История террора 1792-1794 гг. Том четвертый

VII

Конвент был собран всего пять дней, а две партии, которые должны были наполнить его своими распрями, уже обозначились. Жиронда одержала все голоса, которых требовала; огромное большинство присоединилось к ней, когда устами своих самых блестящих ораторов она заклеймила сентябрьские убийства и их организаторов, узурпации Коммуны и ее комиссаров; когда она предложила новые законы против подстрекателей к убийству и подстрекателей к анархии. Но любое большое собрание хочет, чтобы им руководили. Оно охотно признает вождей при условии, что те будут представлять на его голосование четкие и определенные предложения, что, указывая ему постоянную, ясную и осязаемую цель, они покажут ему пример дисциплины. А этого никогда не умел делать жирондистский парти. Состоящий из блестящих личностей, но именно поэтому ревнивых к своей инициативе и независимости, он был тем более подвержен внутренним раздорам. Его главные члены, кроме того, проявляли нерешительность, неуверенность, отвращение к крайним средствам, одним словом, все те благородные слабости, которые не позволяют избранным натурам долго руководить революционным движением. Их предложения сталкивались, перекрещивались, противоречили друг другу. Лишенные сплоченности, последовательности, эти горячие полемисты, эти блестящие ораторы обладали всем, что нужно для победы, но не умели пользоваться своей победой.

Совсем иными были их противники. Гора в начале конвентской сессии насчитывала, возможно, не более пятидесяти членов, которые, по выражению Колло д'Эрбуа, принимали за политическое кредо манифест сентябристов; но все приверженцы этой чудовищной доктрины были связаны теснейшей солидарностью — солидарностью преступления. Они знали, что упорство и насилие заменяют число и таланты. Не уставая, не падая духом, они снова и снова возвращались в атаку, на следующий день требуя пересмотра декретов, принятых накануне значительным большинством. У них была лишь одна цель: увековечить состояние анархии, в которое была погружена Франция, потому что только эта анархия могла позволить им вволю удовлетворить свою месть и алчность.

Между Горой и Жирондой находилась огромная масса конвентовцев, прибывших из департаментов без предубеждений, без иной четко сформулированной цели, кроме защиты территории от иностранного вторжения и свободы от анархии. Эта масса была не прочь следовать за вдохновением тех, кого газеты в течение года приучили считать самыми твердыми опорами Революции; она не доверяла Робеспьеру и презирала Марата; Дантон импонировал ей своей энергией, мужеством, благородными и патриотическими порывами, но она видела на его руках следы сентябрьской крови. Петион издали представлялся ей образцом мудрости и добродетели; но, увидев его вблизи, она вскоре оценила по достоинству этого человека, столь снисходительно превознесенного. Верньо покорил бы и увлек бы ее, если бы она могла рассчитывать на постоянство его замыслов, как и на красноречие его слова; если бы она не видела, как блестящий оратор, наполнив своим могучим голосом зал Манежа, вновь погружается в свои мечтания и обычную небрежность.

Многие депутаты, приобретшие некоторую известность в Учредительном или Законодательном собрании, — Лакруа, Баррер, Ревелль, Камбон и многие другие — колебались между двумя партиями, не зная, на какую сторону склониться. Мы уже слышали их, мы еще услышим, как они предлагают или поддерживают меры, весьма не соответствующие ультрареволюционным взглядам, которые они исповедовали позже. Их симпатии тянули их к Жиронде, но отсутствие направления и логики, которое все более будет проявляться в поведении этой партии, постепенно оттолкнет их от нее и заставит броситься в объятия Горы.

