнет беконом и свежим кофе. Моника стоит у плиты, и когда я вхожу, она оборачивается с улыбкой.

— Так, так... Смотрите, кто наконец-то проснулся!

— Я и не знал, что у меня есть расписание, — усмехаюсь я, садясь за стол.

— Голоден? — спрашивает она, и в ее голосе слышится забота, от которой становится тепло.

— Умираю с голоду.

— Хорошо, потому что я приготовила много еды.

Она ставит передо мной тарелку, и я смотрю на аппетитную горку яичницы с беконом, свежие овощи, тосты.

— И еще, насчет вчерашнего... — она садится напротив, и в ее голосе появляется что-то виноватое.

— Я рада, что вы оба в безопасности и что ты не позволил ничему случиться с Эмили. Просто...

Она замолкает, подбирая слова.

— После твоего отца... — голос ее дрожит.

— Я просто не могу потерять кого-то еще. Ты понимаешь?

Я киваю, но она продолжает, будто боясь, что я не пойму.

— Я стала немного чувствительнее, чем раньше. — Она опускает глаза.

— Прости меня за вчерашнее.

Она поднимает взгляд, и в ее глазах — боль, которую она носит в себе так долго.

— Ты же простишь меня, милый?

Я смотрю на нее. Она сидит напротив, усталая, но улыбающаяся. Ее волосы убраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она готовит мне завтрак, просит прощения, и в ее голосе — столько материнской заботы, что я чувствую, как внутри закипает что-то темное, непрошенное.

Я хочу простить ее, но в то же время хочу высказать свое мнение.

Она улыбается, и я вижу, как в уголках ее глаз собрались морщинки — новые, которых я раньше не замечал.

Она улыбается, готовит мне завтрак, а я ничего не могу придумать...

Я сжимаю вилку, чувствуя, как пальцы немеют.

...Как будто я собираюсь сорваться на нее.

Я делаю глубокий вдох.

Остынь, псих.

— Я понимаю, Моника. Я бы сделал то же самое.

Ее лицо озаряется улыбкой. Она встает, подходит ко мне и обнимает, прижимая к груди.

— Иди сюда, дорогой. Обними старушку.

Я утыкаюсь лицом в ее плечо, и запах ее духов — сладкая ваниль, ударяет в голову.

Она такая нежная... А ее запах... Невероятно сладкий.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тело расслабляется.

Если бы я мог попроб...

Я отстраняюсь, и только тогда понимаю, что головная боль, мучившая меня с утра, исчезла.

— Спасибо за помощь, дорогой, — говорит Моника, садясь на свое место.

— Хорошо, когда в доме снова есть мужчина.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент сверху раздается крик.

— МАМА! Ты видела мои босоножки?!

Я вздрагиваю. Моника закатывает глаза.

— Клянусь, однажды... — бормочет она, поднимаясь.

— Джон, не мог бы ты оказать мне услугу и разбудить Хлою, пока я буду искать ее босоножки?

— Можно я сначала поем? — спрашиваю я, кивая на тарелку.

Она смотрит на меня. Взгляд тяжелый, требовательный.

— Ладно, ладно... — я встаю, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Успокойся, уже иду, Моника.

Я уже направляюсь к выходу, когда что-то во мне щелкает. Я оборачиваюсь.

— Я не собираюсь ходить по тонкому льду, пока нахожусь здесь, — говорю я, и голос мой звучит резче, чем я планировал.

— Я приехал, чтобы помочь, а не для того, чтобы на меня орали!

Ее лицо меняется. Глаза сужаются, и в них загорается знакомый огонь.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — голос ее взлетает, и я вижу ту самую Монику, перед которой трепетали советники директоров.

— НЕ ПОВЫШАЙ НА МЕНЯ ГОЛОС, ПАРЕНЬ!

Я чувствую, как внутри поднимается что-то темное. Горячее. Неудержимое.

