История террора 1792-1794 гг. Том третий

Первый революционный трибунал был создан. Это была в полном смысле слова настоящая «огненная палата», созданная для обслуживания ненависти и мщения сильных дня. Одним скачком ультрареволюционеры преодолели всё расстояние, отделяющее принципы 1789 года от приёмов какого-нибудь Людовика XI или Ришелье.

VII

Декрет 17 августа закреплял торжество Коммуны, поэтому он не мог не получить самого скорого исполнения. С одной стороны, заправилы Ратуши хотели быть уверены, что найдут в новых судьях верных и преданных выразителей всего их гнева; с другой — новые места, только что созданные, были не лишены привлекательности для алчности и честолюбия второстепенных заговорщиков, ещё не обеспеченных доходными должностями.

Собрание издало декрет 17-го утром. Не дожидаясь его правильного обнародования, а тем более законного созыва секций, друзья парижских диктаторов спешат во всех преданных им секциях приступить к избранию выборщика, которому надлежит участвовать в назначении членов нового трибунала.

Поскольку необходимое для действительности такого избрания число граждан не было указано, видимость голосования, произведённого ничтожным меньшинством, оказывается достаточной для облечения всеми полномочиями секции заранее назначенного доверенного лица. Менее чем через двенадцать часов после решения Собрания тридцать три выборщика, избранные более или менее правильным образом, собираются в Ратуше. Там, не дожидаясь коллег, которых ещё не уведомлённые секции могли бы им дать, когда уже будет поздно, они проводят ночь, производя тридцать семь отдельных голосований, каждое из которых должно заместить одну из новых должностей. 18-го, к шести часам утра, всё закончено.

В тот же день лицам, избранным в состав этого столь странно импровизированного трибунала, сообщается, чтобы они явились вступить в должности, доверенные им народной волей[25]. В пять часов вечера парижский мэр вводит их во Дворец правосудия, в большой зал Святого Людовика[26].

Восемью судьями были Ослен, Матьё, Пепен-Дегруэт, Лаво, Вилен-Добиньи, Дюбай, Коффиналь, Девьё — все заслуженные якобинцы[27].

Робеспьер был избран первым судьёй, но отказался. Трибун ни за что не хотел в этот момент покидать генеральный совет Коммуны, откуда его исключило бы принятие должности. Для его будущего влияния, оставшись в судейском кресле, он ничего не выигрывал, а терял многое. Когда несколько дней спустя его стали упрекать за этот отказ, Робеспьер объяснился сам в письме[28], которое поспешил обнародовать. «Я с самого начала революции, — писал он, — боролся с большинством этих преступников против нации; я обличал большинство из них... я не мог быть судьёй тех, чьим противником был, и должен был помнить, что если они были врагами отечества, то были также и моими!»[29] Затем он добавлял, открывая тем самым глубину своей мысли: «Исполнение этих новых обязанностей было несовместимо с обязанностями представителя Коммуны... Я остался на том посту, где был, убеждённый, что именно там я должен сейчас служить отечеству».

Вступление в должность трибунала 17 августа ознаменовалось смехотворной комедией, достойной эпохи, когда уже умели так хорошо применять искусство — с тех пор, правда, усовершенствованное — прикрывать внешностью смехотворной ответственности самый неограниченный деспотизм. Судьи, присяжные, общественные обвинители, секретари и прочие, проводив мэра и муниципалитет, остановились на пороге дворца и там, взойдя на помост, произнесли сакраментальную формулу, определённую особым постановлением Коммуны:

«Народ, я такой-то, из такой-то секции, проживающий там-то: имеешь ли ты что-либо возразить мне, прежде чем я получу право судить других?»

Как и следовало ожидать, никто не явился оспаривать гражданскую благонадёжность этих судей. Черпая новую силу в этом торжественном утверждении, они возвращаются в зал своих совещаний и спешат обратиться к Национальному собранию с просьбой издать закон, дабы расширить круг их полномочий, ускорить судопроизводство и ещё более ограничить право обвиняемых на защиту.

Собрание спешит удовлетворить их требование, и новый декрет от 19-го числа дополняет декрет 17-го.

