История террора 1792-1794 гг. Том шестой

КНИГА XXVIII. — ВТОРЖЕНИЕ В ГОЛЛАНДИЮ

I. Обсуждение организации армии. — II. Законы от 24 и 26 февраля, регулирующие эту организацию. — III. Выпуск 800 миллионов ассигнатов. — IV. Декрет от 31 января о созыве первичных собраний в Бельгии. — V. Аннексия бельгийских провинций и Льежской области. — VI. Дюмурье вторгается в Голландию. — VII. Декрет от 2 марта, изданный в предвидении завоевания Голландии. — VIII. Коалиция возобновляет наступление. Эвакуация Льежа. — IX. Возвращение Дюмурье. Он восстанавливает порядок в Брюсселе. — X. Он пишет Конвенту письмо от 12 марта.

I

Конвент был полон решимости противостоять европейской коалиции и даже взять на себя инициативу нападения по нескольким направлениям. Он понимал, что прежде всего необходимо реорганизовать управление армией, провести новые наборы людей, создать новые финансовые ресурсы. Уже с 1 января он сформировал Комитет общей обороны, в котором должны были сосредоточиваться все предложения, относящиеся к войне. Доклады этого Комитета должны были иметь приоритет перед всеми прочими и постоянно стоять в повестке дня. Он должен был состоять из восемнадцати делегированных членов — по три от каждого из комитетов: военного, морского, колониального, финансового, дипломатического и конституционного; вскоре число их было доведено до двадцати одного и даже до двадцати пяти. Заседания его проходили почти публично; все депутаты имели право присутствовать на них, правда, без права решающего голоса. От подобного учреждения нельзя было ожидать ни большой силы, ни большой тайны; потому и плоды его размышлений часто оказывались более теоретическими, нежели практическими. Сийес представил от его имени обширный труд о военном министерстве и зависящих от него службах. Барер посвятил аналогичный труд морскому министерству. Эти два доклада послужили основой для весьма продолжительного обсуждения, которое ни к чему не привело. Иначе, к счастью, обстояло дело с докладом, в котором 25 января Дюбуа-Крансе представил общий план реорганизации французской армии.

На бумаге у нас было триста тысяч бойцов, в действительности же — не более ста пятидесяти тысяч. В момент добровольной записи и формирования вольных отрядов, в августе и сентябре 1792 года, масса лиц добилась присвоения или самовольно присвоила себе чины совершенно незаконным образом. Штаты были сформированы для армии по меньшей мере в восемьсот тысяч человек; командиры остались, но многие солдаты вскоре исчезли. Из пятисот семнадцати батальонов национальных волонтёров триста восемьдесят два представили ведомости о своём составе, сто тридцать пять — не представили. Из трёхсот восьмидесяти двух некоторые насчитывали под знамёнами менее ста человек, а численность ста тридцати пяти, по всей вероятности, была ещё меньше. Одновременное существование такого множества разрозненных корпусов, не знавших друг друга, до такой степени усложняло управление, что ни министр, ни генералы не могли в течение последней кампании следить за подробностями и давать всем войскам полезное направление.

В интересах как финансов, так и командования следовало воспользоваться огромной пустотой, образовавшейся в рядах армии, чтобы реорганизовать её до основания и национализировать, по выражению Дюбуа-Крансе.

Этого результата, по мнению докладчика, надлежало достичь тремя главными мерами: 1° уравнять жалованье линейных войск с жалованьем волонтёров; 2° составить новые полки путём слияния одного старого линейного батальона с двумя батальонами волонтёров; 3° применить к новым полкам такой порядок продвижения по службе, в котором сочетались бы выборы, применявшиеся тогда в оседлой и действующей национальной гвардии, с правами выслуги лет и возможностью назначения по выбору — порядком, сохранявшимся в линейных войсках.

Прения, вызванные докладом Дюбуа-Крансе, заняли несколько заседаний; высказывались самые различные мнения. Попытаемся дать представление об этом обсуждении, приведя несколько отрывков из речей главных ораторов, которые, впрочем, чаще состязались в красноречии и воодушевлении, нежели в логике и опытности[1].

Барер. — Невозможно желать в настоящий момент реорганизовать армию. Батальоны волонтёров, эти бесчисленные фаланги, рассеянные повсюду, не знают иного слияния, кроме слияния свободы и победы. Свобода не желает крупных армейских корпусов. Многочисленные батальоны, разделённые своим устройством, суть наименее опасные элементы общественной силы. Но, впрочем, как можете вы в нынешнем положении произвести слияние, предлагаемое Дюбуа-Крансе? Армия Валанса состоит почти целиком из линейных войск, армия Дюмурье — почти целиком из волонтёров... Разве неизвестно, в каком мы положении? Сорок две тысячи пруссаков стоят у ворот Лонгви; Кюстин окружён армией, превосходящей его собственную; флоты Англии крейсируют в наших морях; Голландия и Испания ведут большие приготовления...

