История террора 1792-1794 гг. Том четвертый

КНИГА XV. — КОНВЕНТ И КОММУНА.

В силу декретов от 10 и 12 августа Конвент должен был собраться 21 сентября.

Накануне новые народные представители провели подготовительное заседание в зале «Ста швейцарцев» в Тюильрийском дворце. Они поспешили сформировать свое бюро. Почти единогласное голосование отдало председательство Петиону; четыре бывших члена Законодательного собрания, Кондорсе, Бриссо, Верньо и Ласурс, и два бывших члена Учредительного собрания, Рабо-Сент-Этьен и Камю, были избраны секретарями. Все они принадлежали к умеренному мнению.

Вопрос о проверке полномочий мог бы вызвать большие и многочисленные трудности. Присутствующие депутаты, составлявшие не более половины нового Собрания¹, положили этому конец, постановив, что проверка будет касаться только формы протоколов и личности избранных.

Правда, некоторые робкие голоса оспаривали законность выборов, произведенных теми избирательными корпусами, которые вносили ограничения в допуск выборщиков. Но, под предлогом того, что суверенный народ, собравшийся в своих первичных собраниях, хранил молчание о мерах, принятых представлявшими его избирательными корпусами, и тем самым ратифицировал их поведение, все беззакония, совершенные в Париже и некоторых департаментах, были узаконены оптом.

21-го Конвент снова собрался в Тюильри и уведомил об официальном существовании собрание, чьи полномочия истекали. Это означало сказать членам последней легислатуры, не переизбранным в новое собрание, чтобы они освободили зал Манежа, где должны были заседать новые властители Франции, пока королевский замок не будет приспособлен для их нужд¹.

Один из бывших председателей Законодательного собрания, по состоянию здоровья заявивший, что не хочет принимать новый мандат, Франсуа (де Нёфшато), занимал кресло и ждал только уведомления Конвента, чтобы объявить своим коллегам, что их миссия окончена. После этого торжественного заявления бывшие депутаты покидают зал вместе с председателем и направляются в Тюильри, чтобы приветствовать народный суверенитет в лице его новых представителей.

В этот момент Конвент обсуждал вопрос, касающийся как раз собрания, чей мандат только что истек. Было предложено выразить благодарность Законодательному собранию, как оно само выражало благодарность Учредительному собранию, когда пришло ему на смену: «Стараясь обеспечить торжество свободы, — восклицает новый депутат, — наши предшественники лишь выполняли свой долг». Предложение было отклонено по вопросу о переходе к очередным делам.

Таким образом, несчастное собрание, занимающее в истории столь печальное место между Учредительным собранием и Конвентом, влачившее в течение года существование, мало достойное зависти, должно было умереть, не унеся с собой в могилу даже банальной дани официального сожаления.

Франсуа де Нёфшато, введенный в зал «Ста швейцарцев», обнимает Петиона, который отвечает ему взаимностью; затем, в двух напыщенных речах, старый и новый председатели обещают французам, первый, что новое Собрание откроет эру законов, свободы и мира; второй, что он и его коллеги готовы попрать ногами все мелкие страсти, унижающие человека, и все презренные притязания зависти и гордости. Оба оратора, надо признаться, были не лучшими пророками друг для друга.

После этого обмена объятиями и официальными речами члены нового собрания покидают Тюильри во главе со своим председателем и направляются через сад к залу Манежа.

При их входе трибуны встречают их несколькими залпами аплодисментов. Но энтузиазм сменяется удивлением, когда обычные зрители замечают, что происходит значительная перемена в распределении мест по обе стороны президентского кресла. Бывшие члены Законодательного собрания, следовавшие за знаменем Бриссо, Верньо и других вождей Жиронды, направляются больше не на скамьи слева, которые они занимали прежде, а направо, туда, где за несколько дней до этого заседали последние защитники конституции 1791 года — Жокур, Жирарден, Матьё Дюма, Бёньо. Они хотят отметить этой переменой места перемену, которая произойдет в их политике. Для них речь идет больше не о разрушении, а о созидании; больше не о том, чтобы толкать массы вперед, а о том, чтобы сдерживать их; одним словом, о том, чтобы противопоставить анархии непреодолимую плотину, за которой могла бы установиться республика, основывающая порядок на вечных принципах справедливости и свободы. Сумеют ли революционеры вчерашнего дня стать консерваторами завтрашнего? Утихнут ли бури, которые они подняли, по их голосу? Смогут ли они сказать народной волне, только что затопившей монархию: «Ты не пойдешь дальше»? Это нам покажут события.

