История террора 1792-1794 гг. Том четвертый

Он начинает свою речь фразой, исполненной нелепой торжественности: «Моя голова всегда была посвящена свободе моей страны; она падет прежде, чем мэр Парижа перестанет выполнять свой долг». Он с самодовольством перечисляет все усилия, которые он приложил для восстановления порядка. Он пытается провести различие между Генеральным советом и Наблюдательным комитетом, которому одному следует приписать последние ордера на арест, так справедливо встревожившие Национальное собрание. Он заявляет, подобно Ролану перед ним, что он бессилен, что у него нет власти; он с горечью признается, что всегда узнает последним о происходящем. Его речь заканчивается фразой, в которой полностью раскрывается этот персонаж, у которого двуличность не исключала глупости: «Все, чего я желаю, — это быть предупрежденным до того, как преступления начнутся; ибо когда они начаты, уже не знаешь, где разместить общественные силы, не знаешь, какое употребление из них сделать, какой язык держать, какие средства применить, и преступление совершается».

Председатель, храбрый Дюбайе, отпускает Петиона и депутацию Коммуны следующими словами: «Собрание, которое уничтожило деспотизм и все еще противостоит тиранам Европы, сумеет встретить кинжалы нескольких злодеев!»

Генеральный совет был предупрежден — и декретами, принятыми один за другим против его комиссаров, и тем приемом, который только что получила депутация в Собрании. Он понял, что настало время окончательно отделить свое дело от дела своего Наблюдательного комитета.

На следующий день после того, как председатель Национального собрания так сурово наставил мэра и сопровождавших его муниципальных чиновников, Генеральный совет на чрезвычайном заседании под председательством самого Петиона вызывает к своей трибуне Паниса, того самого, который позволил себе такое странное злоупотребление властью, введя по своему усмотрению в Наблюдательный комитет членов, не принадлежавших ни к новому, ни к старому муниципалитету. Панис пытается противостоять буре. Он заявляет, что готов представить полное оправдание комитета и доказать, что он и его коллеги никогда не переставали руководствоваться чистейшим патриотизмом.

Петион отвечает ему. Но, верный своей привычке ублажать все партии и менять язык в зависимости от аудитории, он далеко не так откровенен, как накануне перед Национальным собранием. Он готов все незаконные действия, приписываемые Комитету, объяснить непреодолимой необходимостью. Он осмеливается лишь выразить сожаление, что Панис и его коллеги взяли Марата в соратники. Это был первый раз, когда с этим именем, до того всегда рукоплескаемым в этом зале, связались слова порицания. Поэтому Петион делает паузу, чтобы посмотреть, как будут приняты его слова.

Ни ропота, ни протеста не слышно. Ободренный, Петион добавляет: «Этот Марат — безумный меланхолик или величайший враг свободы».

Реакция, происходившая в массе парижского населения и даже в обычной аудитории, заполнявшей зал заседаний Коммуны, была уже настолько заметна, что эти слова были встречены бурными аплодисментами.

Петион, все более ободряемый, считает себя поэтому вправе несколько обобщить свои упреки и выступить против эфемерного торжества этих так называемых патриотов, которые, не неся никакой ответственности, постоянно волнуют народ и поддерживают его недоверие. «В каком ужасном состоянии оказался бы Париж, — добавил он, — если бы богатые люди бежали из его стен, если бы Национальный Конвент, опасаясь оставаться здесь, увлек за собой в другой город и исполнительный совет, и все бюро, изменив таким образом центр всех дел и всех лиц, чье содействие питает этот огромный город?» Панис не счел нужным опровергать эти последние соображения, но предпринимает последнее усилие, чтобы защитить своего друга. «Марат — необыкновенный человек, — говорит он, — стоящий вне общих правил; он не спит, он постоянно занят общественным делом; его опыт, его обширные познания позволили ему предсказать все, что случилось. С пылкой душой, живым воображением, всегда устремленным к одной цели, удивительно ли, что он говорит необыкновенные вещи? Но он был бы первым, кто прикрыл бы своим телом самого преступного аристократа. Он призывал к самым страшным мерам, но это было для того, чтобы устрашить злодеев, чтобы спасительный страх отвратил их от их ужасных замыслов... Впрочем, в недрах Наблюдательного комитета Марат никогда не имел особого влияния, его мнение никогда не брало верх над мнением какого-либо другого патриота». Совет прерывает эту дискуссию и спешит принять два постановления, подготовленных заранее и с помощью которых он надеется ввести в заблуждение и Законодательное собрание, которому осталось жить всего несколько дней, и Конвент, который должен прийти ему на смену.