— Тем лучше! — восклицает голос с крайней левой.

— Да, тем лучше! — продолжает Барер. — Я знаю французов. Число врагов не уменьшит их мужества, а лишь умножит его. В прошлом году мы заставили чужеземца раскаяться в том, что он осмелился осквернить землю свободы, и однако наши армии представляли собою беспорядок новой и поспешной организации. И с этим величественным и грозным беспорядком они совершат и вторую кампанию. Деспоты Вены, Берлина, Мадрида и Лондона не произносят ни речей, ни докладов, ни планов; они собирают, пополняют свои армии и предлагают нам сражение; примем же его.

Сен-Жюст. — Единство Республики требует единства в армии. У отечества лишь одно сердце. Нельзя допустить, чтобы дети его делили это сердце мечом. Я знаю лишь одно средство противостоять Европе — противопоставить ей гений свободы. Утверждают, будто военные выборы ослабят и расколют армию, будто непостоянство продвижения может отвратить командиров, склонить солдат к распущенности, ослабить дисциплину и подорвать дух подчинения. Все эти трудности напрасны: нужно победить армию, если вы хотите, чтобы армия в свой черёд побеждала. Разве отечество — раб своих воинов? Если вы оставите назначения на столь многие должности в руках генералов или исполнительной власти, вы сделаете их могущественными против вас самих и восстановите монархию. Общее правило: монархия вскоре появляется там, где исполнительная власть распоряжается честью и продвижением. Нужно, чтобы прихожая министров перестала быть лавкою государственных должностей; нужно, чтобы среди нас не осталось ничего великого, кроме отечества. Республику можно создать лишь ценой умеренности и добродетели. Что общего между славой и богатством? Избрание частных начальников каждого корпуса есть гражданское право солдата. Право это должно осуществляться лишь внутри самих корпусов. Столь ограниченное, оно не может быть опасно для Республики. Но армия не может ни собираться, ни совещаться; выбор тех, кому вверено спасение народа, принадлежит представителям народа. Генералы должны избираться Конвентом.

Гарро. — Ламеты в Учредительном собрании, Дюма и Воблан в Законодательном собрании беспрестанно говорили о недисциплинированности. Так вспомните же, что совершили ваши волонтёры на равнинах Шампани, что совершили они при Жемаппе; они были недисциплинированны в вашем смысле, и однако победили. Так вот, они победят ещё, и таким образом ответят клеветникам.

Гарнье (из Сента). — Система Комитета общей обороны утверждает великие принципы; она устанавливает единство силы, единство устройства, единство вознаграждения; она сближает всех защитников отечества узами равенства; но время ли теперь превращать наши полки в избирательные корпуса? Время выборов — время волнений и интриг; происки пройдут по всем рядам армии, от солдата до капитана, каждый станет домогаться голосов и устремит свои помыслы и заботы к чину, тогда как всё его честолюбие должно быть направлено к победе.

Серр (из Верхних Альп). — Право избирать, кажется, влечёт за собою право отрешать от должности. Какая опасность не возникла бы для общественного дела, если бы солдат был отдан всем внушениям недоброжелательства, если бы офицер был подвержен всем капризам и всем интригам своих подчинённых? Более того, Дюбуа-Крансе предлагает вам производить голосование вслух; разве он не знает, что в некоторых батальонах чины выставлялись на продажу? Разве он хочет видеть повторение подобных скандалов?

Инар. — Не ставьте вечно офицеров между их выгодами и их обязанностями: они предпочтут свои выгоды. Отсюда низость средств, употребляемых для приобретения благосклонности солдат; отсюда ослабление воинских нравов, то есть разрыв той электрической цепи, которая столько раз вела французскую армию к победе. Но, говорите вы, вы хотите отнять у национальных гвардий их права... Их права!.. Когда отечество требует одного из своих сынов для своей защиты, будь то как генерала или как солдата, у него нет более прав, у него есть лишь обязанности.

Бюзо. — Сохраним продвижение по выслуге лет. Это система, за которую говорит опыт всех времён и всех народов; это способ самый скорый в военное время, единственно применимый, когда батальоны разбросаны отрядами. Побоимся ослабить строгость дисциплины; не будем менять пружины машины в тот момент, когда она находится в действии; будем сражаться, как сражались победители при Жемаппе. С наступлением мира у нас будет досуг выслушать людей систем.

