История террора 1792-1794 гг. Том шестой

Дюмурье с живейшим неудовольствием видел, что руководство умами ускользает от него в стране, которую он считал своим завоеванием. Поэтому он живо поощрял эту идею, а возможно, и внушил её многочисленным друзьям, которых завёл себе в большинстве фламандских местностей. Но эта попытка собрать в одном собрании все живые силы страны разбилась о местные антипатии и кастовые предрассудки. Впрочем, комиссары Конвента быстро навели порядок в этих поползновениях к независимости. Постановлением за подписью Дантона, Лакруа и Госсюэна выборщикам, назначенным первичными собраниями, было запрещено собираться под страхом преследования как нарушителей общественного спокойствия. Зато всё, что могло ускорить присоединение, встречало благосклонный приём. Первое официальное требование пришло из Льежской земли. 23 декабря временные администрации двух небольших городов, Спа и Тё, созвали своих сограждан для голосования за низложение князя-епископа, разрыв всякой связи с Германской империей и присоединение к Франции. Льеж и все окрестные коммуны вскоре выразили то же пожелание.

На заседании 31 января, в тот самый момент, когда Конвент только что объявил графство Ниццу неотъемлемой частью Французской республики, Дантон бросается на трибуну.

«Не только от своего имени, — говорит он, — но от имени всех комиссаров, посланных вами в Бельгию, я пришёл требовать такого же декрета для бельгийского народа. Это присоединение вы уже предрешили вашим декретом от 15 декабря. Я ничего не требую от вашего воодушевления, всё — от вашего разума. Пределы Франции начертаны природой: на берегах Рейна, у подножия Альп должна окончиться наша республика. Никакая держава не может остановить нас; напрасно нам грозят гневом королей. Вы бросили им перчатку, и эта перчатка — голова тирана. Будем же думать лишь о развитии национальной силы, пошлём комиссаров во все коммуны Республики, чтобы требовать людей и оружия, и устремим всю Францию на наших врагов. Что до Бельгии, то простолюдин и земледелец хотят присоединения; они созрели для свободы, они достойны быть связанными с Францией нерасторжимыми узами. Лишь потому, что малодушные патриоты сомневаются в этом присоединении, исполнение вашего декрета от 15 декабря встречает противодействие. Провозгласите его, заставьте исполнять французские законы — и тотчас священники-возмутители, крамольные аристократы будут, в силу этих законов, очищены с земли свободы. Когда это великое очищение совершится, у нас прибавится и людей, и сокровищ. Я заключаю к немедленному присоединению».

Камю, Лакруа, Камбон, то есть сами творцы декрета от 15 декабря, высказываются в том же смысле, что и Дантон, и обвиняют во всём зле временные администрации.

«Это так называемые представители бельгийского народа, — восклицает Камю, — клевещут на намерения Конвента, это они обвиняли нас в желании посягнуть на суверенитет этого народа, это они препятствуют действиям первичных собраний». — «Так опросите же, — прибавляет Камбон, — бельгийцев и льежцев о том образе правления, какой они желают иметь, и немедленно отправьте Дантона и Лакруа обратно в Бельгию для наблюдения за исполнением мер, которые вы примете».

Тотчас зачитывается декрет, приготовленный заранее; ему предшествовала мотивировочная часть, которую с полным правом можно было счесть горькой насмешкой.

«Национальный конвент, осведомлённый о том, что в некоторых странах, ныне занятых армиями Республики, исполнение декретов от 15, 17 и 22 декабря было остановлено врагами народа, объединившимися против его суверенитета, постановляет нижеследующее:

1° Три вышеуказанных декрета будут немедленно исполнены; генералы армий Республики обязуются принять все необходимые меры для проведения первичных собраний. 2° Комиссары, посланные Конвентом для братания с народами, будут временно решать все вопросы, могущие возникнуть относительно формы и действий первичных собраний, а равно действительности голосований; они обеспечат свободу собраний; они могут действовать совместно или порознь, с тем, однако, чтобы их собиралось не менее двух. 3° Народы, собравшиеся в первичные собрания, приглашаются выразить своё пожелание относительно той формы правления, какую они желают принять. 4° Народы городов и территорий, которые не соберутся в течение двух недель, самое позднее, со дня обнародования настоящего декрета, будут объявлены не желающими быть друзьями французского народа. Республика будет обращаться с ними, как с народами, отказывающимися принять и образовать правительство, основанное на Свободе и Равенстве».