Первым из этих постановлений он объявляет, что: «Те из присоединенных членов Наблюдательного комитета, которые не были назначены своей секцией, не могут своей подписью скреплять никакие акты государственной власти, исходящие от этого комитета».

Вторым: «Он сам признает, что для общественного блага необходимо, чтобы дела пошли обычным порядком; что, следовательно, следует подать петицию в Собрание о том, чтобы уже на следующей неделе секции были созваны для замещения должностей мэра, генерального прокурора Коммуны и для организации муниципалитета; чтобы выборы в Генеральный совет, которые должны были состояться по закону в следующий День св. Мартина, были ускорены; чтобы муниципальные чиновники, назначенные в ноябре 1791 года, могли быть переизбраны на этот раз только на один год»¹.

Эти голосования, на первый взгляд, казались уступкой общественному мнению; на самом деле они вновь узаконивали узурпацию, начавшуюся 10 августа и продолжавшуюся с тех пор благодаря слабости Законодательного собрания.

В самом деле, прося Собрание ускорить примерно на шесть недель выборы половины Генерального совета, мятежная Коммуна приносила не очень большую жертву, но тем самым она добивалась подтверждения еще на год полномочий другой, более чем спорной половины совета и узаконивала все свое прошлое.

V

На этот раз жирондисты поняли, что было в основе предложения Коммуны; их ответ не заставил себя ждать. Он был изложен в законопроекте, который Жансонне от имени Чрезвычайной комиссии представил на утверждение Собрания и который был немедленно принят под названием:

«Декрет о восстановлении порядка и личной безопасности граждан в городе Париже».

Этот декрет, датированный 20 сентября, может считаться политическим завещанием Законодательного собрания. Читая его, чувствуешь в каждой строке, что умирающее Собрание измерило всю глубину бездны бедствий и позора, в которую оно упало; что в свой последний час оно хочет, по крайней мере, попытаться оградить свою наследницу, Конвент, от тех же опасностей и того же позора.

Первые восемь статей декрета подробно описывают все меры предосторожности для выдачи охранных свидетельств, которыми должен был обзавестись каждый парижский гражданин; затем, без перехода и как следствие восстановления порядка, смертный приговор мятежной Коммуне излагается в следующих выражениях:

«Будет произведено переизбрание всех членов, составляющих муниципалитет Парижа и Генеральный совет Коммуны. Эти выборы будут производиться согласно порядку, предписанному законом 1790 года. Они начнутся в течение трех дней после опубликования закона и будут продолжаться без перерыва».

В силу следующих статей, ордера на арест, в случаях, когда закон позволял муниципалитету их выдавать, должны были отныне подписываться мэром и четырьмя муниципальными чиновниками; в течение трех дней их копия должна была отправляться в Национальное собрание с изложением мотивов, вызвавших их необходимость; все виновные или соучастники произвольного ареста, помимо наказания в виде шести лет тюрьмы, предусмотренного Уголовным кодексом, становились солидарно ответственными за возмещение ущерба лицам, произвольно задержанным. Наконец, статьи 17 и 18 впервые устанавливали охранительные принципы личной свободы.

СТ. 17. Жилище гражданина объявляется неприкосновенным, даже во имя закона, в ночное время. Вследствие этого никакой обыск не может производиться в доме гражданина от захода до восхода солнца, кроме случая, когда преступник застигнут и преследуется на месте преступления.

