История террора 1792-1794 гг. Том шестой
- -
- 100%
- +
Утром 25-го атака возобновляется с новой силой; Бонапарт уже надеется, что город, разрушаемый непрестанным огнём, который он ведёт по нему, будет вынужден сдаться. Вдруг Квенца, командующий десантными войсками, пока Чезари Колонна находится на борту «Фоветт», получает от последнего приказ об отступлении.
Что могло быть причиной столь внезапного решения? Согласно официальным документам, это был мятеж экипажа корвета. Моряки заявили, что требуют немедленно отказаться от экспедиции, и лишь с великим трудом согласились дать командиру Колонне несколько часов для посадки войск на суда. Возможно, на борту и произошли какие-то враждебные выступления, но, надо признать, племянник Паоли уступил очень быстро и очень легко желанию нескольких бунтовщиков[37].
Приказ настолько точен, что о неповиновении нечего и думать. К тому же шлюпки эскадры уже ждут войска, а моряки объявляют, что имеют приказ крейсировать перед островом Сан-Стефано лишь в течение времени, строго необходимого для посадки. Квенца, находящийся близ места стоянки, передаёт Бонапарту и Муадье письмо Колонны. Оба офицера читают и перечитывают его несколько раз, прежде чем поверить своим глазам, склоняют голову и вполголоса отдают приказ прекратить огонь. Нужно, однако, вместе с честью знамени спасти и материальную часть. Канониры тащат свои орудия к берегу; но в ту минуту, когда они добираются туда после тысячи усилий и тысячи опасностей, обнаруживается, что шлюпки слишком слабы, чтобы поднять столь значительный груз, и что они к тому же уже полны войск. Бонапарт с яростью в сердце приказывает заклепать, а затем бросить в море мортиру и четыре пушки. Когда все посажены на суда, тотчас берут курс на Корсику[38].
27 февраля эскадра под командованием Гойече бросила якорь в заливе Санта-Манца на Корсике. Волонтёры под предводительством обоих командиров батальонов, Квенцы и Бонапарта, были направлены в Корте для несения гарнизонной службы.
IX
Чтобы завершить наш рассказ в том, что касается Паоли и Бонапарта, мы вынуждены на несколько месяцев опередить события, театром которых была Корсика в первой половине 1793 года.
Именно в Корте, среди самых крутых гор острова, словно в орлином гнезде, пребывал Паоли, совмещавший должности председателя Директории департамента и дивизионного генерала, командовавшего Корсикой, соединяя таким образом в своих руках гражданскую и военную власть. Бонапарт, до тех пор бывший одним из самых близких его наперсников, его учеником и почти сыном, находил его всё более озлобленным против Революции и вполне готовым разорвать узы, которые уже четверть века связывали Корсику с Францией. С другой стороны, каждая почта приносила доказательства недоверия, которое двусмысленное поведение генерала внушало Конвенту и исполнительной власти. В течение нескольких недель Бонапарт колебался между воспоминаниями и стремлениями. До этого момента у него не было иной мысли, как со временем унаследовать влияние Паоли и вернуть независимость своей родине. В Бриенне, в Осоне, в Валансе, в двадцати случаях он объявлял себя пылким, страстным противником всех тех из своих соотечественников, кто прямо или косвенно способствовал подчинению Корсики игу тех, кого он называл чужеземцами, gli foresteri[39].
Но со времени экспедиции на Маддалену в нём медленно совершался переворот: на смену прежним его честолюбивым замыслам приходили новые. Казалось, сквозь тот огненный дождь, который он в течение двух дней и двух ночей посылал и принимал, перед ним открылись новые горизонты. Он начинал пренебрегать участью стать вершителем судеб маленького острова в Средиземном море; его воображение уже устремлялось в неизмеримые поля будущего.
Последний случай кладёт конец его колебаниям. В последних числах апреля в Корте получают копию декрета от 2-го числа того же месяца, которым Национальный конвент вызывает Паоли к своей решётке. Этот приказ падает как удар грома посреди маленького двора, окружающего генерала. Бонапарт, всё ещё верный дружбам своей юности, берётся за перо, чтобы защитить корсиканского героя от нападок его врагов и просить Конвент пересмотреть меру, которая грозит смешать с развращающим злодеем или презренным честолюбцем семидесятилетнего старца, удручённого недугами.