I

Едва один из секретарей закончил читать протокол подготовительных операций, состоявшихся накануне и в тот же день в Тюильри, как несколько новых депутатов спешат занять трибуну и состязаться в красноречии. Манюэль, бывший прокурор-синдик Парижской Коммуны, в напыщенном стиле, который нам уже знаком, сравнивает Конвент с тем, который Квинт Фабий Максим нашел по прибытии в Рим; чтобы дать народу правильное представление о суверенной власти, пребывающей в нем, он предлагает, чтобы тот, кто имеет честь его председательствовать, был размещен в Тюильри, и чтобы всякий раз, когда он появляется на публике, он шел, предшествуемый атрибутами закона и силы.

Это напоминание римской истории льстит лишь безмерному тщеславию бывшего мэра Парижа, которому Манюэль, по обыкновению, только что сослужил службу; но оно мало трогает Конвент, по-видимому, очень не расположенный открывать эру царствования короля Петиона.

Тальен заявляет, что Собранию есть чем заняться более важным, чем пустые церемонии, и предлагает, не откладывая, поклясться не расходиться, пока не даст французскому народу Конституцию, основанную на принципах свободы и равенства.

«Никаких клятв! — восклицает Мерлен (из Тионвиля). — Немедленно примемся за дело!» — «Я не боюсь, — говорит Кутон, — чтобы здесь посмели снова говорить о монархии; она пригодна только для рабов... Но я слышал, не без ужаса, разговоры об установлении триумвирата, диктатуры... Поклянемся в равной ненависти к монархии, диктатуре, триумвирату, ко всякой индивидуальной власти, какой бы то ни было, которая стремилась бы ограничить народный суверенитет». Раздаются аплодисменты. Базир прерывает их, повторяя: «Никаких клятв; их слишком часто нарушали за последние четыре года».

Дантон поднимается и заявляет, что говорит как простой народный представитель, а не как министр, ибо он слагает с себя функции, полученные им под грохот пушек 10 августа. «Вам говорили о клятвах, — говорит он, — нужно, чтобы, вступая на обширное поприще, которое вам предстоит пройти, народ признал по торжественному заявлению, что вы покажете себя достойными его. Чтобы заставить исчезнуть призраки диктатуры, экстравагантные идеи триумвирата, все нелепости, изобретенные для устрашения народа, заявите, что не будет иного конституционного акта, кроме того, который будет принят народом; заявите также, что законы должны быть столь же ужасны против тех, кто их нарушит, как народ был ужасен, сокрушая тиранию; что они должны карать всех виновных, чтобы народу больше нечего было желать; разрушьте все идеи дезорганизации; заявите, что все территориальные, личные и промышленные собственности будут вечно сохраняться. Вспомните затем, что нам все нужно пересмотреть, все воссоздать; что даже Декларация прав не безупречна и должна пройти через пересмотр действительно свободного народа...

Поставьте эти великие основы как достойные народа представители, и, после того как вы их поставите, закройте заседание; вы сегодня достаточно сделали для народа».

Хотя предложения Дантона были встречены с величайшей симпатией по существу, они вызвали оживленную дискуссию по форме. Наконец, Национальный Конвент последовательно провозглашает, что не может быть конституции, кроме принятой народом, что безопасность личности и собственности находится под охраной нации, что все неотмененные законы и все неотозванные или не приостановленные власти сохраняются, что существующие налоги будут взиматься как прежде.

Уже несколько ораторов мимоходом требовали, чтобы Собрание торжественно декретировало отмену монархии во Франции. Колло д'Эрбуа восклицает, что Собрание не может, не будучи неверным воле нации, отложить ни на мгновение провозглашение этого великого принципа. «Не монархия, — добавляет конституционный епископ Блуа Грегуар, — а Людовик XVI должен быть наказан. Все династии всегда были лишь пожирающими расами, которые живут только человеческой плотью. Короли в нравственном мире — то же, что чудовища в физическом мире. История королей — это мартиролог народов».

Собрание, убежденное столь неотразимыми доводами, среди самых бурных аплодисментов постановляет:

«МОНАРХИЯ ВО ФРАНЦИИ ОТМЕНЯЕТСЯ»¹.