— Да... Прими... Свой гнев... — шепчет голос на грани слышимости.

Это несправедливо, — думаю я.

— Что мне угрожают после того, как я приехал сюда, чтобы помочь им.

— Эй...?! — Моника смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то, похожее на испуг.

— Ты вообще меня слушаешь?!

Подожди... Что происходит?

— Я сказала, ты все понял, Джон? — спрашивает она, и в голосе ее уже нет прежней уверенности.

— Эм... — я моргаю, пытаясь собраться с мыслями.

— Да. Я понимаю. Прости, я слишком бурно отреагировал.

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в кухню влетает Эмили.

— МАМА! Ты не знаешь, где мои босоножки? Я не могу их найти!

Моника замирает. Смотрит на меня, потом на Эмили.

— А? О...

Она проводит рукой по лицу, и я вижу, как ее плечи опускаются.

— Джон, прости, — говорит она, и в голосе ее искреннее сожаление.

— Я не знаю, что на меня нашло...

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — усталость, которую я знаю слишком хорошо.

— Можешь разбудить Хлою, пока я помогаю Эмили?

— Конечно... — говорю я, чувствуя, как гнев уходит, оставляя после себя пустоту.

Я выхожу в коридор и останавливаюсь.

Почему я так накричал на нее...? Что со мной...

Я поднимаюсь по лестнице. Мои ноги движутся сами, а мысли путаются, накладываясь друг на друга. Я останавливаюсь перед дверью Хлои, поднимаю руку, чтобы постучать, и замираю.

Последние несколько дней ты с ней не особо то и ладил...

Я сжимаю кулак.

Не, к черту все это — буду настороже. Она наверняка опять там голая...

— Хлоя! — кричу я, стуча в дверь.

— Моника сказала мне разбудить тебя к завтраку!

Тишина.

— Хлоя? — я стучу громче.

— Ты меня слышишь? Э-эй?

Из-за двери доносится слабый стон.

— Угх... Моя голова...

— ХЛОЯ! — я толкаю дверь, и она подается.

Она лежит на кровати, скрутившись в неестественной позе, и лицо ее бледнее простыни.

— Да слышу я тебя! — кричит она, не открывая глаз.

— Прекрати уже орать! Спущусь через несколько минут!

Я стою в дверях, глядя на нее. Вчерашняя злость кажется теперь такой далекой, ненастоящей.

Угх, блядь, — думает она, и я слышу ее мысли так ясно, будто она говорит вслух.

— Меня будто бейсбольной битой ударили.

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

— Хлоя сказала, что скоро спустится, — докладываю я, садясь за стол.

Моника ставит передо мной тарелку.

— Не думаю, что она достаточно ценит тебя... — вздыхает она.

— Пожалуйста, садись, милый.

— Спасибо, — я беру вилку.

— Эта еда намного лучше, чем хреновая еда в кампусе.

— Следи за языком, — она садится напротив, но в голосе ее нет прежней строгости.

Мы едим в тишине, и эта тишина кажется почти целительной.

— Сегодня мне нужно посетить несколько магазинов, — говорит Моника, отставляя чашку.

— И мне бы пригодились твои мускулы...

Я поднимаю голову.

— Я не против ручного труда, Моника, — говорю я осторожно.

— Но не заставляй меня ходить с тобой по магазинам...

Она усмехается, и в этой усмешке — столько материнского лукавства, что я понимаю: выбора у меня нет.

— Мне нужны твои мускулы, милый, — говорит она.

— В зависимости от того, что я куплю, мне понадобится твоя помощь, чтобы донести это до машины.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — обещание, которое не сулит ничего хорошего.

— Поверь мне, мы вернемся раньше, чем ты успеешь это осознать...

— Почему мне кажется, что это одна из тех ситуаций, когда у меня нет выбора...? — вздыхаю я.

— Потому что у тебя его и нет, — улыбается она.