Окончив свою защитительную записку, он сообщает её своему знаменитому клиенту. Но тот, видя, что пора принять решение, и полагая, что может рассчитывать на своего юного и восторженного собеседника, раскрывает ему свои замыслы и заявляет, что решился пренебречь приказами Конвента, даже если придётся броситься в объятия Англии. При этом признании Бонапарт разражается упрёками и проклятиями. Два старинных друга расстаются смертельно рассоренными. Бонапарт, знающий, что такое корсиканская ненависть и месть заговорщика, у которого вырвали его тайну, выходит из дворца генералиссимуса, вскакивает на коня и через горы, окольными тропами, добирается до Сангвинаров — невозделанных земель и непроходимых зарослей, расположенных в трёх лье от Аяччо. Там он скрывается целый месяц, пока не успевает предупредить свою семью и сговориться с комиссарами Конвента, только что высадившимися в Сен-Флоране.
Несколько времени спустя (2 июня 1793 года) чрезвычайное общее собрание корсиканского народа, созванное Паоли, объявило Бонапарта, его родных и сторонников нарушителями общественного спокойствия. Будущий император покинул родной остров, чтобы вновь появиться на нём лишь на мгновение при возвращении из Египта. Его убежище в Сангвинарах стало для него началом новой эры, как для Магомета — его бегство из Мекки; это была хиджра необыкновенного человека, которому тоже предстояло потрясти мир.
Примечания:
[1] За полную картину политики кабинетов в конце 1792 и начале 1793 года мы отсылаем наших читателей ко второму тому «Дипломатической истории Европы во время Французской революции». Этот замечательный труд, принадлежащий перу бывшего дипломата, графа Франсуа де Бургуэна, превосходно посвящает нас в тайные интриги, волновавшие Европу в течение нашей Революции.
[2] См. мотивировочную часть постановления исполнительной власти относительно Шельды («Монитёр» от 16 ноября 1792 г., № 328).
[3] См. том V, книга XXIV, § IX.
[4] Нам достаточно лишь напомнить знаменитое письмо от 23 ноября 1792 года, в котором исполнительный совет называл папу простым епископом Рима и предсказывал ему скорое падение. См. это письмо, том V, книга XIX, § XI.
[5] В «Монитёре» от 4 февраля 1793 г., № 35, находятся:
письмо государственного секретаря папского правительства, написанное за несколько дней до событий 13 января, в котором излагаются мотивы отказа, который римский двор счёл нужным противопоставить притязаниям поверенного в делах Франции;
официальное донесение французского консула об убийстве Бассвиля.
[6] «Журналь де Деба э Декре», № 137, стр. 23.
Несколько лет спустя Директория взяла на себя исполнение этой угрозы. В казематах Валанса умер в медленной агонии несчастный старец, которого обрёк мщению Республики конвенционал Жан Дебри. Без сомнения, когда несколько лет спустя он стал при Наполеоне I префектом и бароном, ему не нравилось, что ему напоминают о его яростном выпаде против Святого Отца, равно как и о его знаменитом предложении от 28 августа 1792 года о наборе легиона из 1200 тираноубийц, которому поручалось избавить землю от всех королей и всех императоров.
[7] Депутация Лондонского конституционного общества явилась в конце 1792 года к решётке Собрания поздравить французскую нацию с победами в Бельгии. Председатель Грегуар так ответил на её речь:
«Без сомнения, близится час, когда французы отправятся поздравлять Национальный конвент Великобритании».
[8] См. «Журналь де Деба э Декре», № 136, стр. 4 и след. Речь Бриссо приведена там гораздо подробнее, чем в «Монитёре», № 33.
[9] Том V, книга XIX, § XI.
[10] Ансельм, более счастливый, чем многие из его коллег, пережил революционную бурю. Декрет от 23 жерминаля III года объявил, что против него нет ни одного основательного обвинения, и назначил ему пенсию за выслугу лет. Ансельму было 54 года, когда он завоевал Ниццу. Он умер лишь в 1814 году.