СТ. 18. За исключением случая, предусмотренного предыдущей статьей, всякий гражданин, чей кров хотят нарушить, уполномочивается сопротивляться такому насилию всеми имеющимися в его распоряжении средствами, а виновные в подобной попытке будут преследоваться по требованию государственного обвинителя как виновные в посягательстве на личную свободу.

Эти принципы с 1792 года неизменно вписывались в наши Кодексы. Если с тех пор они грубо нарушались всякий раз, когда произвол заменял собой закон; если в этой стране, где вот уже семьдесят лет ответственность агентов власти не могла быть эффективно установлена, они не были защищены гарантиями, обеспечивающими их у других народов, это не причина быть неблагодарными к Собранию, которое провозгласило их первым. После того как мы заклеймили, как они того заслуживают, ошибки и слабости Законодательного собрания, мы счастливы хотя бы похвалить его за то, что оно вспомнило в свой последний час, что несет долю ответственности за ночные обыски 29 августа и обязано человечности блестящим возмещением за ужасные преступления, предвестником которых были эти обыски¹.

¹ Мы не могли, не прерывая нашего рассказа, остановиться на последних сугубо законодательных работах нашего второго Национального собрания. Назовем хотя бы главные, дополняющие работу Учредительного собрания и подготавливающие в наших кодексах работу Конвента:

От 11 августа. — Отмена премии в пользу работорговли (решительная мера на пути к отмене рабства).

От 14 августа по 14 сентября. — Несколько декретов об общинных землях и угодьях, в пользу общин и граждан, обездоленных в результате феодальной власти.

От 16 августа по 21 сентября. — Многочисленные декреты о прекращении судебных процессов по феодальным делам, об отмене без возмещения некоторых так называемых феодальных прав, о преобразовании других фиксированных и случайных прав в ежегодную ренту, о выкупе должностей при сеньориальных судах и т. д.

От 16 августа по 21 сентября. — Несколько декретов о премиях и поощрениях торговли; о регистрации и обложении предъявительских ценных бумаг; о почте и курьерах; о денежном кодексе и т. д.

От 19 августа и 7 сентября. — Декреты о кассационном суде.

От 25 августа и 3 сентября. — Декрет, запрещающий субституции и провозглашающий равенство наследования.

От 29 августа. — Упразднение главного управления экономических ведомств; упразднение светских конгрегаций и братств и т. д.

От 30 и 31 августа. — Закон о соглашениях между драматическими авторами и театральными антрепренерами.

От 3 по 20 сентября. — Ликвидация долгов бывших провинций и стран Штатов.

От 6 и 17 сентября. — Строительство соединительного канала между Роной и Рейном.

От 11 и 19 сентября. — Распределение средств, предназначенных для награждения работ и открытий, полезных для сельского хозяйства.

От 15 и 18 сентября. — Ликвидация и взыскание возмещений за отмену цехов и корпораций.

От 17 и 18 сентября. — Декреты об организации флота (в двух разделах); о гардемаринах, содержащихся за счет флота; об офицерах и унтер-офицерах.

От 20 и 25 сентября. — Декрет о причинах, порядке и последствиях развода (в четырех главах).

Последняя статья декрета от 20 сентября была сформулирована следующим образом:

«В городах, где будет заседать законодательный орган, приказ звонить в набат и стрелять из сигнальной пушки не может быть отдан без декрета законодательного органа. В случае нарушения настоящей статьи, те, кто отдал такой приказ или кто звонил в набат и стрелял из пушки без приказа, будут наказаны смертью».

Зачем законодатель включил в закон, специально предназначенный для регулирования полиции Парижа, статью, предусматривающую случай, когда местонахождение правительства будет перенесено в другой город? Чтобы ответить на этот вопрос и понять всю значимость угрозы, содержащейся в этой статье, надо обратиться к речи, произнесенной накануне главой парижского муниципалитета перед Генеральным советом.