Под предлогом, что законные сроки замедляют ход правосудия, не принося пользы обвиняемому, последнему отныне должны сообщать список свидетелей лишь за двенадцать часов вместо двадцати четырёх. Предварительный допрос у особо назначенного судьи отменялся. Требовалось лишь спросить обвиняемого, имеет ли он защитника, и дать ему такового по назначению, если не имеет. Ему оставлялось только три часа для заявления отводов присяжным. Наконец, законный трёхдневный срок между приговором и исполнением отменялся.

Трибунал 17 августа был готов действовать; оставалось лишь позаботиться об исполнении его приговоров. Коммуна и здесь упредила события: предвидя, что гильотина скоро заработает, она поспешила постановить 16 августа, что преступление должно караться там, где было совершено, и что поскольку преступления против суверенитета народа разразились в Тюильрийском дворце, приговоры нового трибунала будут приводиться в исполнение на Карусельной площади.

Пожар 10 августа уже начал расчищать место; молот разрушителей быстро довершил дело, и страшную машину удалось установить напротив опустошённого дворца.

Первой головой, которую она снесла, была голова несчастного учителя чистописания, бывшего служащего секретариата управления национальной гвардии, Коллено д'Ангремона, обвинённого в вербовке сторонников в пользу двора. Нужно было много доброй воли, чтобы превратить этого беднягу в главу заговора; но о заговорах говорили так громко — требовалось любой ценой найти заговорщиков.

Что может быть удобнее, чем прикрыть собственные козни, приписав их тем самым людям, которые только что попались в них? В истории наших революций не раз бывало, что победители вменяли побеждённым и заставляли их искупать преступления, совершённые ими одними.

Казнь несчастного Коллено д'Ангремона состоялась 21 августа, в десять часов вечера, при зловещем свете факелов; печальное открытие революционного эшафота!

VIII

Пока две власти, оставшиеся друг против друга после падения конституционного трона Людовика XVI, ежедневно и по каждому вопросу вели ожесточённую борьбу, — что происходило в остальной Франции и особенно в армиях, стоявших на крайней границе перед лицом коалиционных войск?

Весть о революции 10 августа была встречена с оцепенением во многих департаментах. Несколько генеральных советов колебались обнародовать декреты, принятые явно под давлением мятежа, поскольку они находились в прямом противоречии с теми, которые Собрание, ещё свободное, издало за несколько дней до того.

Сопротивление департаментов едва отмечено историками, писавшими до нас, потому что, кроме Седана, оно оставило мало следов, а его инициаторы после неудачи постарались уничтожить документы, которые могли бы их без пользы скомпрометировать. Однако по отдельным указаниям, рассеянным в самом «Монитёре», нетрудно заметить, что революция 10 августа не была принята во всей Франции с тем единодушием, о котором говорят некоторые писатели.

В Меце генеральный совет департамента Мозель в течение нескольких дней обсуждал вопрос, могут ли декреты, изданные 10 и 11 августа Законодательным собранием, быть обнародованы до облечения их в формы, предписанные Конституцией[30], то есть до подписания их королём, которого они отстраняли, и его министрами, которых они заменяли.

В Нанси и Руане конституционные власти выказали не меньше колебаний.

В Амьене генеральный совет департамента Сомма объявил 12 августа, что не признаёт никакого официального характера за различными актами, присланными ему от имени председателя Собрания[31].

В Страсбурге мэр Дитрих, значительная часть генерального совета коммуны и генеральный совет департамента выказали величайшее нежелание исполнять декреты Собрания[32].

Генеральный совет Верхнего Рейна выпустил воззвание такого содержания:

«Отечество в величайшей опасности; но Людовик XVI добр и справедлив, он вернёт общественное доверие. Мы будем поддерживать королевскую власть и защищать Национальное собрание и конституционного короля. Враг у наших ворот. Сохраняйте спокойствие и мужество. Сплотитесь вокруг нас»[33].

Генеральный совет департамента Эндр в воззвании от 12 августа заявил, что его глубокая скорбь не позволяет ему доискиваться истинных мотивов закона 10 августа, но что он считает необходимым осведомить округа и муниципалитеты о нынешнем состоянии правительства и о непосредственной опасности для общественного дела[34].