[11] См. «Мемуары графа Мио де Мелито», 1-й том. Этому труду, полному интересных подробностей, можно оказывать самое полное доверие.
[12] Декрет от 13 декабря гласил, что всякий национальный волонтёр, покинувший свой пост, будет занесён муниципалитетом места его жительства в список гражданской регистрации как отказавший отечеству в помощи, которую оно у него просило. С другой стороны, тот же декрет обещал пенсию за выслугу лет, обратимую в приобретение национальных имуществ, всем гражданам, которые прослужат без перерыва до конца войны.
[13] Декрет от 8 марта 1793 года.
[14] См. письмо Лакруа от 22 марта. «Журналь де Деба э Декре», № 189, стр. 314.
[15] См. т. II, книга V, § VIII.
[16] См. речь Камюса, «Монитёр», № 83, заседание 22 марта.
[17] Мы собрали в конце этого тома конфиденциальные письма Дюмурье, Бернонвиля и Бирона; они могут дать представление о нужде, до которой были доведены французские армии в начале 1793 года.
[18] Заседание 26 января; см. «Монитёр», № 28, «Журналь де Деба э Декре», № 130. Вот текст декрета, принятого по этому случаю по предложению Лакруа: «Конвент уполномочивает своих комиссаров принимать все меры, в том числе меры общей безопасности, которые обстоятельства сделают необходимыми; их постановления, принятые или будущие, подлежат временному исполнению, с обязательством для означенных комиссаров в двадцать четыре часа прислать копии постановлений для отмены или подтверждения Конвентом».
Несмотря на настойчивость нескольких монтаньяров, Собрание одновременно постановило, что комиссары при армиях будут по-прежнему назначаться бюро, а не голосованием с поименным вызовом. Демагоги восставали против этого способа, потому что должности председателя и секретарей обычно занимали их соперники. Захватив власть, они передали право назначения Комитету общественного спасения, которым распоряжались, и уже не требовали применения того способа, которого столь горячо добивались несколькими месяцами ранее.
[19] Мы отыскали протокол заседания, на котором Дюмурье удалось заставить исполнительную власть отказаться от её замыслов относительно Индии.
«Временный исполнительный совет, собравшись в обычный час, после того как был приглашён генерал Дюмурье, приступил к обсуждению средств противостоять усилиям врагов, которые собираются объединиться против Французской республики, и в особенности вопроса о том, должна ли и может ли Республика в эту кампанию вести войну на море одновременно с войной на суше, и, следовательно, подобает ли готовить экспедицию в Индию.
На основании различных фактов, изложенных морским министром, и большого числа соображений, представленных на этом совещании, мнение в целом утвердилось на следующих пунктах:
поскольку французский флот, находящийся в Средиземном море, сильно утомлён бурями; поскольку вооружение 30 кораблей, производимое в Бресте, в действительности не может быть завершено к сроку, на который было объявлено; поскольку неудачный исход некоторых наборов, произведённых в Кале и Булони, даёт основание предвидеть большие трудности в наборе числа матросов, необходимого для этого вооружения; поскольку невозможно отправить в Индию достаточные морские силы прежде, чем англичане успеют направить туда эскадру; поскольку состояние финансов и чрезвычайная редкость звонкой монеты не позволяют надеяться, что можно будет собрать достаточно большую массу наличных денег для покрытия расходов морской войны одновременно с сухопутными армиями, выдвинутыми за пределы Республики; поскольку благоразумие предписывает сохранить большую часть средств для более энергичного ведения наступательной войны на континенте, —
представляется целесообразным пока ограничиться приведением Иль-де-Франса в хорошее оборонительное состояние».
[20] См. речь Барбару, «Монитёр» 1793 г., № 34.
[21] В конце этого тома читатель найдёт два документа, удостоверяющих пылкий республиканизм, который исповедовал в 1793 году тот, кто стал великим референдарием Палаты пэров при Реставрации.