Петион только что подал в отставку с поста мэра. Он был в ярости против парижских избирателей, которые, после всех данных им гарантий и всех оказанных им услуг демократической партии, дошли, по его собственному выражению, до забвения всех приличий и предпочли ему Робеспьера, Дантона и их друзей. Стряхивая прах со своих сандалий в момент ухода из Отель-де-Виля, где он царствовал целый год, он хотел показать, что больше не хочет иметь ничего общего с неблагодарным городом, который, приняв его в качестве первого магистрата после выхода из Учредительного собрания, не поспешил в 1792 году поставить его во главе конвентской депутации. До тех пор он лавировал между всеми партиями, ублажая и монтаньяров, и жирондистов. Но перед лицом такого оскорбления, ответственность за которое он справедливо возлагал на своего бывшего коллегу и друга Робеспьера, он забыл свою обычную осторожность. Решительно бросившись в объятия Бриссо и его сторонников, он воспринял их распри и антипатии.

Жирондисты не были федералистами в истинном значении этого слова. Они не помышляли о расчленении Франции, как их позже несправедливо обвиняли. Они, как и их противники, хотели единства и неделимости республики. Только они заботились о том, как сломить превосходство этого великого города, где влияние начинало от них ускользать; оперевшись на парижских демагогов для свержения трона Людовика XVI, они хотели разбить орудие своего торжества или, по крайней мере, оставить его в стороне, перенеся местонахождение правительства в другое место. Это была мысль, проявившаяся с интервалом в два дня в Отель-де-Виле устами Петиона и в зале Манежа устами Жансонне; мысль, которая, постоянно возобновляясь и принимая различные формы, должна была больше, чем какая-либо другая причина, способствовать падению жирондистской партии. Ибо, в конце концов, все парижские граждане, к какому бы классу общества они ни принадлежали, каковы бы ни были их мнения, должны были чувствовать себя оскорбленными и в своем самолюбии, и в своих интересах, слыша каждый день один и тот же крик. Во все времена, но особенно во времена революций, ничто так не вредит, как угрозы; надо действовать; этого никогда не умели делать Бриссо и его друзья; это умели делать Марат и его приверженцы.

Каждый день стены Парижа покрывались новыми плакатами, где «Друг народа» проповедовал убийство всех тех, кого он подозревал в намерении противостоять его бешенству, и заранее предавал народной мести «этих людей, заклейменных их негражданственностью, этих людей, признанных предателями своего отечества, этих развращенных людей, пену Учредительного и Законодательного собраний». — «Французы, — восклицал этот безумец, — чего ждете вы от людей такого склада? Они довершат гибель всего... если вы не отдадите их мечу народного правосудия с того мгновения, как они изменят своему долгу... Нас предают со всех сторон... министры, административные органы, генералы, военные комиссары и прогнившее большинство Национального собрания, средоточие всех измен... Необходимо, чтобы Национальный Конвент постоянно находился под надзором народа, чтобы он мог побить его камнями, если тот забудет свой долг»¹.

Именно этими криками дикого зверя поджигатель сентябрьских убийств приветствовал прибытие нового собрания. Он был отвергнут Коммуной, осужден Законодательным собранием, поставлен вне закона как самый отвратительный из злодеев. Но какое ему было дело? Действие законов не могло его коснуться. Он был неприкосновенен; он войдет торжествующе в Конвент, в сопровождении двух главных членов Наблюдательного комитета, Паниса и Сержана; прокурора и заместителя Коммуны, Манюэля и Билло-Варенна, которые обращались с речами к убийцам Аббатства; Дантона, Камилла Демулена и Фабра д'Эглантина, которые столь братски поддерживали в министерстве юстиции своих друзей из мэрии.

Итак, пора рассказать, с помощью какой серии насилий и беззаконий все герои 2 сентября ухитрились сформировать ту слишком знаменитую парижскую депутацию, которая должна была сначала запугать, а затем господствовать в Конвенте.

