История террора 1792-1794 гг. Том четвертый

Утром 3-го числа члены избирательного корпуса торжественно направились в свое новое помещение; по пути от Епископства до зала на улице Сент-Оноре им пришлось проходить через Новый мост мимо груды тел, которые в тот же момент палачи Консьержери и Шатле складывали там.

Едва второе заседание открылось, как Робеспьер, который вновь обрел свою трибуну и свою обычную аудиторию, предается своим инстинктам проскрипции. Этот так называемый поклонник народного суверенитета не находит ничего лучшего, чтобы открыть его культ, как предложить исключить из избирательного корпуса всех, кто был связан с антигражданскими обществами или имел неосторожность подписать одну из двух знаменитых петиций восьми тысяч или двадцати тысяч. Это предложение принимается без возражений, и немедленно начинается поименная перекличка 900 выборщиков¹. Каждый из них обязан выйти на середину зала и заявить громко и внятно, да или нет, виновен ли он в действии, которое, хотя и датированное несколькими месяцами ранее, должно, согласно странному решению собрания, порочить избирательный мандат, только что данный ему его секцией¹.

Робеспьеру поименная перекличка кажется удобным случаем, чтобы по своему обыкновению предстать в ореоле героической преданности. «Я спокойно встречу, — восклицает он, — кинжалы врагов общего блага и унесу в могилу удовлетворение от того, что хорошо послужил отечеству и уверенность, что Франция сохранит свою свободу».

В какой же момент этот жалкий ритор говорит о кинжалах, направленных против него? В тот самый, когда его друзья и коллеги по Отель-де-Вилю заполняют убийствами семь различных тюрем!

4 сентября Колло д'Эрбуа и Робеспьер были единогласно и с аккламацией провозглашены, первый — председателем, второй — вице-председателем избирательного корпуса; Марат, Сантер и Карра были избраны секретарями. Робеспьер должен был быть глубоко уязвлен тем, что ему предпочли жалкого гистриона. Он дал это почувствовать своим друзьям, и на следующий день те удовлетворили его самолюбие, избрав его первым депутатом Парижа. Дантон был вторым, Колло д'Эрбуа пришлось довольствоваться третьим местом; за ними следовали Манюэль и Билло-Варенн.

Порядок выборов, установленный Учредительным собранием для избрания представителей, был тайным голосованием; для избрания требовалось абсолютное большинство; это объясняет, почему избирательный корпус потратил двадцать три заседания на избрание двадцати четырех депутатов и восьми заместителей.

В любом собрании, как бы ни были горячи страсти, через несколько дней неизбежно образуется группа людей, менее пылких, чем другие, которые отказываются следовать до конца за увлечением массы. Некоторое число выборщиков сочли первые пять выборов достаточными для удовлетворения ультрареволюционеров. Они решили отдать свои голоса бывшему члену Генерального совета департамента, который в предыдущем году был избран большим большинством депутатом Парижа в Законодательное собрание, а именно Керсену, которого нельзя было заподозрить в негражданственности, поскольку он был одним из трех представителей, которых Лафайет менее месяца назад арестовал и заключил в крепость Седан².

Но эта попытка сопротивления их суверенной воле сильно не понравилась диктаторам Отель-де-Виля. Кандидат склонялся в сторону Ролана, Бриссо и других умеренных. Этого было достаточно, чтобы он заслужил формальное и ожесточенное исключение со стороны друзей Робеспьера и Дантона. Они выдвинули против имени Керсена имя Камилла Демулена, близкого друга двух корифеев демагогии.