Это было достаточно ясно и не требовало комментариев; впрочем, если бы в них и возникла нужда, Лакруа и Дантон взялись их дать. Они немедленно отправились обнародовать непреложную волю Конвента. Остальное было уже простой формальностью[11].

V

Первый акт комедии, которой предстояло разыграться, был не наименее любопытным. Пресловутые комиссары исполнительной власти собрались 3 февраля в Брюсселе и с важностью обсуждали вопрос о том, следует ли присоединить Бельгию к Франции. Нужно ли говорить, что они единогласно решили этот вопрос утвердительно? Они заявили, что для достижения этого результата надлежит сначала употребить силу разума, трогательные внушения человеколюбия, затем все средства революционной тактики и, наконец, если население окажет пассивное сопротивление, воспользоваться правом завоевания, ставшим впервые справедливым и полезным, то есть развернуть аппарат национальной силы, чтобы удалить от первичных собраний всякую скандальную сцену[12].

Комиссары, договорившись об образе своих совместных действий, предложили каждому городу своего округа высказаться за или против присоединения к Франции. Нам кажется излишним рассказывать одну за другой сцены, происходившие в Монсе, Генте, Брюсселе, Лувене, Намюре и Остенде. Они представляют почти одни и те же эпизоды и приводят все к одинаковому итогу.

Французский генерал, командующий дивизией, приглашает граждан собраться в какой-нибудь церкви. Вооружённая сила окружает место собрания под предлогом защиты свободы голосования, а на деле — чтобы образумить непокорных[13]. Комиссар исполнительной власти открывает заседание речью, в которой восхваляет благодеяния французской конституции; большинство присутствующих, говорящих и понимающих лишь по-фламандски, не понимают из неё ни слова. Подставные лица вскоре прерывают оратора, громкими криками требуя немедленно перейти к голосованию. Криками утверждается состав бюро; все скопом приносят присягу, предписанную декретом от 15 декабря. Поимённого опроса не производится, никакого списка присутствующих не составляется. «Граждане, — говорит председатель, — вам надлежит выбрать между деспотическим и демократическим строем». Тотчас все руки поднимаются в пользу последнего. «Теперь вы должны заявить, желаете ли вы образовать отдельную нацию или присоединиться к Франции. Пусть те, кто желает присоединения, перейдут налево; те, кто держится противного мнения, — направо». Всё собрание устремляется в указанную сторону с единодушным криком: «Присоединение! Мы — французы!» Председатель спешит констатировать единогласие голосования и поздравить собрание; затем он добивается, чтобы его вместе с несколькими друзьями делегировали, за счёт города или провинции, отвезти в Конвент пожелание свободного народа. Своды церкви оглашаются пением Марсельезы. Клубисты, составляющие почти всё собрание, рассыпаются по кварталам города, заставляя освещать дома, звонить в колокола и устраивать народные увеселения[14].

Обратная сторона этих сцен происходила в большом числе деревень и даже небольших городов, куда военное начальство не могло послать войск. Делегаты французских комиссаров не имели там никакого успеха и вынуждены были поспешно бежать. В Ангьене, близ Брюсселя, пресловутый Шарль-без-рубахи был избит и оставлен замертво на площади.

В одном только городе Льеже, где, как было известно, большинство заранее благоприятствовало присоединению, дело прошло с большей правильностью и приличием. Но именно потому, что голосование происходило в условиях полной свободы, оно сопровождалось некоторыми важными оговорками. Их сформулировала сама муниципальная администрация. Хотя она состояла из самых решительных противников правительства прежнего епископа, она поставила условием присоединения: 1° чтобы одновременно с возмещениями льежцам, некогда пострадавшим за дело свободы, были назначены возмещения и членам духовенства, чьи должности будут упразднены; 2° чтобы принудительному курсу не придавалось обратной силы, то есть чтобы при погашении долгов, заключённых между льежцами, и при выкупе рент, установленных до присоединения, частных лиц нельзя было принуждать принимать по номиналу эту бумажную монету, уже столь сильно обесцененную[15].

Как только оговорки города Льежа стали известны комиссарам Конвента, они разразились постановлением, объявлявшим это голосование недействительным и несостоявшимся, поскольку оно содержало условия оскорбительные и неприемлемые.