VI

Для выборов в Конвент была сохранена система двух ступеней декретами от 10 и 12 августа². В соответствии с этим первичные собрания были созваны на воскресенье 26 августа, а избирательные собрания — на следующее воскресенье, 2 сентября. Законы от 22 декабря 1789 года и 3 февраля 1790 года, касающиеся проведения этих собраний, не были отменены; только конституционное различие между активными и пассивными гражданами было упразднено, поэтому избирательные корпуса первой ступени состояли из всех совершеннолетних граждан, имеющих место жительства.

Уже до падения монархии и особенно после 10 августа каждая из 48 парижских секций, как мы видели, приняла обличье суверенного собрания и привыкла исполнять или изменять по своему усмотрению общие законы, издаваемые Законодательным собранием. В республике закон, исходящий из общей воли, должен прежде всего единообразно применяться и соблюдаться; но парижские секции, давая принципу народного суверенитета самое необычное толкование, утверждали, что каждое первичное собрание должно иметь право осуществлять принадлежащую ему долю суверенитета так, как оно считает наиболее мудрым и скорым¹. В связи с выборами в Конвент их дух неповиновения, поддерживаемый и поощряемый самим Генеральным советом Коммуны, проявился с большим блеском, чем когда-либо. Как только секции, сформированные как первичные собрания, должны были заняться выбором выборщиков второй ступени, их увидели, без малейшего уважения к самым формальным положениям избирательного закона, обсуждающими в ультрареволюционном духе самые серьезные вопросы. Те, которые вызвали наибольшие страсти в большинстве секций, были:

Отмена двухстепенной системы выборов;

Право остракизма, которое первичные собрания оставляли за собой в отношении выборов, сделанных избирательным корпусом;

Открытое голосование в собраниях первой и особенно второй степени.

Уже 16 августа первый из этих вопросов был поставлен на повестку дня постановлением секции Монтрёй, которая заявила, что она решила больше не признавать избирательного корпуса, и что все выборы, особенно выборы депутатов в Национальный Конвент, должны производиться непосредственно народом. Некоторое число секций присоединились к этому предложению, были назначены комиссары для составления и представления адреса Национальному собранию; но обычный составитель этих уведомлений суверенного народа, Колло д'Эрбуа, едва закончил свою работу, как решили не использовать ее. Крестовый поход против двухстепенных выборов внезапно прекратился; предупредили, что Законодательное собрание, конечно, не подчинится первому требованию, и что после его отказа было бы неблагоразумно идти напролом, потому что выборы, проведенные по столь явно незаконной процедуре, были бы оспорены и, возможно, аннулированы избранниками остальной Франции. Зачинщики не захотели рисковать и решили добиться своей цели, обойдя трудность. Существенно было провести в Конвент корифеев парижской демагогии. Способ был не важен, лишь бы успех был обеспечен.

48 парижских секций, собравшихся в первичные собрания, насчитывали 160 000 избирателей; 16 сельских кантонов — около 30 000². Такую многочисленную армию, состоящую из очень разнородных элементов, естественно, трудно было дисциплинировать; демагоги чувствовали, что даже если им удастся устранить от урны, страхом или отвращением, значительное число граждан, их все равно останется достаточно, чтобы нельзя было оказать на них эффективное давление. Число ускользает от запугивания. Крайние мнения не могут долго преобладать в большом собрании людей, а тем более в шестидесяти различных собраниях, голосующих одновременно. Но все обстоит иначе, когда имеешь дело всего с несколькими сотнями человек, собравшихся в одном зале, голосующих публично и в открытую перед тщательно подобранной публикой. Зачинщики и их сообщники находятся там, наблюдая за голосованием и сопровождая аплодисментами или проклятиями избирателей, которые отдают или отказывают в голосе заранее намеченному кандидату. Наконец, есть последнее средство избавиться от некоторых неугодных кандидатов, если, несмотря на все принятые меры предосторожности, такие проскользнули в список избранных депутатов. Поскольку право остракизма существует в специальном законе, регулирующем организацию парижского муниципалитета, почему бы не применить его в случае, не предусмотренном законом, но и не запрещенном им прямо? Почему бы не перенести это право, использование которого когда-то послужило для устранения некоторых демагогов¹, с местных выборов на общенациональные, и которое на этот раз может быть обращено против граждан, чьи таланты, заслуги, прежняя популярность могли бы, несмотря ни на что, по-прежнему привлекать к ним выбор избирателей?