Если бы в первые восемь дней заседаний Конвента жирондисты, при содействии своих друзей из исполнительной власти — Сервана, Клавьера, Ролана, — предложили серию мер для сокрушения власти Коммуны, наказания виновников сентябрьских убийств и восстановления во всех отраслях государственного управления того порядка и регулярности, которые были столь грубо нарушены парижскими комиссарами; если бы, особенно после принятия этих мер, они добивались их быстрого и энергичного выполнения, большая часть ужасных бедствий, от которых Франция так долго страдала, была бы, вероятно, предотвращена. Преступление было налицо; пол тюрем еще был пропитан кровью жертв, хищения были доказаны, улики против главных виновных можно было легко собрать. Следовало бы отправить всех этих злодеев в Верховный суд в Орлеан, который, вероятно, вершил бы над ними скорый и праведный суд; но нужно было хотеть этого, и хотеть с логикой, с настойчивостью. Нужно было, чтобы энергия исполнения соответствовала пылу слов; нужно было меньше тратить сил на красноречие и не довольствоваться этими трибунными победами, которые чаще всего лишь разжигают злобу и пробуждают ревность.

VIII

Политика Коммуны в создавшейся ситуации была ясна: уступить буре, лавировать, выиграть время и, если потребуется, выбросить за борт тех своих членов, которые больше всего способствовали возникновению бури. В тот же вечер, когда Марат разыграл свою нелепую комедию с пистолетом, она отправляет к барьеру Конвента депутацию.

«Перед вами, — говорит оратор, — делегаты Генерального совета временной Парижской Коммуны. Они приходят как свободные люди сказать правду свободным людям. Правда, мы посылали комиссаров в различные муниципалитеты Французской Республики. Но с какой миссией мы их облекали? С миссией распространять то братское единение, в котором мы нуждались, чтобы отразить врага. Вот инструкции, которые им было поручено распространять. Если они превысили свои полномочия, вам судить их и наказывать. Мы сами денонсируем вам Наблюдательный комитет города. Комитет многое делал без ведома Генерального совета, действуя от его имени. Мы отозвали часть его членов, остальных предоставляем вам».

Оставленные без защиты Коммуной, члены Наблюдательного комитета вынуждены защищать себя сами. 27-го числа двое из них, во имя общественного спасения, требуют оставить их на посту, который они так странно узурпировали: «Сильные своей совестью, мы отвергаем клевету, которой нас подвергают. Мы стремились расстроить все заговоры, раскрыть все интриги; мы держим нить, у нас есть доказательства измены крупных заговорщиков. В интересах народа было бы опасно поручать другим завершение нашего дела. Члены Наблюдательного комитета требуют и готовы продолжать свои функции под свою ответственность».

Перед такой дерзостью Ревелль восклицает: «Что все это значит? Кто эти люди, которые приходят сказать нам, что они не хотят исполнять закон? Я требую перехода к очередным делам». Но большинство хочет проявить беспристрастие; петиция передается в Комитет общей безопасности для доклада в трехдневный срок¹.

Таким образом, всегда отсрочка, когда сама Коммуна только и искала, что выиграть время, когда ничего не было легче, как воспользоваться реакцией, проявлявшейся со всех сторон против действий Коммуны и ее приспешников. Эта реакция ежедневно выражалась в гневных обращениях, которые делегаты секций, менее всего заподозренных в конституционализме или умеренности, как тогда говорили, приносили к барьеру. Послушаем петицию предместья Сент-Антуан:

«Законодатель¹,

Секция Пятнадцати-Двадцати, которая не побоялась некогда преследовать коронованный деспотизм, приходит сегодня денонсировать вам Парижскую Коммуну. Декреты Законодательного собрания не имеют силы или презираются; даже ваши остаются без исполнения, и однако исполнительная власть не преследует перед судами вероломных магистратов, которые пытаются увековечить беспорядок и анархию. Когда, за два дня до вашего открытия, Законодательное собрание декретировало, что в течение трех дней парижский муниципалитет будет полностью обновлен; когда вы сами, граждане-законодатели, добавили к этому закону несколько статей, чтобы завершить его, неужели вы вообразили, что муниципалитет не приведет его в исполнение, или что министр пренебрежет необходимыми мерами, чтобы отомстить за оскорбленное национальное достоинство? Однако факт налицо, и наши временные муниципалы насмехаются над вашими декретами, как они насмехались над декретами ваших предшественников; закон презираем, а ваша власть унижена; у нас больше нет прокурора Коммуны, нет полицейских администраторов, способных выполнять столь важные функции. Наконец, вопреки вам, в Париже все временно. Кажется, одна лишь тирания наших патриотицидных муниципалов вечна.