VI

Вопрос об ассигнатах, естественно, весьма занимал инициаторов декретов от 15 декабря и 31 января; они рассчитывали на Бельгию и Льежскую землю, чтобы поглотить там значительное их количество, как только принудительный курс будет законно установлен. Разве в одном недавнем случае Камбон не сравнил государственные имущества и представляющие их бумажные деньги с манной в пустыне, которую надлежало накормить бельгийский народ, чтобы привить ему вкус к свободе?[16]

Именно этот вопрос о принудительном курсе, соединённый с вопросом о секвестре церковных имуществ, совершенно изменил расположение бельгийцев к нам. Восторженные и почти всеобщие симпатии, некогда встретившие французов, быстро сменились подозрениями и ненавистью у этого народа, в высшей степени католического и в высшей степени расчётливого. Когда каждый фабрикант, торговец, буржуа или крестьянин, — ибо в этой стране все или почти все делают сбережения, — подсчитал огромную потерю, которую он понесёт в своём достоянии, если французские бумажные деньги будут приниматься по номиналу; когда в каждой провинции увидели, как комиссары Республики налагают секвестр на имущества монастырей и религиозных общин, накладывают печати на ризницы, хранящие сокровища церквей и богослужебные украшения, — массы начали жалеть об австрийском правлении, которое за несколько месяцев до того объявляли невыносимым. Впрочем, и поведение агентов всех рангов и всех разрядов, представлявших Республику, не располагало к любви к ней. От Дантона и Лакруа с их распущенными нравами и циничным языком до Камю, чья янсенистская суровость рукоплескала ограблению церквей, ибо он видел в нём возвращение к простоте первых веков христианства; от главного комиссара-распорядителя Ронсена, чья якобинская грубость соединялась с самой неистовой алчностью, до литератора Публиколы Шоссара, чей педантизм уступал лишь его глупости, — все вызывали самое живое негодование и отвращение.

Поэтому, когда Дюмурье вернулся из Парижа в последних числах января, он нашёл положение сильно ухудшившимся. Он быстро понял, что уже не может рассчитывать на добрую волю бельгийского народа для доставления ему продовольствия и людей, и что необходимо во что бы то ни стало перенести театр военных действий в Голландию, где можно было найти в изобилии боевые припасы, съестные припасы и, главное, звонкую монету, которой ему совершенно недоставало для жалованья солдатам.

Сношения, которые он в течение месяца имел с вождями обеих партий, разделявших Конвент, доказали ему невозможность договориться ни с той, ни с другой для осуществления замыслов, которые он вынашивал в голове.

Он был полон решимости взять на себя роль Монка и восстановить во Франции монархию, но монархию конституционную. Он хотел избежать опоры как на эмигрантов, так и на якобинцев; он окружал и тех и других одинаковым недоверием и одинаково исключал их. Он чувствовал, что прежде всего должен нанести мощный удар, который поразил бы его врагов и заставил бы их умолкнуть, вернув ему безграничное доверие его армии.

Этой цели он жертвует тем, что предписывает самая обыкновенная осторожность. Он знает наверняка, что австрийцы и пруссаки собирают на Рейне многочисленные войска, и однако весьма мало заботится о наблюдении за своими слишком разбросанными квартирами и об их уплотнении. Он довольствуется тем, что посылает своим лейтенантам, командующим на линии Мааса и в Ахене, инструкции, которые должны дать им предчувствие его скорого прибытия, а сам водворяется в Антверпене, чтобы наблюдать за последними приготовлениями к голландской экспедиции. Чтобы обмануть друзей и врагов относительно своих намерений, он не вызывает к себе даже свои лучшие войска и лучших офицеров; он пускается в рискованное предприятие с несколькими корпусами нового формирования и с генералами, ещё не доказавшими своих способностей. К счастью, при нём находится Дарсон, лучший инженер того времени, которого преследования якобинского принца Карла Гессенского заставили бежать из Безансона и который явился искать убежища и безопасности в рядах Северной армии[17].