[22] Такова была явная миссия трёх комиссаров Конвента; но у них была другая, гораздо более важная: следить за поведением Паоли, чьё всемогущество над соотечественниками было ещё полным, но который уже, казалось, хотел воспользоваться им, чтобы стать независимым. Первые два комиссара пробыли на Корсике лишь несколько месяцев. Лакомб-Сен-Мишель, весьма выдающийся артиллерийский офицер, остался один и вернулся во Францию лишь восемнадцать месяцев спустя (июнь 1794 года). Когда Паоли провозгласил, что все узы между Корсикой и Францией разорваны, и призвал англичан на помощь, именно Лакомб-Сен-Мишель с силами, весьма незначительными по сравнению с теми, которыми располагал его противник, оказал ему сопротивление и сохранил этот остров для нашего отечества.
[23] Вот как выражается письмо, написанное из Аяччо в «Монитёр» и датированное 31 декабря 1792 года («Монитёр» 1793 г., № 27):
«На борту среди экипажей недостаточно дисциплины; на днях едва не повесили человека, который на следующий день был признан совершенно невиновным в том, в чём его обвиняли возмутители. Этот урок, однако, не пропал даром для матросов; ибо, видя, к каким ложным шагам увлекают их иные профессиональные вешатели, они донесли на одного, который будет изгнан из флота. Прискорбно, что нет более строгого правосудия для этих вешателей, которые делают из убийства забаву, а из хвастовства им — честь. Можно судить о дурных последствиях, какие такое поведение произвело бы в чужой стране».
[24] В конце тома читатель найдёт ряд документов, относящихся к марсельской фаланге; мы к ним и отсылаем.
[25] Не следует смешивать этот корабль с тем, который обессмертил это имя, славно погибнув близ Бреста в конце сражения 10–13 прериаля II года.
[26] Вот что говорится в биографии первых лет Наполеона Бонапарта, составленной полковником де Костоном, — труде, вышедшем в 1840 году и выполненном с самой добросовестной тщательностью:
«Марсельская фаланга вступила в Аяччо с криками „Ça ira, долой аристократов!“ Эти трусливые и жестокие солдаты повесили или „фонарировали“, по выражению того времени, одного ремесленника из Ольмето, жившего в Аяччо, и одного собственника из Сартена. Ту же участь они готовили канонику Антуану Перальди, синдику общины, который хотел спасти этих жертв, и они принесли бы его в жертву, если бы не помощь солдат отряда Вермандуаского пехотного полка (61-го), которые, вооружившись саблями, прибежали и вырвали бесстрашного священнослужителя у этой разнузданной орды».
[27] Об этих двух экспедициях можно справиться в книге, изданной в 1842 году в Турине бароном Манно, ныне первым председателем кассационного суда Италии, «Storia moderna della Sardegna».
[28] См. том V, книга XIX, § XI.
[29] Вот что говорится в письме Бертена, комиссара-распорядителя средиземноморской эскадры, январь 1793 года:
«Все жители этого острова (Святого Петра), будучи собраны в приходской церкви, получили разъяснение принципов свободы и справедливости республиканского правительства, которые они приняли с восторгом; вследствие этого они переменили название своего острова на остров Свободы. В настоящий момент они приступают к избранию своего муниципалитета и к назначению мирового судьи. Никогда французы не были приняты столь братски и дружески, как этими новыми детьми свободы, достойными её чистотою своих нравов».
[30] В этой шлюпке находились генерал-майор морских сил Вильнёв, комиссар исполнительной власти Перальди и один флорентиец двадцати двух лет, Буонарроти, которому предстояло прославиться как заговорщику. Официальные донесения дают последнему титул «апостола свободы». Это была должность, учреждённая, по-видимому, при всех армиях Республики; Буонарроти занимал её при армии Альп, как Гоншон при армии Бельгии; она состояла в том, чтобы учреждать клубы повсюду, куда проникали французы, наставлять покорённые народы и обращать их в новую веру. Государственная казна, естественно, несла расходы по этим миссиям нового рода. Дантон и Лакруа в официальном отчёте о своих расходах в Бельгии указывают сумму в 1200 франков как выданную ими разным апостолам свободы, посланным в общины для подготовки умов (см. «Исследование о частной жизни Дантона» доктора Робине, стр. 397).