Законодательное собрание поняло, что нужно решительными мерами пресечь эти колебания, прежде чем они превратятся в громкие протесты. Оно вызвало к своему барьеру генерального прокурора департамента Нижней Сены, который явился с извинениями и от имени совета обещал слепое повиновение приказам национального представительства[35].

Так же оно поступило со страсбургским мэром Дитрихом[36]. Но тот, успокоив волнения, вызванные его отставкой, не счёл нужным подражать генеральному прокурору Нижней Сены и в течение нескольких месяцев уклонялся от преследований своих врагов.

Собрание приказало, чтобы генеральный прокурор-синдик и председатель директории департамента Мозель были доставлены в Париж жандармерией, от бригады к бригаде; наконец, по предложению Лакруа, оно отослало в уголовный трибунал департамента председателя, генерального прокурора и секретаря департамента Сомма.

По совпадению, достойному внимания, несколько главных вожаков демагогии в департаментах находились в Париже в момент революции 10 августа. Давно уже боровшиеся с конституционными властями, они прибыли жаловаться Собранию на мнимые преследования, жертвами которых якобы стали. Естественно, они искали покровителей и опоры среди заправил клуба на улице Сент-Оноре и деятельно участвовали в тайных сходках, подготовивших восстание. Среди них были Филибер Симон, викарий конституционного епископа Страсбурга; Антуан, мэр Меца, и Шалье, муниципальный чиновник Лиона. Дитрих выслал Симона из Страсбурга за его демагогические происки. Антуан и Шалье были отстранены генеральными советами департаментов Мозель и Рона-и-Луара за весьма тяжкие деяния, совершённые ими при исполнении обязанностей.

После 10 августа трое «гонимых патриотов» меняют поведение. Вчера просители — сегодня обвинители. Они уже не просят правосудия, они требуют мести.

Собрание, которое ни в чём не смеет отказать парижским демагогам, оказывается столь же услужливым и к департаментским.

11 августа оно возвращает Антуану его должность и распускает директорию департамента Мозель, отстранившую его.

16-го по доносу Симона оно вызывает к барьеру и отстраняет страсбургского мэра.

В тот же день Шалье, которого восхваляют Шабо и Фоше, с почётом восстанавливается в своих муниципальных должностях. Ему предстояло, как мы увидим позднее, вновь развернуть всю свою демагогическую дерзость, навлечь на Лион ужасные бедствия и стяжать страшную известность.

Министр внутренних дел Ролан спешит дополнить меры, принятые Собранием, добиваясь от временного исполнительного совета отставки не только трёх генеральных советов департаментов Мозель, Сомма и Рона-и-Луара, но и множества других директорий и советов департаментов, которые после 20 июня и даже после 10 августа проявляли конституционные настроения[37].

IX

Напомним: вечером 10 августа Национальное собрание назначило двенадцать комиссаров, которым надлежало немедленно отправиться добиваться от армий признания революции, совершённой в Париже. Понадобилось двадцать четыре часа, чтобы составить и переписать бумаги, которые они должны были везти.

Их инструкции были подготовлены чрезвычайной комиссией совместно с военным комитетом. Чтобы разноречие версий не сделало слишком явной ту ложь, которую необходимо было распространять, требовалось снабдить двенадцать комиссаров единообразным рассказом. Но, как видно, сразу не нашлось среди законодателей ни достаточно покладистой памяти, ни достаточно искусного пера, чтобы составить рассказ о событиях, которые надлежало объяснить и заставить принять. К тому же кому принадлежит право составлять бюллетень сражения, как не самим победителям? Кто лучше повстанческой Коммуны и её послушного орудия мэра Петиона мог ознакомить армии с подробностями знаменитого дня? Комиссары и обратились за этим трудным сочинением к Коммуне и мэру[38].

Когда готовый рассказ был прислан им из Ратуши и инструкции пополнены, двенадцать комиссаров выехали в ночь с 11 на 12 августа по четырём разным направлениям (Север, Северо-Восток, Рейн и Юг). Они были уполномочены временно отстранять и приказывать арестовывать всех гражданских и военных должностных лиц, даже армейских генералов, если того потребуют обстоятельства.