За шесть дней, что выборщики были в сборе, они никогда не были так многочисленны; никогда одушевление в группах не было так велико; каждый понимал, что предстоящая борьба должна решить вопрос об окончательном освобождении или порабощении избирательного корпуса. Первый тур голосования не дает результата; но Камилл Демулен получил больше голосов, чем его соперник; еще одно усилие — и победа ультрареволюционеров обеспечена. Один из их сообщников просит, чтобы перед вторым туром, а также для всех последующих выборов, была предоставлена возможность обсуждать достоинства различных кандидатов, чего не было для первых пяти избранников. Друзья Робеспьера и Дантона требуют немедленно поставить это предложение на голосование. Всякое обсуждение заглушается их криками, и председатель Колло д'Эрбуа объявляет предложение принятым. Избирательное собрание становится тогда настоящим клубом, где ораторы демагогии дают волю своим страстям, под бешеные аплодисменты трибун, превознося своих друзей и понося своих противников. Керсен¹ становится объектом самых подлых клевет, Камилл Демулен прославляется на все лады. После этого фарса противоречивого обсуждения второй тур голосования дает большинство автору «Революций Франции и Брабанта», тому, кто сам провозгласил себя генеральным прокурором фонаря.

Успех порождает у крайних идею выдвинуть кандидатуру, которую они хотели больше всего, потому что она была наиболее трудной для проведения, — кандидатуру Марата. Хотя и побежденные в лице Керсена, те из выборщиков, кто еще не был запуган интригами и бешенством демагогов, противопоставляют ему знаменитого Пристли, английского ученого, которому торжественный декрет только что даровал звание французского гражданина за многочисленные сочинения, опубликованные им в защиту Революции.

Робеспьер, который в последние дни тщательно воздерживался от явного желания слишком прямо влиять на голоса Собрания, просит слова по случаю этой последней кандидатуры. Он пускается в длинное изложение научных открытий английского патриота, но заканчивает свой панегирик сожалением о том, что вынужден констатировать, что в прославленном Пристли политик не на высоте ученого. Робеспьер благоразумно не сказал ни слова о Марате, бывшем враче конюшен графа д'Артуа, который заставил смеяться весь Париж своими мнимыми открытиями, прежде чем додумался заставить его дрожать своими кровавыми утопиями. Сообщники понимают, что означает этот расчетливый пропуск; Марат избран.

Можно ли было, не проявляя явной несправедливости, ставить в вину Робеспьеру избрание человека, имя которого он даже не произнес? И тем не менее его двойная цель была достигнута: он сумел доказать своим противникам из Законодательного собрания, что их рекомендация ничего не стоит, если не заручилась его согласием; в лице Марата он вознаградил организаторов сентябрьских убийств за их готовность выдать ордера на арест против вождей Жиронды, своих личных врагов.

Эти два последовательных поражения убедили самых недоверчивых членов избирательного корпуса в том, что невозможно оказывать малейшее сопротивление назначениям, заранее решенным в тайных сборищах демагогии. Какое мужество, в самом деле, нужно было иметь, чтобы противостоять угрозам двухсот-трехсот бесноватых, облеченных званием выборщиков, чтобы выдержать крики трибун, заполненных обычной публикой клуба якобинцев? И, кроме того, не смешивались ли эти угрозы, эти крики с ревом убийц и предсмертными воплями жертв, эхо которых еще разносилось по тюрьмам¹?

К журналистам Демулену и Марату были присоединены некоторые второстепенные памфлетисты: Леньело, Лавиконтери, Робер, Фрерон, все тогда смиренные слуги Робеспьера. Последний господствовал над избирательным собранием настолько, что по своему желанию отвергал или избирал любого. Секретарь-архивариус мятежной Коммуны, Тальен, дал достаточно доказательств ультрареволюционерам, чтобы считать свое избрание обеспеченным; одно неосторожное слово против первосвященника демагогии исключило его из списка². У Робеспьера был младший брат, который всегда жил в Аррасе; он выражает желание видеть его заседающим рядом с собой в Конвенте. Это желание является приказом для выборщиков, которые спешат избрать депутатом Парижа этого молодого человека без всякого прошлого, которого никто из них не знает³. Так, едва завладев государственной властью, те, кто выдает себя за представителей новых идей, подражают и преумножают практики старого режима. В 1792 году старший брат распоряжается местом в Конвенте в пользу своего младшего брата; подождем еще немного, и другой выскочка революции посадит своих младших на троны.