[31] Эскадра уже почти месяц как вышла из порта Аяччо, когда исполнительный совет внезапно одумался и отменил экспедицию следующим письмом:
«Министр иностранных дел гражданину Арена, бывшему депутату Законодательного собрания, в Аяччо на Корсике.
Париж, 12 февраля, II года Республики.
Задержка, гражданин, происшедшая в экспедиции против Сардинии, не позволяя более извлечь из неё ту пользу, которой от неё ожидали, было бы желательно отказаться от неё, если дела не зашли слишком далеко; таково по крайней мере моё мнение, и мне показалось, что его разделяют члены Исполнительного совета. В самом деле, в нынешних обстоятельствах эта экспедиция неизбежно привлекла бы в Средиземное море английскую эскадру, которая, закрыв проход через Гибралтарский пролив, была бы крайне вредна для нашей торговли. Уверяют даже, что уже десять линейных кораблей назначены туда. Весьма вероятно, что назначение этой эскадры изменилось бы, если бы задуманная высадка в Сардинии не состоялась.
Как бы то ни было, прошу вас, гражданин, не преминуть сообщать мне все сведения, какие вы сможете собрать касательно наших интересов в Средиземном море, и точно уведомлять меня обо всём, что вы узнаете о расположении различных итальянских дворов по отношению к Республике.
Министр иностранных дел
ЛЕБРЕН».
Было слишком поздно. Арена получил конфиденциальное послание Лебрена лишь по возвращении из злополучной экспедиции.
[32] Эти 1400 человек принадлежали почти в равных долях к трём старым полкам — Лимузенскому, Бресскому и Ла-Ферскому.
[33] Обещания Трюге не были исполнены: маленький гарнизон Святого Петра и Святого Антиоха был брошен на произвол своей несчастной судьбы; три месяца спустя он был вынужден сдаться в плен испанскому флоту. Мы приводим в конце тома ряд официальных документов, которые показывают, с одной стороны, насколько эти 700 человек, оставленные без помощи на островке в Средиземном море, были необходимы трём полкам, которым предстояло оспаривать Корсику у Паоли и англичан, а с другой — каковы были в это время страдания этих несчастных жертв пассивного повиновения.
[34] Этот последний остров приобрёл громкую известность благодаря пребыванию на нём в последние годы Гарибальди. Вождь итальянских волонтёров может каждый день из своего убежища созерцать театр первых подвигов того, кто в течение четырнадцати лет был вершителем судеб мира. История часто производит странные сближения.
[35] Чезари Колонна был в 1789 году членом Учредительного собрания; в избирательных протоколах он назван графом Колонна де Чезари-Рокка, капитаном корсиканского провинциального полка. Он был депутатом не от дворянства, а от третьего сословия. В конце 1792 года он был полковником 28-й дивизии жандармерии в Бастии.
[36] Бонапарт отсутствовал в своём полку уже более года. 1 октября 1791 года он получил трёхмесячный отпуск и покинул Валанс, чтобы отправиться к своей семье; но по истечении отпуска он не вернулся в свою часть и остался в родном краю, где принял должность капитана-адъютант-майора батальона корсиканских волонтёров. Говорят, что на смотре в конце года (1791), поскольку он не уведомил начальников своего полка о причинах, оправдывавших его отсутствие, он был вычеркнут из списков армии или близок к тому. Именно Поццо ди Борго, тогда генеральный синдик департамента, двадцать лет спустя русский посол на Парижском конгрессе, обратился к военному министру с ходатайством об урегулировании положения своего молодого соотечественника; именно Нарбонн, впоследствии адъютант императора Наполеона и его посол в Вене, удовлетворил это ходатайство 14 января 1792 года. С тех пор Бонапарт мог принять должность адъютант-майора, а затем вскоре и второго подполковника того же батальона. Тем временем (6 февраля 1793 года) он получил патент капитана артиллерии, подписанный рукой Людовика XVI. Таким образом, Бонапарт совмещал две должности — одну в национальной гвардии, другую в армии. У него на мгновение возникло желание отказаться от последней, если верить письму, написанному им 27 февраля 1793 года его другу Сюси, военному комиссару в Валансе; письмо это начинается так: «В этих трудных обстоятельствах почётный пост доброго корсиканца — находиться в своей стране. Именно в этой мысли мои близкие потребовали, чтобы я остался среди них. Однако, поскольку я не умею идти на сделку со своим долгом, я намеревался подать в отставку. Затем генерал-офицер департамента предложил мне mezzo termine, которое всё примирило: он предложил мне место адъютант-майора в волонтёрских батальонах».