Конвент временно сохранил все существующие власти; но уже на следующий день он пересматривает это решение. Петиционеры, говорящие от имени секций Орлеана, хотя они представляли лишь ничтожное меньшинство, обвиняют муниципалитет этого города в том, что он своей инертностью и даже соучастием ответственен за беспорядки, вспыхнувшие там 16 и 17 сентября. Дантон настойчиво просит слова. Накануне он дал заверения умеренной партии, добившись декрета об уважении к собственности; сегодня он хочет доказать Горе, что по-прежнему достоин быть во главе якобинской партии. Поэтому он выступает против административных и судебных органов, которые, по его словам, прогнили от роялизма, и предлагает их общую и немедленную отставку; более того, он заявляет, что для завершения социального возрождения необходимо немедленно отменить все условия избираемости на судебные должности и признать, что все французские граждане способны отправлять правосудие и применять гражданские и уголовные законы. «Те, кто сделал профессию судить людей, — добавляет он, — были подобны священникам; и те и другие вечно обманывали народ. Фактически, существующие судьи вызвали законные подозрения, петиционируя против народных обществ, подписывая льстивые адреса исполнительной власти. Доказательства их негражданственности, направленные Дежоли, министру тирании, дошли до его преемника, до меня, министра народа».

Эта идея поддерживается Леонаром Бурдоном, Билло-Варенном и Оссленом; она энергично оспаривается двумя бывшими членами Учредительного собрания, Шассэ и Ланжюине, которые признаются, что еще не привыкли видеть столь серьезные решения, принимаемые с наскока. «Хотят все разрушить, — восклицает Шассэ, — хотят ввергнуть нас в анархию! Знаете ли вы, к каким безумствам приведет абсолютное невежество граждан, которых народное голосование могло бы поставить на высшие посты?»

«Собрание, — добавляет Ланжюине, — хочет ли оно принимать законы ежечасно и ежеминутно? Недостаточно разрушать; главное — созидать».

Но тщетно раздаются отдельные голоса, Конвент постановляет:

«Что все административные, муниципальные и судебные органы будут обновлены, и что судьи могут избираться без различия из всех граждан»¹.

Эта дискуссия выявила абсолютную необходимость принятия регламента для ведения заседаний. Ланжюине, указывая на опасности поспешности, с которой было принято предложение Дантона, высказал своим коллегам горькие истины: «Мы погибнем, не успев родиться, — сказал он, — если не примем регламент; берегитесь, если вы не будете вынашивать свои законы, их будут презирать, а вместе с ними и вас».

Благодаря настойчивости бретонского депутата Конвент постановил на своем вечернем заседании 22-го создать комиссию для разработки регламента и предложения разделения Собрания на различные комитеты².

III

Ролан был избран народным представителем от департамента Сомма и мог бы в крайнем случае, как и Дантон, заседать с первого же заседания в Национальном Конвенте. Но его избрание вызывало некоторые споры³, и, в нерешительности, он не знал, следует ли ему выбрать народный мандат или портфель министра внутренних дел. Его жена, естественно, настаивала на сохранении министерства, где, оставаясь в полумраке, она могла проецировать на него отблеск своей грации и ума и, благодаря оптическому эффекту, казаться издали великим человеком. Но в любом случае Ролан должен был дать новому собранию отчет о своем управлении, что он и сделал 23-го числа. Доклад бывшего министра Людовика XVI начинался так:

«Французы питают отвращение к преступлениям дворян, лицемерию священников и тирании королей; королей они больше не хотят. Энергия нации огромна, но ее нужно хорошо направлять».

Чтобы направлять ее, Ролан уверял, что применил величайшие средства. Какие? Все те, которые использовал этот угрюмый и сварливый старик, привыкший к бумажной волоките старого режима и считавший, что выполнил все свои обязанности, когда, по вдохновению своей жены, сочинял прекрасный риторический пассаж и отсылал его директориям всех департаментов с приказом передать его нижестоящим властям.

Доклад министра содержал некоторые очень завуалированные намеки на сентябрьские дни и постоянные узурпации Коммуны. Там говорилось, как бы случайно: «Не следует ли опасаться, что Париж, который так много сделал для блага империи, не станет причиной ее несчастья?» И, чтобы разрешить этот серьезный вопрос, Ролан, среди бесчисленных околичностей, высказывал идею, которая уже несколько дней живо обсуждалась в тайных собраниях Жиронды: «Национальный Конвент, облеченный общественным доверием, должен был бы защитить себя от некоторых движений, окружив себя внушительной вооруженной силой, оплачиваемым войском».