VIII

19 сентября было избрано двадцать три депутата. Оставалось избрать последнего. Парижские демагоги согласились поддержать кандидата, который надеялся найти в Конвенте убежище от будущих проскрипций, а нашел там лишь угрызения совести, отчаяние и смерть.

Герцог Орлеанский уже давно отделил свое дело от дела остальной королевской семьи. Это неизбежная тенденция младших ветвей — отличаться от правящей ветви, преувеличивая в ту или иную сторону идеи, волнующиеся вокруг трона. Граф д'Артуа и Конде с самого начала революции объявили себя сторонниками самых реакционных идей. Герцог Орлеанский, напротив, принял сторону нововведений. Граф Прованский сначала, казалось, хотел воспринять конституционные идеи, но вскоре, видя, как трудно ему удержаться в равновесии между двумя крайними партиями, он присоединился к принцам своего дома, которые уже с 11 июля 1789 года сочли необходимым покинуть Людовика XVI и королеву на произвол судьбы. Антагонизм между Тюильри и Пале-Роялем возрастал по мере того, как король оказывался изолированным от остальной семьи.

Однако час от часу революционная буря усиливалась; каждая молния, открывая новые бездны под ногами несчастного монарха, казалось, освещала для герцога Орлеанского заманчивые перспективы неожиданного будущего. После Вареннского бегства было произнесено слово «отречение», упоминалась дата 1688 года; но правнук регента не был Вильгельмом Оранским, он был слишком легкомыслен и неустойчив, чтобы издалека плести обширные и темные заговоры, в чем его так часто обвиняли. Влюбленный в популярность, желающий унизить своих врагов, он был игрушкой жалких интриганов, эксплуатировавших его имя и богатство в своих интересах. Каждый из его фаворитов, каждая из его любовниц толкали его вперед или пытались удержать, в зависимости от страсти или интереса момента.

Незадолго до 10 августа верные и преданные друзья пытались сблизить его с королем; но, казалось, сомневались в его раскаянии, как в другое время пытались сомневаться в его мужестве. Визит, который он рискнул нанести в Тюильри, дал повод некоторым подчиненным для новых оскорблений, которые окончательно его озлобили. Всякое примирение стало отныне невозможным по вине этих неосторожных и слишком усердных слуг, которые, вторично озвучивая обиды своих господ, любят удесятерять значение малейшего замечания или самого интимного признания.

Герцог Орлеанский имел в характере почти столько же нерешительности, сколько и его несчастный кузен Людовик XVI; он не обладал ни одним из качеств, составляющих главу партии. Мирабо, прежде чем сблизиться с двором, подумывал использовать первого принца крови; но он вскоре увидел, что человек не соответствовал той роли, которую он ему предназначил, и принес королеве дань своего, увы, слишком запоздалого уважения. В то же время Лафайет в значительной степени способствовал тому, чтобы герцог Орлеанский покинул свой пост в Учредительном собрании и принял миссию в Англии, которая плохо скрывала изгнание. После его возвращения фельяны и жирондисты систематически отстраняли его от всех комбинаций, которые они могли замышлять в своих тайных собраниях.

Отвергнутый таким образом всеми фракциями конституционной партии, к которым он хотел примкнуть, герцог бросился в объятия самых пылких якобинцев; он слепо отдался советам одного из самых развращенных людей того времени, когда развращение было столь распространено. Шодерло де Лакло, автор знаменитого романа «Опасные связи», составитель петиции Марсова поля, требовавшей отречения Людовика XVI, был Мефистофелем этого нового Фауста. Подобно персонажу древней германской легенды, которую Гёте в тот самый момент готовился воскресить в бессмертной поэме, первый принц крови вызвал адские силы, чтобы восторжествовать над своими врагами; как и он, он испил из отравленной чаши, на дне которой надеялся обрести новую жизнь. С тех пор, увлеченный в пандемониум якобинцев, в водовороте, где толкают того, кто думает, что толкает¹, он не знал ни отдыха, ни покоя. На каждом шагу, который он делал на этом пагубном пути, он думал, но тщетно, что достиг твердой и прочной почвы, откуда, укрывшись от бури, мог созерцать события и видеть осуществление судеб, которые его доверенные лица не раз ему предсказывали.