Не пора ли, чтобы власть закона заняла место анархии, деспотизма и распущенности? Говорите, законодатели, и скоро новые тираны не будут больше осквернять почву свободы; секция Пятнадцати-Двадцати предлагает вам для этого свою храбрость и свои силы».

Многочисленные аплодисменты встречают чтение этого обращения; жирондист Валазе требует, чтобы декрет принудил парижский муниципалитет отчитаться об исполнении закона.

Леонар Бурдон, бывший член мятежной Коммуны, пытается защитить своих друзей. Он заявляет, что если Генеральный совет не исполнил закон, предписывающий его немедленное обновление, то потому, что перед этим ему нужно было исполнить другой закон, касающийся раздачи гражданских карточек. Нужно было, говорит он, чтобы эта затянувшаяся операция была завершена до назначения нового муниципального корпуса.

«Нас хотят убаюкать карточками! — восклицает Барбару. — Пора, чтобы муниципальная власть склонилась перед национальной!» Базир, бывший член Наблюдательного комитета Законодательного собрания и, благодаря своему особому положению, хорошо осведомленный обо всем, что происходило в комитете, носившем то же название в мэрии, замечает, что Парижская Коммуна имеет в своих руках более двенадцати миллионов драгоценностей, золотых и серебряных предметов, ассигнатов и всевозможных ценностей, происходящих из королевских домов и конфискаций у подозрительных лиц. «Необходимо, — говорит он, — чтобы муниципальные чиновники отчитались в своих счетах перед своим замещением; кроме того, невозможно не считать солидарными Генеральный совет Коммуны и ее Наблюдательный комитет».

Тальен пытается поддержать своих бывших коллег и объяснить отсрочки, которые Коммуна намеренно делает для своего обновления. «Нынешняя организация порочна, Генеральный совет намерен просить вас изменить ее, приспособив к режиму республиканской свободы; он хотел бы, в частности, чтобы выборы отныне проводились открытым голосованием¹; тем не менее он созвал секции на 9-е число следующего месяца». Указание этой даты вызывает ропот; Тальен соглашается, что срок несколько отдален; но министр внутренних дел, говорит он, может принять меры для ускорения исполнения декрета.

«Коммуна насмехается над приказами министра», — кричат справа.

Тальен, не отвечая на прерывание, настаивает на необходимости для Коммуны, прежде чем распуститься, потребовать от каждого из своих членов отчета. «Необходимо, — говорит он, — чтобы муниципалитет собрал все частные счета и сверил их, чтобы представить вам общий счет. Мои счета выверены уже три дня; но я полагаю, что некоторые другие члены, заседающие в этом Собрании, еще не выполнили этой формальности. Что касается доверенных ему вкладов, я могу заверить, что он ими не злоупотребил...»

«А узники 2 сентября?» — кричат ему.

Тальен притворяется, что не слышит. Он признает, что несколько бывших муниципальных чиновников ослушались постановления, требовавшего, чтобы никто из них не уходил, не сдав предварительно свои счета. Он также признает, что счета Наблюдательного комитета не сведены. Но Генеральный совет представит свои. «Это будет, — добавляет он, — новым триумфом для Парижской Коммуны и убедительным средством уничтожить клевету, которой ее подвергли. Ее отчет будет ясным, точным, кратким и полностью оправдает тех, кто не признает услуг, оказанных Парижской Коммуной общественному делу. Хотят заставить забыть, что именно она совершила революцию 10 августа...»

«И 2 сентября?» — повторяют несколько голосов, когда Тальен спускается с трибуны.

Эта роковая дата возвращалась так постоянно, как погребальный звон, напоминая о жертвах и давая понять проскрипторам, что час их наказания может пробить с минуты на минуту.

IX

Собрание, кажется, хочет покончить с этим; оно постановляет, что уже завтра, 1 октября, министр внутренних дел представит письменный доклад о мерах, принятых для исполнения декрета о муниципалитете и о счетах, которые он должен представить.