После обсуждения всех этих гипотез, после постановки и решения всех вопросов, программа парижских выборов была определена следующим образом:

1° Больше не будут настаивать на отмене избирательного корпуса, то есть двухстепенного голосования.

2° Заставят выборщиков в первичных собраниях и особенно в собрании избирательного корпуса голосовать открыто.

3° Поместят семь-восемьсот выборщиков второй ступени в зал, подходы к которому давно контролируются и охраняются сообщниками на содержании у диктаторов Отель-де-Виля, трибуны которого заполнены преданными зрителями, атмосфера которого пропитана чистейшей демагогией, одним словом — в зал клуба якобинцев.

4° Оставят за секциями, после того как они законно передадут свои полномочия избранным ими выборщикам, право исключать из парижской депутации избранников, которые не подойдут.

5° Наконец, организуют общую систему террора, охватывающую весь Париж, с помощью домашних обысков, арестов, а если нужно, и убийств, чтобы выборы как на первой, так и на второй ступени проводились под единственным вдохновением и в абсолютной зависимости от мятежной Коммуны.

Эта программа была тайно согласована утром 27 августа. Робеспьер берет на себя задачу провести ее в тот же день через различные инстанции.

1° В принципе, все народные представители должны назначаться непосредственно народом, то есть первичными собраниями; только в силу необходимости обстоятельств принимается метод назначения депутатов Национального Конвента через посредство избирательных собраний.

2° Чтобы по возможности предотвратить неудобства этой системы, выборщики будут голосовать открыто и в присутствии публики.

3° Чтобы сделать последнюю меру предосторожности эффективной, они соберутся в зале якобинцев, а депутаты, назначенные выборщиками, будут подлежать пересмотру и проверке секциями в первичных собраниях, так чтобы большинство могло отвергнуть тех, кто был бы недостоин доверия народа¹.

Вооруженный этим решением, Робеспьер отправляется в Генеральный совет Коммуны; добавляет несколько соображений и превращает его в муниципальное постановление, которое, подписанное Гюгененом и Тальеном, немедленно печатается и расклеивается по всему Парижу. Секции, даже наименее вовлеченные в ультрареволюционное движение, вынуждены подчиниться ему, несмотря на первые проявления сопротивления со стороны некоторых из них².

Мы рассказали в предыдущем томе о событиях, которые в последние дни августа и первые дни сентября повергли столицу в ужас. Мы не будем возвращаться к этой прискорбной истории. Выборы первой ступени состоялись во всех секциях и во всех коммунах департамента с воскресенья 26 августа по следующую субботу. 2 сентября, в день злопамятный, пока звучал набат на Новом мосту, пока шайка Майяра начинала свои подвиги в Аббатстве и Кармелитском монастыре, избирательный корпус собрался в большом зале Епископства, где он уже заседал несколько раз за последние три года, в частности, для выборов в Законодательное собрание.

Сразу после организации временного бюро один из приспешников Робеспьера замечает, что народ должен быть свидетелем всех избирательных операций, что зал, где находятся выборщики, не имеет трибун, и поэтому невозможно продолжать там заседать; он предлагает попросить якобинцев предоставить свой зал в распоряжение избирательного корпуса. Никто не осмеливается возразить против этого предложения, и решено, что выборщики направятся в полном составе, под предводительством Колло д'Эрбуа и Робеспьера, просить братского гостеприимства у Общества друзей свободы и равенства. Последнее, конечно, не могло отклонить шаг, свидетельствующий о таком высоком уважении к нему и делающий его фактически арбитром парижских выборов.