В этот момент на лестнице раздаются тяжелые шаги. Хлоя спускается, держась за перила, и ее лицо все еще бледное.

— Боже мой... — Моника всплескивает руками.

— Нас осчастливила своим присутствием Хлоя! Присоединяйся к нам, милая.

— Мама, пожалуйста, не так громко... — Хлоя морщится, прижимая ладонь ко лбу.

Моника принюхивается, и ее лицо темнеет.

— Ты что, опять напилась...?!

— Нет... — вяло отмахивается Хлоя.

— Я чувствую запах отсюда.

Хлоя опускается на стул, и я вижу, как дрожат ее руки.

— И? — бросает она, и в ее голосе слышится вызов. — Мне уже не шестнадцать, мама.

Она поднимает глаза, и в них не та же злость, что и вчера, но под ними — что-то другое. Боль. Страх.

— И еще, я никогда не видела, чтобы ты отказывалась от бокала вина...

Моника смотрит на нее. Долго. Пристально.

— Правда? — голос ее становится тихим, и это страшнее любого крика.

— Значит, ты уже взрослая, да?

Она встает из-за стола, и я чувствую, как воздух в комнате сгущается.

— Тогда у тебя есть неделя, чтобы найти работу!

Хлоя открывает рот, но Моника не дает ей сказать ни слова.

— А если не сможешь этого сделать, то можешь искать себе другое место жительства.

Она наклоняется к Хлое, и в ее голосе — сталь, которую я знаю слишком хорошо.

— Я понятно объясняю, мисс мне-уже-не-шестнадцать?

Хлоя сжимает край стола, и ее пальцы белеют.

— Мама, ты не можешь так поступить... — голос ее дрожит.

— Это несправедливо...

— Жизнь несправедлива, милая, — голос Моники звучит ровно, но в нем нет жестокости. Только усталость.

— И, если бы ты действительно была взрослой, ты бы это знала.

Я смотрю на Хлою. Ее лицо бледно, под глазами темные круги, и в этот момент она кажется не старшей сестрой, которая пытается меня унизить, а просто испуганной девушкой, которая потеряла отца и не знает, как жить дальше.

— Хлоя уже ищет работу, — говорю я.

Моника поворачивается ко мне.

— Правда?

— Да, — киваю я, чувствуя на себе взгляд Хлои.

— Она сказала мне об этом только вчера. Правда, Хлоя?

Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает удивление, смешанное с облегчением.

— Эм... Да.

— Но это может занять некоторое время, — добавляю я.

— Я не думаю, что она сможет найти ее за неделю...

Моника смотрит на Хлою, потом на меня. Ее лицо смягчается.

— Хм. Может, ты и прав...

— Ты хуже всех! — шипит Хлоя, но в ее голосе нет злости.

По крайней мере, здесь никогда не бывает скучно.

Я тянусь к тосту, и в этот момент Моника смотрит на меня.

— Джон?

Я поднимаю глаза, и воздух вокруг нее начинает дрожать. Или мне только кажется?

— Ты хочешь войти в меня? — голос приходит из ниоткуда, и я вижу, как губы Моники шевелятся, но слова не совпадают с движением.

— Что... — начинаю я.

Боль взрывается в голове. Острая, невыносимая.

— Агх...! Моя голова!

Я хватаюсь за край стола, чувствуя, как мир плывет перед глазами.

— Джон? — голос Моники доносится издалека.

— Я.. — выдыхаю я, поднимаясь.

— Сейчас вернусь...

Я выхожу из кухни, не видя дороги. Ноги несут меня в ванную, и я закрываю за собой дверь, прислоняясь к стене.

Я схожу с ума.

Сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как пот стекает по спине.

Нет, в прошедшем времени. Я уже сошел с ума...

— Джон? — голос Моники за дверью.

— Можно войти? Я волнуюсь за тебя.

Я делаю глубокий вдох.

— Не стоит, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я в порядке — мне... что-то попало в глаз.