Но на следующий день происходит новый инцидент, для объяснения которого мы должны вернуться на несколько дней назад. Генеральный совет Коммуны, как мы видели, решил сделать из своего прежнего Наблюдательного комитета козла отпущения за все беззакония, совершенные за последние шесть недель. Он отозвал членов, заседавших в нем 2 сентября, и даже запретил им вмешиваться в какие-либо муниципальные функции под угрозой преследования по всей строгости закона²; но Панис, Сержан и их друзья не приняли во внимание эти постановления; они остались при ценных предметах и бумагах, на которые наложили руку.

Перед этим пассивным сопротивлением Совет разыграл очень сильный гнев; 29 сентября, в тот самый момент, когда устами своих официальных и полуофициальных защитников он старался отрицать всякую солидарность между собой и прежним Комитетом, он постановил:

1° Что члены этого комитета будут вызваны к барьеру и обязаны сообщить его истинный состав на 2 сентября, различая среди его членов тех, кто принадлежал и кто не принадлежал к Генеральному совету Коммуны;

2° Что на стенах столицы будет расклеено объявление, приглашающее граждан, имеющих претензии к комитету в связи с произвольными действиями, совершенными с 2 сентября, представить их в Коммуну, чтобы получить должное правосудие;

3° Что два комиссара, назначенные каждой секцией, будут приглашены в мэрию для проверки счетов Наблюдательного комитета;

4° Что печати будут наложены на золотые и серебряные вещи и драгоценности, находившиеся у комитета на хранении.

Разыграв негодование, нужно было разыграть бескорыстие. Последним постановлением Генеральный совет предписывал, чтобы все его члены, даже те, кто ушел, были обязаны отчитаться во всех порученных им управлениях и во всех вкладах, переданных им в руки.

Представление всех этих частных счетов и их сведение в общий итог должны были занять довольно много времени; распущенный и Законодательным собранием, и Конвентом, Генеральный совет рассчитывал, что за этот период ему удастся увековечить себя во власти, к которой он тем более привязан, чем больше злоупотреблял ею. Он также возлагал свои отсроченные надежды на проволочки, которыми закон 1790 года, все еще действовавший, обставил выборы парижского муниципалитета¹.

В самом деле, нужно было сначала приступить к выборам мэра, секретаря-архивариуса и его двух помощников, прокурора-синдика и его двух заместителей. После этих предварительных назначений, которые могли потребовать нескольких туров голосования, нужно было, и только тогда, приступить в каждой из сорока восьми секций к выборам трех членов Генерального совета; наконец, установка новой Коммуны могла состояться только после того, как право остракизма, установленное законом 1790 года в отношении выборов каждой секции, будет осуществлено сорока семью другими.

За это время разве нельзя было бы возбудить в Конвенте постоянно возобновляющиеся распри, неожиданные инциденты, которые быстро притупили бы его недавнюю энергию? Но если Генеральному совету Коммуны было легко спокойно ждать результатов этих подземных махинаций, то совсем иначе обстояло дело с бывшим Наблюдательным комитетом. В силу последних постановлений Генерального совета только что были наложены печати на помещения, которые этот комитет занимал в здании мэрии; он, таким образом, фактически лишался всех средств действия. Загнанный в последний угол, он должен был во что бы то ни стало предпринять новый дерзкий шаг. Панис и его друзья решили поменяться ролями и из обвиняемых стать обвинителями.

1 октября, в день, когда Ролан должен был сообщить, как Коммуна выполняет неоднократные приказы исполнительной власти и Национального собрания, депутация Наблюдательного комитета просит допустить ее к барьеру для дела, не терпящего отлагательства. Конвент постановляет немедленно выслушать ее. Оратор говорит так:

«Члены Наблюдательного комитета приходили пять дней назад, чтобы взять на себя перед вами обязательство разоблачить изменников; сегодня они приходят выполнить его и предстают перед своими судьями. Поскольку могут попытаться изъять из наших канцелярий документы, свидетельствующие о заговорах изменников с двором, мы приносим вам несколько бумаг, взятых наугад из картотек. Вот два письма: одно, датированное Гамбургом, доказывает, что двор скупал сахар и кофе; другое, отправленное Лапортом Септёю и датированное 3 февраля 1792 года, показывает, во сколько обходились гражданскому списку декреты Национального собрания».