Обри. — Я повинуюсь своему разуму и своему опыту, говоря вам: если у вас есть штаты для восьмисот тысяч человек, сократите их; но прежде всего сохраните под знамёнами линейных капитанов и лейтенантов, имеющих тридцать и сорок лет службы[2]. Пассивное повиновение, без которого нет успеха на войне, невозможно между гражданином, который избирает, и гражданином, который избран. Равенство прав не даёт равенства ума и храбрости.

II

Несмотря на все частные критические замечания, система, представленная Комитетом общей обороны, восторжествовала почти по всем пунктам и была закреплена законами 24 и 26 февраля, которые мы вкратце разберём.

Всякое различие или разница в устройстве и жалованье между линейными полками и батальонами волонтёров отменяется. Армии Республики получат путём слияния одного линейного батальона с двумя батальонами волонтёров единообразную организацию. Исполнение этой организации откладывается до конца кампании 1793 года. Но всё заранее устроено таким образом, чтобы она могла быть осуществлена одним ударом в нужный момент. Состав штабов изменяется, и наименования высших чинов приводятся в соответствие с новой системой. Подполковники становятся командирами батальонов и эскадронов, полковники — командирами бригад, лагерные маршалы — бригадными генералами, генерал-лейтенанты — дивизионными генералами, армейские генералы — главнокомандующими. Достоинство маршала Франции упраздняется. Во всех чинах, кроме чинов командира бригады и капрала, продвижение должно производиться на одну треть по выслуге лет, на две трети по выбору, но внутри того батальона, где откроется вакансия. Командиры бригад всегда будут назначаться по старшинству из трёх командиров батальонов полубригады. Капралы будут назначаться волонтёрами роты. Часть мест, отведённых выбору, будет замещаться посредством двухстепенных выборов: все солдаты, унтер-офицеры и офицеры роты представляют трёх кандидатов офицерам того чина, который надлежит заместить, а те обязаны выбрать достойнейшего из трёх. Командиры корпусов будут обязаны в момент открытия вакансии замещать должности, оставленные за выслугой лет. Должности бригадного генерала будут даваться командирам бригад: одна треть — по старшинству, две трети — по выбору военного министра с отчётом Законодательному корпусу; то же самое будет и для дивизионных генералов. Главнокомандующие будут иметь лишь временные поручения; исполнительная власть будет избирать их из числа дивизионных генералов с явно выраженным утверждением Национального собрания[3].

Линейным войскам жалованье увеличивается и приводится к уровню жалованья волонтёров, которые прежде были в более выгодном положении. Но люди, их составляющие, будучи завербованными, обязаны оставаться под знамёнами до заключения мира, чтобы иметь право на пенсии и награды. Волонтёры связаны обязательством лишь на одну кампанию; те из них, кто продолжит службу в течение всей войны, будут получать повышенную плату.

Всякий военный, уволенный в отставку по заключении мира и прослуживший десять лет, причём кампании считаются вдвойне, должен получать пенсию, которая увеличивается за годы службы сверх десяти лет.

Те, у кого не будет десяти лет службы, получат пособие в 60 ливров за одну кампанию, в 150 — за две, в 300 — за три, в 500 — за четыре и т. д. Защитники отечества — волонтёры и линейные солдаты — смогут обменять свои пенсионные свидетельства на национальное имущество, которое они смогут приобрести из расчёта десяти процентов: 300 ливров пенсии соответствуют имуществу стоимостью в 3000 ливров.

Имущество эмигрантов на сумму в 400 миллионов предназначается для этих приобретений, совершаемых в обмен на военные пенсии.

Все французские граждане от восемнадцати до сорока лет, неженатые или вдовцы без детей, находятся в состоянии постоянной реквизиции, пока не будет достигнута цифра в триста тысяч человек для доведения французской армии до полного состава.

Контингент каждого департамента определяется пропорционально его населению и числу волонтёров, уже поставленных им в сухопутные и морские армии.

Через двадцать четыре часа после получения закона, определяющего этот контингент, директории департаментов произведут развёрстку людей, подлежащих поставке дистриктами их ведения; в тот же срок директории дистриктов установят контингент каждой коммуны.

Директория департамента обязана направить по одному комиссару в каждый дистрикт, а каждый дистрикт — по одному в каждый кантон, чтобы следить и наблюдать в различных коммунах за операциями, относящимися к набору.

Администраторы, составляющие директории департаментов и дистриктов, генеральные прокуроры департаментов и дистриктов, прокуроры-синдики коммун, мэры и муниципальные чиновники, члены гражданских и уголовных судов, секретари судов, национальные комиссары, мировые судьи, сборщики дистриктов освобождаются от участия в этом призыве.