Я слышу, как она вздыхает.

— Дай мне минутку, — добавляю я.

— А потом мы поедем по магазинам, хорошо?

— Как скажешь... — голос ее звучит встревоженно, но она уходит.

* * *

Мы высаживаем Эмили на автобусной остановке. Она машет нам рукой, и я вижу, как ее фигура становится все меньше в зеркале заднего вида.

Мы едем в тишине. Моника ведет машину, и я смотрю на мелькающие за окном деревья.

— Скажи честно, — говорю я наконец.

— Речь ведь не шла о моих мускулах. Так почему же я здесь?

Она молчит несколько секунд.

— Я.. — она сжимает руль, и я вижу, как напряжены ее пальцы.

— Подумала, что было бы неплохо наверстать упущенное. Я скучала по тебе.

Я смотрю на нее. На ее профиль, на морщинки в уголках глаз, на пряди волос, выбившиеся из прически.

— Я тоже по тебе скучал, Моника.

Мы паркуемся у торгового центра, и я выхожу из машины, щурясь от яркого солнца.

— Ну, как тебе новая работа? — спрашиваю я, когда мы идем ко входу.

— Начальная зарплата «просто хорошая», — усмехается она.

— Но с моим опытом я уверена, что смогу занять руководящую должность в течение нескольких месяцев.

— Ха, — я улыбаюсь.

— Они не знают еще, кого наняли!

Она смеется, и в этом смехе я слышу ту Монику, которую помню — сильную, уверенную, несгибаемую.

— Могу я тебя кое о чем спросить? — говорю я, когда мы входим в холл.

Она смотрит на меня, и я вижу, как ее лицо меняется.

— Ты хочешь знать, что случилось с нашей компанией?

— Если это не подходящее время... — начинаю я, но она качает головой.

— Нет, все в порядке.

Мы садимся на скамейку у фонтана. Вода журчит, и брызги долетают до лица, освежая.

— Правда в том, что я до сих пор сама не уверена, — говорит Моника, и в голосе ее появляется что-то тяжелое.

— В один прекрасный день мы показывали рекордную прибыль за квартал, а на следующий твой отец продает большую часть своих акций, контрольный пакет в компании.

Она смотрит на воду, и я вижу, как дрожат ее руки.

— Я слишком поздно узнала, что все деньги были отданы на благотворительность.

— Почему он так поступил? — спрашиваю я.

— В этом нет никакого смысла...

— У нас не было времени выяснить это, — голос ее становится тише.

— Торговая комиссия угрожала расследованием, когда твоего отца... нашли.

Она замолкает, и я вижу, как она сглатывает.

— Патологоанатомы не обнаружили в его организме токсинов и заявили, что он умер по естественным причинам...

Она поднимает глаза, и в них — гнев, который она носила в себе слишком долго.

— ...В это я отказываюсь верить. Он был в лучшей форме, чем люди вдвое моложе его.

— ...Я тоже так думаю, — говорю я.

— Что касается компании... — она снова смотрит на воду.

— Как только твой отец продал контрольный пакет акций, меня исключили из совета директоров. Незамедлительно.

Она усмехается, но в усмешке этой нет веселья.

— После этого совет директоров начал «фазу реструктуризации», и моя должность была сокращена. Я покинула свой пост в течение недели.

— Как они могут просто вышвырнуть тебя? — вырывается у меня.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — спокойствие, которое страшнее слез.

— Потому что это просто бизнес, дорогой.

— Это кажется неправильным...

— Они всегда так говорят — «Это просто бизнес», голос ее становится жестче.

— Всегда есть кто-то, кто хочет получить больше денег или власти.

Она сжимает руки, и я вижу, как побелели костяшки.

— И когда они берут твое детище... И продают ее за немного больше денег и немного больше власти — у них все еще хватает наглости посмотреть тебе в глаза, пожать руку и сказать: «Это бизнес».