Не означало ли это восстановление, для нужд Конвента, той конституционной гвардии короля, которую друзья Ролана заставили распустить за несколько дней до 20 июня¹? Жирондисты были, таким образом, вынуждены прибегнуть к оружию, которое они разбили в руках фельянов. Это явное противоречие не могло ускользнуть от их новых врагов, которые должны были противопоставить им их собственные слова и действия.

Министр, впрочем, только выдвигал проект, который его друзья приберегли для оглашения при первом удобном случае; не развивая его, он спешил перейти к менее острым вопросам. Обозревая все части своей администрации, он заявлял, что госпитали находятся в плачевном состоянии, дороги в плохом состоянии, сельское хозяйство, промышленность, торговля и искусства — в наихудшем положении. «Зло было бы непоправимо, — заключал он, — если бы не подавили анархию, если бы не восстановили внутренний мир, уважение к собственности и повиновение законам».

Отчет Ролана, конечно, не был обнадеживающим. Отчет Камбона, которому финансовый комитет поручил проверить состояние казначейства, был не лучше. Два миллиарда семьсот миллионов ассигнатов были выпущены, и от этой огромной массы фидуциарных ценностей, произведенных за два года, осталась лишь ничтожная сумма, около 24 миллионов; и однако, — добавлял докладчик, — нужды казны неотложны, расходы значительны, налоги не поступают, потому что большая часть их доходов используется в самих департаментах на закупку зерна.

IV

Собрание еще находилось под впечатлением этих двух докладов, когда 24 сентября письмо Ролана сообщает, что город Шалон-сюр-Марн, главная квартира резервной армии и место сбора федератов, только что был обагрен кровью новыми убийствами; что курьер из Страсбурга был арестован и обыскан, и что важные депеши были задержаны на двенадцать часов. Письмо жирондистского министра заканчивалось так: «Пусть Национальный Конвент примет меры!»

Немедленно Керсен бросается к трибуне: «Пора, — говорит он, — воздвигнуть эшафоты для тех, кто совершает убийства, и для тех, кто их провоцирует; пора отомстить за права человека, попранные всем, что происходит во Франции; Конвент поклялся исполнять законы, он взял под охрану нации личности и собственность... Однако беспорядки, убийства распространяются; народ волнуют, толкают к анархии. Без сомнения, ваши сердца, как и мое, возмущаются при рассказе о сценах ужаса, которыми хотят опозорить французское имя...»

Бешеные аплодисменты раздаются в большей части зала; оратор продолжает с новой энергией: «Возможно, нужно больше мужества, чем кажется, чтобы восстать против убийц!... Но даже если бы мне пришлось пасть под их ударами, я буду достоин доверия моих сограждан. Я требую, чтобы немедленно были назначены четыре комиссара для изучения положения империи, положения столицы и для представления вам мер против грабежей и убийств¹».

Керсен только что сказал вслух то, что большинство конвентовцев повторяли про себя, перешептываясь друг с другом, уже три дня. Услышав смелого оратора, все Собрание понимает, что наступил решающий момент. Отречется ли оно блестящей мерой от ответственности за деяния, опозорившие последние мгновения Законодательного собрания, или же, в свою очередь, должно будет склонить голову под игом тех, кто с 10 августа царил в Париже от имени мятежной Коммуны?

Организаторы сентябрьских убийств и их друзья с Горы чувствуют, что могут отвратить бурю, только встретив ее с обычной наглостью. Тальен выступает их рупором. «Как найти, — говорит он, — в этом собрании четырех человек, достаточно точно осведомленных о положении Франции, чтобы предложить меры, способные примирить общественный интерес и права граждан? Законы существуют; судам надлежит применять их. Атакованная извне, преданная изнутри, нация имеет право быть недоверчивой. Те, кто перехватил корреспонденцию, чтобы раскрыть заговоры, совершили акт гражданственности. Вопрос о переходе к очередным делам!» — кричат некоторые монтаньяры. «Отсрочка!» — требуют другие члены левой, менее дерзкие.