Из всех этих генералов самым подозрительным для победившей партии был — и не без оснований — Лафайет[39], чья главная квартира находилась в тот момент под стенами Седана. Тремя комиссарами, в чей округ входил его армейский корпус, были Керсен, Антонель и Перальди. Их миссия охватывала осмотр войск, расположенных между Мобёжем и Бичем, и им предстояло посетить поочерёдно Лафайета и Люкнера. Они поехали прямой дорогой на Седан; первой их остановкой был Суассонский лагерь, о котором столько говорили последние два месяца. Им надлежало удостовериться в численности и состоянии уже собранных волонтёров.

Пока они там задерживаются, перенесёмся в Седан и посмотрим, что там происходит. Лафайет получил первые известия о парижском восстании от одного из своих офицеров, которому вечером 10-го удалось перебраться через городскую стену столицы и который во весь опор примчался доложить ему о событиях, коих был свидетелем. Целую ночь он был единственным во всей армии, кто знал, что народ стал хозяином Тюильри, а король отрешён от власти.

Каковы были в эту ночь мысли прославленного генерала, одинаково приверженного правам нации и прерогативам короны, чей гармонический союз он, как и многие, мечтал устроить? Молча склонит ли он голову перед бурей, только что разбившей корону Людовика XVI? Должен ли он предать доверие, о котором славно засвидетельствовали семьдесят пять директорий департаментов, одобрив его поведение в июньских событиях? Может ли он отвлечься от голосования Законодательного собрания, которое 8 августа, ещё пользуясь свободой воли, отказалось выдать его якобинским обвинениям и дало ему понять, что рассчитывает на него и его армию в день уже близкого и предвиденного кризиса? Но, с другой стороны, возможно ли ему двинуть на Париж войска, прикрывающие самую угрожаемую границу, и оголить первые крепости перед наступающим врагом? Как и помышлять о каком-либо соглашении с вождями иностранной коалиции в тот самый миг, когда они спешат привести в исполнение ужасные угрозы брауншвейгского манифеста? Может ли он хоть на миг надеяться, что эти вожди, готовящиеся вторгнуться во Францию с открыто провозглашённым намерением восстановить неограниченную власть, согласятся по его просьбе остановиться и уважать границу, пока он успеет восстановить конституционный трон? Неужели ему суждено подать сигнал к гражданской войне? Но разве этот сигнал подан не теми, кто с оружием в руках ворвался в Тюильри? Из-за того, что парижская чернь захватила королевское жилище, из-за того, что она диктует свою волю национальному представительству, — следует ли позволить ей спокойно наслаждаться своим торжеством? Не является ли, напротив, его долгом — ему, генералу Конституции, — пока ещё есть время, сделать последнюю попытку вырвать Францию из смертельных объятий демагогии? Франция, истинная Франция, которая хочет порядка и свободы, разве не призывает его, разве не простирает к нему умоляющие руки?

Эти и тысячи подобных вопросов бурно сталкивались в душе Лафайета, как должны были волновать совесть всякого, кто 10 августа 1792 года держал в руках хоть малейшую частицу государственной власти.

Никогда с начала Революции гражданским и военным должностным лицам всех рангов не приходилось принимать решение в обстоятельствах более трудных и щекотливых. Из всех фаз, через которые прошла Французская революция, та, в которую она вступила 10 августа, была первой, когда законы, признанные всей нацией, оказались сломлены грубой силой. Созыв Генеральных штатов, клятва в Зале для игры в мяч, соединение сословий, взятие Бастилии, переезд королевской семьи в Париж, своего рода нравственное пленение, ставшее его следствием, принятие гражданского устройства духовенства, одобрение договора 1791 года — всё это были события огромной важности; но все они освящались согласием королевской власти, более или менее добровольным, более или менее искренним.