Прежде чем взять его под свою защиту, диктаторы Отель-де-Виля наложили на своего нового адепта обязательство отказаться от имени, которое он получил при рождении. Правнук Людовика XIV должен был назваться Эгалите в силу решения Генерального совета Коммуны.

Муниципальное постановление было принято 15 сентября, опубликовано в «Мониторе» 17-го, а бывший герцог был избран 19-го. Таким образом, полностью осуществился пакт, в силу которого несчастный принц отныне принадлежал душой и телом людям, которые должны были толкнуть его до бездны цареубийства.

Это назначение было последним важным актом, ознаменовавшим сессию избирательного корпуса. Довольные обладанием мандата, который делал их неприкосновенными, зачинщики демократической партии уделили очень мало внимания выбору заместителей, которые, однако, все должны были до окончания сессии Конвента занять места, которые гильотина опустошит в рядах парижской депутации².

Выше мы видели, что ультрареволюционеры добились принятия принципа «очистительного голосования», которому в каждой секции будут подвергаться избранные депутаты. Эта мера, по условиям обсуждения, должна была обновить дух суверенитета во всех членах политического тела. Но она была изобретена только на случай, если некоторым бывшим членам конституционной партии удастся проскользнуть в число двадцати четырех избранников; это была последняя карта, припасенная ловкими зачинщиками Отель-де-Виля. Поскольку парижская депутация вышла из избирательной урны чистой от всякой античной примеси, мера предосторожности стала, естественно, ненужной. Некоторые секции, верные первоначальной программе, заявили, что одобряют выбор избирательного корпуса, многие другие воздержались; официального подсчета этих голосов не производилось. Сессия избирательного корпуса была объявлена закрытой¹, и это стадо выборщиков, которого в течение двадцати трех дней держали в зале якобинцев и которому навязали Колло д'Эрбуа, Робеспьера, Марата и Сантера в качестве проводников и пастырей, было распущено.

IX

В департаментах выборы в Конвент проходили в целом более законным образом. Дух, преобладавший в каждом из восьмидесяти двух городов, где собирался избирательный корпус, сильно влиял на характер операций². В некоторых местах он был откровенно якобинским; гораздо чаще жирондистским, иногда даже конституционным. В ряде департаментов заседанию избирательного корпуса предшествовала месса Святого Духа, отслуженная епископом-присяжным, одним из его викариев или священником-депутатом³.

Желание избранников первичных собраний следовать обычаям старой монархии, их собрание у алтарей старых базилик достаточно указывают на то, что в большей части провинций были еще далеки от принятия идей парижской демагогии, которая уже открыто проповедовала отрицание всякой религиозной идеи.

Первой операцией избирательных корпусов была, естественно, проверка полномочий, данных первичными собраниями. Эта проверка показала, что некоторые из них имели мужество потребовать сохранения монархии и конституции 1791 года и дать своим делегатам мандат голосовать в этом смысле⁴.

Подобные мандаты слишком вопиюще противоречили тогдашнему победившему мнению, чтобы быть принятыми избирательными собраниями; делегаты, ими снабженные, были отвергнуты избирательной урной. Такой же остракизм был применен в некоторых департаментах к подписавшим петиции и протесты против дня 20 июня¹. Это было исполнение пароля, принятого в Париже по вдохновению Робеспьера, разосланного обществом якобинцев всем дочерним обществам и переданного ими избирательным корпусам, на которые они могли оказывать некоторое влияние. В соответствии с другой частью парижской программы ультрареволюционеры попытались заменить законное тайное голосование открытым. Им это удалось только примерно в десяти департаментах². Везде, где это вопиющее нарушение закона было совершено, видно, что оно было принято только по приглашению, то есть по приказу Общества друзей конституции департаментского центра; в Мо — это были три комиссара Парижской Коммуны, которые навязали его на следующий день после того, как убийство семи священников обагрило кровью тюрьмы этого города³.