«Требовать отсрочки, — восклицает Верньо, — значит требовать безнаказанности убийц! Взывать к вопросу о переходе к очередным делам — значит призывать анархию, значит провозглашать, что убивать разрешено! В Республике есть люди, которые осмеливаются называть себя республиканцами; они сеют подозрения, ненависть, месть; они хотели бы, чтобы французские граждане, подобно солдатам Кадма, перерезали друг другу горло вместо того, чтобы сражаться с врагами отечества. Доказательство того, что законы недостаточны, — это то, что каждый день оскверняется новым преступлением...»

Аплодисменты удваиваются; тщетно трое других друзей диктаторов Отель-де-Виля — Фабр д'Эглантин, Сержан, Колло д'Эрбуа — пытаются отвратить гнев Собрания. Ланжюине одним словом напоминает им об их преступлении: «Спросите свою память. Кто из нас не знает, что граждане Парижа в оцепенении ужаса...» Смелый бретонец собирается назвать Сентябрь. Гора ропщет, а Тальен восклицает: «Граждане Парижа не в оцепенении!» — «Я желаю, — возражает Ланжюине, — чтобы это слово было не более верно, чем я того желаю; но по прибытии в Париж я содрогнулся».

При этих словах Собрание чувствует, как содрогается в глубине сердца; электрический ток, кажется, пробегает по нему. Со всех сторон слышны крики: «На голосование предложение Керсена!» Но внезапно воцаряется глубокое молчание. Бюзо появляется у трибуны.

Бюзо заседал рядом с Петионом и Робеспьером на крайне левом фланге Учредительного собрания. В течение года, удалившись в свой родной департамент Эр, он занимал там судебную должность и держался в стороне от всех политических интриг. Все с нетерпением ждут, за каким из двух своих друзей, некогда тесно связанных, а ныне разделенных смертельной враждой, он последует. Сомнение длится недолго. С первых же слов оратора ясно, что его выбор сделан, что Жиронда может отныне считать его одним из своих самых решительных членов.

«Чуждый революциям города Парижа, — говорит он, — я прибыл сюда с уверенностью, что сохраню здесь независимость души. Я доказал это. Республика всегда пользовалась моими симпатиями, и когда в 1791 году боялись произносить это слово, я был здесь, на своем посту, и голосовал за нее. Но эта республиканская душа неспособна склониться перед угрозами, перед насилием людей, чьей цели и замыслов я не знаю. Неужели думают, что мы можем стать рабами некоторых парижских депутатов?»

Бюзо не только поддерживает предложение Керсена, но добавляет к нему предложение, естественно вытекающее из идеи, высказанной накануне Роланом, — о департаментской гвардии: «Ибо необходимо, — восклицает он, — чтобы Конвент был окружен столь внушительной силой, чтобы мы не только не имели ничего опасаться, но чтобы наши департаменты были твердо уверены, что нам нечего опасаться».

Бюзо заканчивает свою речь, формулируя четко и точно три предложения, которые он только что развил:

«Будет назначена комиссия из шести членов, уполномоченных:

1° Отчитаться, насколько это возможно, о текущем состоянии Республики и города Парижа;

2° Представить законопроект против подстрекателей к убийству и кровавым расправам;

3° Отчитаться о средствах предоставить Национальному Конвенту общественную силу в его распоряжении, взятую из всех департаментов».

Никто не осмеливается ответить Бюзо. Друзья мятежной Коммуны вынуждены замолчать. Проект, представленный бывшим членом Учредительного собрания, принимается почти единогласно¹.

V

Вечером, узнав о том, что произошло в Собрании, клуб якобинцев охвачен сильнейшим волнением. Там также две партии противостоят друг другу, ибо Общество бывших друзей Конституции все еще насчитывает в своих рядах некоторое число членов, готовых следовать за судьбой Жиронды. Фабр д'Эглантин, взволнованный поражением, которое потерпели он и его друзья в другом зале, произносит яростную филиппику против Бюзо. Петион хочет защитить своего друга, но ему отказывают в слове; заявляют, что Конвент подал сигнал к гражданской войне. И тем не менее рукоплещут Барбару, когда он объявляет, что восемьсот его соотечественников уже в пути, чтобы прийти на помощь своим храбрым братьям-парижанам и обеспечить господство свободы и равенства. Молодой депутат Устьев Роны еще не порвал открыто с ультрареволюционерами; никто не предполагает, что новые марсельцы могут не разделять чувств своих предшественников, слишком знаменитых победителей 10 августа².