В мае 1793 года Бонапарт покинул Корсику, лишь проехал через Валанс, где всё ещё находился его полк, и отправился в Париж. Там он присутствовал как простой зритель при событиях 20 июня и 10 августа. Он был там ещё в первые дни сентября, поскольку 1-го числа этого месяца подписывал в муниципалитете Версаля документы, необходимые, чтобы забрать свою сестру Элизу из Сен-Сирского заведения и увезти её с собой к семье. На Корсику он прибыл в первых числах октября 1792 года.
[37] Мы приводим в конце этого тома полное собрание официальных документов, которые Паоли отправил в первых числах марта военному министру для оправдания поведения своего племянника; при чтении их чувствуется, что они были вырваны у подписавших настояниями и что им следует оказывать лишь весьма умеренное доверие.
[38] Об этой экспедиции на Маддалену у Бонапарта навсегда сохранилось тягостное воспоминание. На него невозможно было возложить ни малейшей доли ответственности за события, которые мы рассказали, но экспедиция эта завершилась неудачей, а будущий император французов прежде всего обладал суеверием успеха. Поэтому он никогда не хотел датировать своё боевое крещение 23 февраля, а всегда — 22 сентября 1793 года, когда по формальному приказу Комитета общественного спасения, за которым он сам ездил в Париж, принял командование артиллерией при осаде Тулона. Никогда в самых сокровенных своих признаниях он не делал намёка на этот эпизод своей юности. На Святой Елене, то в излияниях, с такими подробностями переданных господином де Лас-Казом, то в мемуарах, продиктованных генералу Гурго и господину де Монтолону, ему неоднократно случалось говорить об экспедиции против Кальяри; но он никогда не упоминал о встречной атаке на Маддалену и о своём участии в ней. (См. том 1-й «Мемориала Святой Елены» и том 1-й «Мемуаров, продиктованных генералу Гурго».)
С другой стороны, известна совершенно особая привязанность, которую Бонапарт питал ко всем, кто олицетворял для него воспоминания юности, особенно к Дюроку, Мармону и Жюно. Известен блестящий путь, который он открывал всем, кто близко или отдалённо соприкасался с ним в начале его военной карьеры. Инженерный капитан Муадье, его товарищ по биваку на острове Сан-Стефано, не удостоился той же благосклонности; он долго томился в младших чинах и лишь с большим трудом, к концу империи, дослужился до бригадного генерала.
[39] По этому поводу можно справиться с замечательной историей Наполеона I, публикуемой в настоящее время господином Ланфре, и со статьёй, помещённой в 1842 году в «Ревю де Дё Монд», 4-я серия, 29-й том. Автор этой статьи, господин Либри, имел в своём распоряжении большое число рукописей, доверенных Бонапартом кардиналу Фешу в эпоху Консульства. Для подтверждения наших утверждений приведём несколько выдержек из писаний, вышедших из-под пера будущего императора французов, когда он был простым артиллерийским лейтенантом:
«Генерал, я родился, когда отечество погибало! Тридцать тысяч французов, извергнутых на наши берега, топящих трон свободы в потоках крови, — таково было отвратительное зрелище, которое первым поразило мой взор». (Письмо к Паоли, 1789 г.)
«Какое зрелище увидел бы я в моей стране? Мои соотечественники, отягчённые цепями, с трепетом лобызают руку, которая их угнетает... Французы, не довольствуясь тем, что отняли у нас всё, что мы лелеяли, вы ещё развратили наши нравы. Нынешняя картина моей родины и бессилие изменить её — лишняя причина бежать от земли, где я вынужден по долгу восхвалять людей, которых должен ненавидеть по добродетели». (Собственноручная заметка о самоубийстве, найденная господином Либри среди бумаг, доверенных кардиналу Фешу.)