Обвинение было категоричным. Поэтому сильное волнение охватывает Конвент; требуют, чтобы оратор немедленно представил список депутатов, которых он утверждает, что таким образом продали.

«Мы не в состоянии сделать это немедленно», — отвечают делегаты маратистского комитета.

«Нам нужен список!» — кричат со всех сторон.

«Но, — продолжают делегаты, — мы приняли необходимые меры предосторожности, чтобы обвиняемые не могли ускользнуть от власти закона».

«Не будем ничего торопить, — говорит Керсен. — Когда в собрании раздается обвинение, носящее столь ужасный характер, нужно остерегаться необдуманного решения. Я требую, чтобы ваш Комитет общей безопасности немедленно проверил факты, которые только что были указаны, но не доказаны».

Другой депутат добавляет: «Поскольку Наблюдательный комитет принял меры предосторожности, чтобы задержать виновных, он должен знать их имена и быть в состоянии их назвать».

«Мы не отказываемся, — отвечает оратор комитета, — дать запрашиваемые разъяснения; но — и это была цель ловких постановщиков всей этой комедии — для составления списка необходимо, чтобы печати, наложенные на наши бумаги, были немедленно сняты».

«Как! — восклицает Ревелль. — Их бумаги под печатями, и они приходят с таким обвинением без доказательств, без списка обвиняемых? Те, кто так поступает, сами виновны».

Тальен, Шабо, Мерлен (из Тионвиля) пытаются защитить Наблюдательный комитет; они осмеливаются утверждать, что своим поведением он оказал услугу отечеству.

Лакруа предлагает принести все бумаги Наблюдательного комитета в Конвент для изучения.

«Если у нас заберут бумаги, если их перенесут сюда, мы за них не отвечаем», — возражает Панис.

«Но тогда назовите тех, кого вы обвиняете, — восклицает Верньо, — ужасно сеять подобные подозрения, это моральное убийство».

Наконец, среди множества пересекающихся предложений, Барбару зачитывает проект декрета, который он только что написал на столе секретарей, и который немедленно принимается.

В силу этого декрета должна была быть сформирована комиссия из двадцати четырех членов, в которую не могли войти ни бывшие члены Учредительного или Законодательного собрания, ни члены парижской депутации. Эта комиссия должна была немедленно отправиться в мэрию, опечатать и пересчитать все картотеки Наблюдательного комитета и составить опись всех содержащихся в них документов.

X

Конвенту было суждено не провести ни одного заседания, не занимаясь Коммуной и ее агентами. 2 октября Жозеф Делане от имени Чрезвычайной комиссии и Комитета общей безопасности представил пространный доклад о петициях, подписанных большим числом лиц, содержавшихся в парижских тюрьмах на основании более или менее законных ордеров на арест. Эти несчастные просили о временном освобождении, о том, чтобы их не подвергали правосудию, но и не отдавали на растерзание убийцам; ибо, — добавлял докладчик, — они ежеминутно трепещут, что в тюрьмах их постигнет участь тех, кого они там заменили.

Никогда еще сентябрьские события не были осуждены и заклеймены с такой энергией.

«Национальному Конвенту, — говорил Делане, — надлежит доказать Франции и Европе, что личность невиновных или виновных, брошенных в парижские тюрьмы, столь же священна, как и личность других граждан, и что, находясь под защитой закона, убивать их — значит убивать сам закон. Нужно, чтобы мы погибли здесь или чтобы возродилось господство закона, чтобы анархия исчезла и чтобы революционная гильотина больше не была в руках злодеев орудием террора, преступления и мести. В самом деле, если бы правительство должно было идти только в сопровождении восстаний, если бы сцены ужаса, происходившие у нас на глазах, должны были повториться, если бы власть народных представителей могла быть однажды унижена и попрана, если бы общественная сила могла быть введена в заблуждение или уничтожена, общество было бы распущено, и нам оставалось бы только оплакивать руины свободы»¹.