В течение трёх дней во всех коммунах Республики будет открыт реестр, в который будут вписываться все желающие посвятить себя защите отечества. В коммунах, где добровольная запись не даст всего числа требуемых людей, граждане, созванные для этой цели, будут обязаны дополнить это число. Эта операция должна быть произведена безотлагательно посредством жребия, прямого назначения или любого иного способа, который большинству сограждан угодно будет принять.

Это, как видно, широко отворяло дверь произволу местных тираний — из всех тираний самой трудно сдерживаемой и самой невыносимой. Конвент сделал ещё один шаг по этому гибельному пути, нарушив принцип необратимости закона: он объявил, что граждане, которые выставляли вместо себя заместителей при прежних наборах, всё равно будут обязаны участвовать наряду с прочими гражданами в нынешнем наборе.

III

Одновременно с реорганизацией армии следовало подумать и о нерве войны — о финансах. Но людей ещё легче извлечь из-под земли, нежели экю. В подобном деле опасно полагаться на воодушевление нации; деньги не так легко увлечь, как сердца.

Камбон, постоянный докладчик Финансового комитета, выходит 1 февраля на трибуну и разворачивает малоутешительную картину положения. Его доклад констатирует следующие факты:

К 1 февраля 1793 года ассигнатов было уже изготовлено более чем на 3 миллиарда. За вычетом тех, что возвратились и были уничтожены, в обращении остаётся более 2 миллиардов 300 миллионов. Государственное казначейство почти пусто, в наличии остаётся лишь около 30 миллионов. Недоимки по налогам достигают огромной цифры в 680 миллионов. Обычные поступления, как от прямых, так и от косвенных налогов[4], составляют 220 миллионов; правда, к этой цифре прибавляется 41 миллион патриотических пожертвований, но трудно надеяться на столько же в следующие годы.

С тех пор как началась война, Республика расходует по 200 миллионов в месяц; покрыть столь непомерные расходы могут лишь чрезвычайные ресурсы совершенно особого рода. Эти ресурсы — имущества духовенства и эмигрантов. Из первых уже продано на 1850 миллионов, остаётся продать лишь на 380 миллионов. Теперь надлежит извлечь средства из вторых, присоединив к ним имущества цивильного листа, имущества Мальтийского ордена и коллежей, наконец, епископские дворцы, которые будут отобраны у новых епископов с выплатой им квартирного возмещения. Число эмигрантов можно оценить в семьдесят тысяч, а стоимость их собственности — в 5 миллиардов, из которых 2 хватит на уплату долгов прежних владельцев.

Остающиеся в распоряжении 3 миллиарда, продолжает Камбон, более чем достаточны, чтобы с успехом довести до конца войну против европейских деспотов. Таким образом, бывшие привилегированные, ополчившись против нас, сами дадут средства отразить врагов, которых они на нас натравливают, поддержать национальный суверенитет, который они отрицают, утвердить свободу и равенство, которые они презирают.

Наконец, есть ещё один ресурс, который монтаньярский финансист широко вводит в расчёт, — это возмещение, причитающееся Республике от наций, освобождённых благодаря нашему победоносному оружию от ига их тиранов. Революции, говорит он, не могут совершаться с помощью чрезвычайных налогов, потому что эти налоги ложатся на трудящуюся и неимущую часть народа; они не могут совершаться посредством займов, потому что никто не хочет давать взаймы нации, которая, желая быть свободной, ещё не имеет правительства[5]. Итак, освобождённым народам не остаётся иного средства, как обратить в деньги стоимость своих национальных имуществ, чтобы расплатиться с нами. Они это сделают, не сомневайтесь.

Убеждённое доводами докладчика, Собрание без прений принимает заключения Финансового комитета, который предлагает создать 800 миллионов новых ассигнатов, обеспеченных имуществами эмигрантов, поскольку имущества духовенства уже поглощены.

IV

Поскольку средства в людях и деньгах были таким образом предварительно обеспечены, следовало подумать о том, чтобы в короткий срок получить возмещения, причитающиеся от наций, которым была дарована свобода. Из всех этих наций наиболее способной щедро оплатить расходы на войну, перенесённую на её территорию, была богатая Бельгия. Но надлежало соблюсти хотя бы некоторые формы и не показывать, будто мы обязаны лишь воодушевлению народов тем, что могли бы истребовать силой оружия. Впрочем, можно ли, не попирая принципов умеренности и бескорыстия, ещё недавно столь громко провозглашённых, включить эти провинции в состав Республики прежде, чем граждане будут опрошены, хотя бы для виду, прежде, чем новые власти, следуя примеру савойских муниципалитетов, подадут сигнал к присоединению?