Некоторые избирательные собрания, считая себя, согласно демократической доктрине, облеченными всей полнотой народного суверенитета в своем округе, подменяли собой регулярные администрации и по своему усмотрению брали на себя все полномочия. Среди тех, кто позволил себе подобные узурпации, следует назвать собрание Устьев Роны, которым председательствовал Барбару. Гордый тем, что 10 августа низверг к своим ногам древнюю монархию, молодой революционер приехал насладиться своим эфемерным триумфом на родину. Он громко проповедовал доктрины, жертвой которых должен был стать через восемь месяцев. По его предложению избирательный корпус Устьев Роны отправил 1200 человек национальной гвардии с пятью орудиями против города Арль, где вспыхнули беспорядки; он постановил, что все расходы на экспедицию будут оплачены государственной казной, и предоставил комиссарам, поставленным во главе войск, власть, которой он сам не имел, — власть отстранять и заключать в тюрьму государственных служащих, которые не подчиняются его приказам или кажутся ему подозрительными⁴.

Избиратели Эр-и-Луара, собравшиеся в Дрё, сделали, по крайней мере, более благородное употребление из моральной власти, которой их обстоятельства облекли. Их предупреждают, что сорок неприсягнувших священников, путешествующих вместе, чтобы отправиться в изгнание и подчиниться закону, арестованы у ворот города и им угрожает смерть; всё собрание поднимается и выходит из места своих заседаний под предводительством своего председателя; толпа расступается перед этим внушительным зрелищем, и сорок несчастных спасены.

Завершим это описание выборов 1792 года рассказом о двух сценах, показавшихся нам характерными. Мы дословно копируем протоколы избирательных корпусов Дромы и Сарты, заседания которых проходили, первый в Валансе, второй в Сен-Кале.

Валанс, 8 сентября.

По предложению одного из граждан, члены бюро надевают колпаки свободы, все выборщики приглашаются водрузить их, и в тот же миг зал представляет собой зрелище длинной вереницы красных колпаков — символа, дорогого всем друзьям равенства.

Сен-Кале, 9 сентября.

Патриотические дамы города введены; их сопровождает отряд национальной гвардии и несколько муниципальных чиновников в шарфах; перед ними идет военная музыка; грации и смех следуют за ними. Радость написана на всех лицах. Дамы становятся вокруг бюро, г-жа Фрожье произносит речь и заканчивает ее, надевая на голову председателя Филиппо колпак свободы. Секретарь, счетчики и другие присутствующие депутаты получают ту же честь от других дам. Председатель отвечает следующими словами:

«Избирательный корпус счастлив видеть, что его патриотические усилия поощряются и одобряются прекрасным полом, который является утешением и усладой рода человеческого. Что касается меня, украшенного рукой граций, я отправляюсь, от имени собрания, дать этим дамам братский поцелуй».

X

В некоторых департаментах, где честь быть депутатом Конвента не очень ценилась, выборщики вынуждены были выбирать представителями людей, лично им неизвестных; они, естественно, выбирали их из числа парижских журналистов или известных революционеров. Законодательное собрание торжественным декретом от 26 августа даровало звание французского гражданина некоторым иностранцам, которые, по его мнению, хорошо послужили Франции¹. Трое из них, Пристли, Анахарсис Клоотс и Томас Пейн, были избраны несколькими департаментами. Первый отказался, двое других приняли².

Имя журналиста Карра, бывшего заговорщика «Золотого Солнца», друга Ролана, который только что назначил его хранителем Национальной библиотеки, вышло из избирательной урны шесть раз: Сомма, Орн, Эр, Шаранта, Луар-и-Шер и Сона-и-Луара оспаривали честь быть представленными редактором «Патриотических анналов».

Дюбуа-Крансе, бывший член Учредительного собрания, тогда прикомандированный к штабу Южной армии, получил голоса Вара, Устьев Роны и Изеры, где была расквартирована эта армия; Арденны, его родной департамент, дали ему четвертый мандат, который он принял³.