Дюмурье не скрывает от себя трудностей экспедиции. В самом деле, речь шла ни более ни менее, как он говорит в своих мемуарах, о том, чтобы провести французскую армию сквозь игольное ушко. Тем временем часть его войск должна была под началом Валанса удерживать Ахен и наблюдать за движениями неприятеля, другая часть — под началом Миранды осаждать Маастрихт и Нимвеген. Правильно взять эти две крепости с теми средствами и в то короткое время, какими располагали, было невозможно; главнокомандующий надеялся, что гарнизоны капитулируют при первой угрозе бомбардировки. Не заботясь особенно о том, могут ли его приказы быть исполнены или нет, он переходит голландскую границу с тринадцатью тысячами человек, блокирует несколько крепостей и устремляется к Мурдейку, надеясь найти там достаточное число понтонных судов для переправы своих войск на другую сторону этого морского рукава. Он рассчитывает, что судьба, уже шесть месяцев столь благосклонная к его оружию, совершит для него ещё одно чудо — что внезапный мороз укрепит под его шагами воды рек и каналов Голландии. Но этому чуду суждено было совершиться лишь три года спустя в пользу другого генерала Республики, Пишегрю, которому было предназначено захватить флот Текселя с несколькими эскадронами кавалерии.

Вскоре Дюмурье видит себя обманутым в своих надеждах. Его авангард сумел захватить лишь несколько судов; все прочие были отведены на другую сторону Мурдейка и поставлены под защиту кораблей береговой охраны. Приходится собирать другие перевозочные средства, теряется много времени. Тем временем, благодаря Дарсону, Дюмурье овладевает двумя важными крепостями — Бредой и Гертрёйденбергом — и готовится превратить в методическую войну ту скачку с препятствиями, в которую он пустился.

VII

Весть о вступлении французской армии в Голландию встречается единодушными рукоплесканиями Конвента. Собрание пользуется этим случаем, чтобы сделать перед лицом Европы новую декларацию принципов.

Декрет от 2 марта, хотя и обращённый специально к батавскому народу, в действительности предназначен дать знать всем нациям, чего они должны ожидать от Республики. Конвент объявляет в нём: 1° что, всегда верный принципу суверенитета народа, он не признаёт никаких конституций, посягающих на него; 2° что при отсутствии органов власти, исходящих от народа, всякая революция нуждается во временной власти, которая заменила бы узурпированные власти, направляла бы возродительное движение и предупреждала анархию и беспорядок; 3° что французская нация, первая в Европе осмелившаяся провозгласить права человека, одна может действенно взять на себя временное осуществление этой революционной власти в странах, куда преследование врагов свободы и равенства привело её армии; что эта власть, пока народ не выразил своей воли, может быть вверена лишь начальникам французской армии. Вследствие этого она поручает генералам в момент вступления в Голландию объявить всем жителям, что Республика несёт им мир, помощь, братство, свободу и равенство; что они освобождаются от всех присяг по отношению к штатгальтеру; что те, кто стал бы считать себя связанными своими присягами, будут в силу этого самого сочтены приверженцами деспотизма, следовательно, врагами французского народа, и с ними будет поступлено как с таковыми со всей строгостью законов войны. Она предписывает далее гражданским и военным властям: 1° взять под охрану и покровительство Французской республики, то есть под секвестр, все движимые и недвижимые имущества, принадлежащие фиску, штатгальтеру, его приспешникам, приверженцам и добровольным пособникам, общественным заведениям, светским и духовным корпорациям и общинам; 2° арестовать всех французских эмигрантов, укрывшихся на батавской территории, и выслать в страны, сопредельные с Голландией, всех лиц, которые были выдворены с французской территории.

Декрет заканчивается так:

«Французская нация объявляет, что будет обращаться как с врагами с народами, которые, отказываясь от свободы и равенства или отрекаясь от них, пожелали бы сохранить, призвать обратно или вести переговоры с тиранами, которые ими правили, или с их сообщниками и привилегированными кастами. Она возобновляет также торжественное обещание, данное ею, не складывать оружия до утверждения суверенитета и независимости народа, на территорию которого вступили войска Французской республики и который принял принципы равенства и установил свободное и народное правительство».

Камбон признал ошибку, совершённую им декретом от 15 декабря, когда он отменил все налоги во вновь завоёванных странах и тем лишил себя значительных ресурсов, которыми не следовало пренебрегать при той нужде, в какой находилось казначейство. Поэтому декрет от 2 марта объявляет, что все налоги, существующие в Голландии, сохраняются впредь до нового распоряжения, за исключением тех, что обременяют хлеб и пиво.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.