Этот доклад, часто прерываемый аплодисментами, завершался следующим декретом:

«Комитет общей безопасности уполномочивается потребовать отчета об арестах, связанных с революцией, произведенных по всей республике с 10 августа; ознакомиться с их мотивами; потребовать предъявления корреспонденции арестованных лиц и вообще всех документов, служащих либо к их оправданию, либо к доказательству преступлений, в которых они обвиняются, для доклада Национальному Конвенту и принятия последним такого решения, какое он сочтет целесообразным;

Конвент, кроме того, постановляет, что доклад Комитета общей безопасности будет напечатан и отправлен во все департаменты».

Послезавтра, 4 октября, Валазе представляет от имени Двадцати четырех² предварительный доклад о работе по разбору и изучению, которую комиссары провели после того, как Наблюдательный комитет Коммуны был вынужден передать им все свои бумаги. Он сообщает, что для составления полной описи этих досье, содержащихся в девяноста пяти картотеках, шести ящиках, из которых один объемом в тридцать четыре кубических фута, двадцати портфелях, тридцати четырех регистрах и бесчисленных документах, наваленных в мешки для зерна, потребовались бы месяцы.

«До сих пор, — говорит другой член комиссии, Леарди, — хотя мы допрашивали обвинителей и требовали от них доказательств их слов, мы не нашли ничего, что касалось бы столь туманного и вероломного доноса на членов прежних собраний. У нас в руках доказательства многих фактов против бывшего короля и агентов его гражданского списка, но ничего, что могло бы инкриминировать ни людей, которые в Законодательном собрании бодрствовали, чтобы расстроить аристократию, ни этого добродетельного министра, который пользуется уважением всей нации»¹.

Третий комиссар, Бирото, добавляет:

«Мы все убеждены, после проведенного нами изучения, что донос, сделанный у этой трибуны, был лишь клеветой, направленной членами Наблюдательного комитета против нескольких наших коллег, которых они не называют, которых они не в силах назвать; но мы должны сказать в обвинение этим же членам комитета, что мы нашли документы, доказывающие невиновность нескольких человек, убитых в тюрьмах...»

Оратор прерван движением ужаса. «Они были принесены в жертву, — продолжает он, — потому что тот, кто выдавал ордера на арест, ошибся в их именах».

Негодование в Собрании и даже на трибунах достигает предела. Бирото продолжает:

«Мы попросили Наблюдательный комитет указать нам документы в подтверждение его доноса. Он передал нам только письма, по большей части малозначительные. Был найден список лиц, против которых должны были быть выданы ордера на арест. Мы вызвали всех этих лиц, мы их допросили, и вот! эти допросы послужили лишь к доказательству их невиновности и их гражданственности».

Громко требуют привлечения к ответственности убийц. «Необходимо, — восклицает Керсен, — чтобы Европа узнала, что несколько злодеев — это не нация, и что эти злодеи будут наказаны ею»¹. — «Пора, — продолжает Бирото под продолжительные аплодисменты, — чтобы мятежники канули в небытие. Пора, чтобы парижский народ, добрый и справедливый, но слишком легко поддающийся обману и до сих пор слепо доверявший некоторым интриганам, узнал своих истинных друзей». — «Да, да!» — восклицает большинство; меньшинство ропщет. «Ваши комиссары покраснели бы, служа орудием фракции, которая заслуживает быть разоблаченной и которая в самой отдаленной потомстве будет предметом позора для всех французов».

Монтаньяры подпрыгивают. «Я требую, — продолжает оратор, — чтобы Конвент поручил комиссарам, которых он назначил, составить мотивированный отчет об их операциях, не только в отношении доноса, сделанного членами Наблюдательного комитета, но и всего, что может послужить к разоблачению фракций, о которых я говорю. Я требую, чтобы завтра Конвент занялся организацией вооруженной силы департаментов, которая должна охранять Париж».