Но эти власти, по-видимому, не расположены предаваться демонстрациям, которых комиссары исполнительной власти считают себя вправе от них ожидать. Они состоят, по крайней мере в значительной части, из граждан, связанных со страной семейными отношениями и значительными интересами. Несмотря на своё происхождение[6], они вскоре начали противодействовать требованиям, с каждым днём всё более невыносимым. Поэтому агенты исполнительной власти, чувствуя, что опора, на которую они рассчитывали, ускользает у них из-под ног, спешат искать её в народных обществах.

Эти общества образовались во всех городах Бельгии. Поначалу их посещали сторонники новых идей, к какому бы оттенку они ни принадлежали; но вскоре, как это случилось и во Франции, буйные изгнали умеренных, и местный элемент мало-помалу был вытеснен элементом чужеземным.

Через несколько недель после своего возникновения клубы уже не имели иных приверженцев, кроме лиц, делающих из патриотизма и свободы ремесло и товар, не имеющих иного права гражданства в городах, куда они слетаются, кроме внушаемого ими страха и совершаемых ими злодеяний. Священники-отступники, расстриги-монахи, сбежавшиеся со всех концов Европы, поставщики с сомнительной честностью, администраторы, за которыми водятся кое-какие грешки, искатели приключений всякого происхождения, интриганы в поисках должности, под сенью которой можно было бы безнаказанно творить самые наглые хищения, — все они назначили друг другу свидание в народных обществах, занимали там главные должности, оглашали трибуну своими поджигательскими предложениями и присваивали себе право говорить от имени бельгийского народа.

Из трёх корифеев брюссельского клуба двое были французами: Шепи, один из комиссаров исполнительной власти, и Эстьен, набравший шайку головорезов, с которой он якобы поддерживал порядок в столице Брабанта и окрестных коммунах[7]. Третий был бельгийцем, но, чтобы перещеголять парижских демагогов, гордившихся званием санкюлотов, он велел называть себя Шарлем-без-рубахи.

Декрет от 15 декабря ввёл в Бельгии революционные порядки, уже давно применявшиеся во Франции: секвестры, конфискации, ассигнаты и т. д. Муниципальные власти встретили его с оцепенением, народные общества — с восторгом. Почти все города Бельгии направили в Конвент адреса с просьбой отменить его или по крайней мере смягчить[8]. В них ссылались на принципы всеобщего братства и полного суверенитета народов, столь громко провозглашённые французским Собранием; в них напоминали обещания, содержавшиеся в прокламациях Дюмурье в тот момент, когда он ступил на землю Нидерландов[9]. «Вы, — говорилось там в тысяче различных форм, но с неотразимой логикой, — вы наши союзники, наши друзья, наши братья; вы не наши завоеватели и не наши господа. Если Национальный конвент Франции издаёт декреты, подлежащие исполнению в Бельгии в отношении лиц и вещей, что станется с суверенитетом бельгийского народа? Этот суверенитет должен иметь те же свойства, что и суверенитет французского народа; следовательно, он един, абсолютен, неделим, неотчуждаем. Он либо полон, либо ничтожен, ибо не бывает ни полусвободы, ни полусправедливости».

Конвент весьма мало считался со всеми этими адресами: он отослал их в Дипломатический комитет с секретной рекомендацией похоронить их в его бумагах. Напротив, он благосклонно принял постановление, принесённое ему 8 января делегатами Народного общества Брюгге, которые требовали: 1° не придавать никакого значения протесту, заявленному временной администрацией этого города против декрета от 15 декабря; 2° создать новый французский департамент с главным городом в Брюгге; 3° сохранить в качестве национального комиссара в этом городе гражданина Ста, бывшего прокурора-синдика дистрикта Лилль, чьи таланты и патриотизм были известны[10].

Камбон, поддержанный жирондистом Луве и монтаньяром Осселеном, потребовал и добился того, чтобы исполнительная власть была обязана отчитаться о том, что она уже сделала для применения декрета. Это значило молчаливо подтвердить его и ответить отказом на неоднократные жалобы Бельгии. Обманутые в своей надежде добиться хотя бы некоторого смягчения мер, вызванных Дантоном и его коллегами, муниципальные власти решили воспользоваться созывом первичных собраний, предписанным самим декретом, чтобы добиться избрания бельгийского конвента, который, говоря от имени всей нации, имел бы, быть может, больше шансов быть услышанным.