Кондорсе, как и Дюбуа-Крансе, был удостоен четырехместного избрания в Сарте, Эне, Луаре и Эре. Бриссо и он были депутатами Парижа в Законодательном собрании. Но их влияние, бывшее значительным в 1791 году в столице, значительно уменьшилось в 1792 году; ни один из них не смог быть переизбран своими бывшими избирателями. Бриссо был утешен голосами Эр-и-Луара, Эра и Луаре. Петион, который больше не хотел рисковать в парижской депутации с тех пор, как он не был избран первым, получил только один мандат — от Шартра, своей родины.

Робеспьер был избран в Аррасе одновременно с Парижем, Сийес — в Орне и Сарте, Мерлен (из Тионвиля) — в Мозеле, своей родине, и в Сомме, где он был с миссией; Эро-Сешель, Корсас и Баррер также были избраны дважды.

Из всех департаментов наименее склонным выбирать своих представителей из своей собственной среды был, безусловно, департамент Сена-и-Уаза. Из четырнадцати депутатов, назначенных избирательным корпусом этого департамента, только пятеро принадлежали ему непосредственно и были довольно безвестны; остальные девять были заимствованы из числа знаменитостей столицы, а именно: Трейяр, депутат Парижа в Учредительном собрании; Керсен и Эро-Сешель, депутаты того же города в Законодательном собрании; три журналиста, Мерсье, автор «Картины Парижа», Горса, редактор «Курьера департаментов», и Одуэн, издававший «Всеобщий журнал»; Тальен, знаменитый секретарь мятежной Коммуны, чья кандидатура в Париже была провалена Робеспьером за одно неосторожное слово; Мари-Жозеф Шенье, автор «Карла IX» (так его называет протокол); и, наконец, Дюпюи, автор «Происхождения культов».

Эта мания избирать незнакомых людей породила любопытный инцидент, начавшийся в избирательном собрании Уазы и закончившийся в зале парижских якобинцев. Уаза выбрала своим двенадцатым и последним депутатом некоего Бурдона, названного в протоколе «победителем Бастилии и членом Парижской Коммуны». А среди парижских демагогов было два Бурдона: Леонар, учитель, и Луи-Франсуа, бывший прокурор в Шатле. Когда стало известно, что какой-то Бурдон избран депутатом в Уазе, оба однофамильца, оба члена парижского избирательного корпуса, одновременно заявили свои права на эту должность. Они осыпали друг друга самыми яростными обвинениями и утомляли слушателей напыщенным перечислением всех прав, которые, по их мнению, давали им право на голоса народа. Особенно выдвигал Леонар свое избрание в суд 17 августа, доверительную миссию, которой Дантон удостоил его, отправив недавно в Орлеан подготовить отъезд обвиняемых в Верховный суд, свое недавнее назначение на должность заместителя прокурора Коммуны; Луи-Франсуа — услуги, оказанные им отечеству, когда он возглавил волонтеров, разграбивших сокровища замка Шантийи, и когда он вышел навстречу марсельцам в первые дни августа. Ссора грозила обостриться и вызвать скандал, который начинал забавлять недоброжелателей. Общие друзья вмешались между этими двумя гражданами, созданными для того, чтобы понять друг друга. Леонар Бурдон, принадлежавший к секции Финистер, прежде чем стать зачинщиком секции Гравийе, забыл отчитаться в деньгах, доверенных ему бывшими избирателями для закупки зерна; обвинение в растрате, выдвинутое ими, которое даже привело к его исключению из парижского избирательного собрания¹, вовремя заставило его понять, насколько ему выгодно не привлекать к себе общественное внимание. С другой стороны, он узнал, что благодаря влиянию своего друга Ломбар-Лашо, мэра Орлеана, он был избран Луаре. Поэтому он охотно отказался от суетной чести двойного избрания и передал в руки Луи-Франсуа Бурдона столь маловразумительный протокол об избрании Уазой. Луи-Франсуа использовал его, чтобы добиться признания себя представителем населения, которое, возможно, никогда не думало его избирать. Чтобы лучше завладеть весьма спорным мандатом, он добавил к своей фамилии название департамента, которому он так странно навязался; он стал таким образом знаменитым Бурдоном (из Уазы), чье имя кровавыми буквами вписано в революционные анналы.