Монарх оставался на троне, последовательно принимая изменения, вносившиеся в неограниченную власть, унаследованную им от предшественников. Государственные служащие, гражданские и военные, могли подать в отставку, если эти изменения им не подходили, и вернуться к частной жизни. Но, оставаясь на местах, куда их поставило доверие короля, они не имели права отказывать в повиновении законодательным мерам, которые сам Людовик XVI скрепил своей санкцией. 10 августа старые права, новый договор — всё было сломано, всё поставлено под вопрос; могли ли те, кто присягал Конституции 1791 года, считать себя освобождёнными от присяги одним тем фактом, что король в плену, а несколько тысяч бунтовщиков правят Парижем посредством террора?

Нам не раз приходилось слышать, как преданные сторонники свободы порицали генерала Лафайета за попытку оказать некоторое сопротивление декретам, которые должны были привезти ему комиссары Законодательного собрания.

Такой упрёк неизбежно предполагает догмат пассивного повиновения — уже не приказам правительства, законно установленного и коему принесена присяга (что и мы могли бы допустить лишь с известными оговорками), но приказам какого угодно правительства, без права оценивать природу этих приказов или качество тех, кто их подписал.

Мы же говорим: гражданское или военное должностное лицо не обязано исполнять любые предписания, которые оно может получать даже от законного правительства, коему присягнуло. Отказ графа д'Ортеза допустить резню Варфоломеевской ночи в городе, охрана коего была ему доверена, освятил законные пределы повиновения. Но если предписания исходят от правительства, насильственно низвергнувшего то, которому присягали, от правительства, которого не признаёшь и признать постыдился бы, — что должен делать государственный служащий? Ему остаётся лишь два выхода: удалиться, предоставив другим исполнять переданные ему приказы, или воспользоваться той долей государственной власти, что находится в его руках, для сопротивления революции или узурпации, только что навязавшей себя.

Пусть же честные люди дважды подумают, прежде чем порицать поведение Лафайета и арденнских магистратов в августе 1792 года.

Деспотизм и демагогия — два имени, которые мы не перестанем ставить рядом, ибо они означают одно и то же под разными названиями, — прекрасно уживаются с теорией, будто успех амнистирует или узаконивает средства. Согласно этой теории, Франция должна была безмолвно подчиниться 10 августа, позднее 31 мая, 18 фрюктидора, 18 брюмера и всем прочим насильственным захватам, которым чернь или солдатчина поочерёдно оказывали поддержку в течение семидесяти лет. Но искренние либералы питают и могут питать лишь весьма умеренное уважение к совершившимся фактам. Они всегда признают за собой право строго обсуждать их нравственность. Они ненавидят внезапные перевороты и не падают ниц перед каждым правительством, о приходе которого им возвещают, как некогда курьеры кабинетов, а ныне — дрожь электрического провода.

10 августа было внезапным переворотом. Эту истину можно было бы оспаривать, если бы этот факт стоял одиноко в истории наших революций, если бы с тех пор мы не были свидетелями и жертвами нескольких подобных переворотов, чьи последствия оказались столь же долговечными и часто столь же пагубными, как последствия 10 августа 1792 года. Но тот был первым, который пришлось претерпеть нации. Можно было надеяться, что она его не примет. Эта надежда и продиктовала поведение Лафайета. Он не знал всего, что можно заставить французов вынести, когда умеешь сперва обмануть их, а затем запугать. Его попытка сопротивления не удалась, но он имел право и основания её предпринять.

X

Своими замыслами Лафайет прежде всего делится с мэром Седана г-ном Деруссо, с которым ежедневно соприкасался по нуждам своей армии. Заручившись поддержкой этого мужественного и преданного магистрата, он пишет официальное письмо муниципалитету. В нём он излагает, что, поскольку представитель исполнительной власти находится в плену, а законодательная власть порабощена, начальники военной власти должны предоставить себя в распоряжение административных властей, которые ещё существуют и пользуются всей полнотой свободы... что в департаменте Арденн, где расположена главная квартира его армии, первой из этих властей является генеральный совет, заседающий в Мезьере, но что ввиду безотлагательности обстоятельств и до получения его приказов он отдаёт себя и свою армию в распоряжение ближайшей к нему гражданской власти.

По получении этого сообщения мэр немедленно созывает чрезвычайное заседание совета коммуны Седана, и в тот же день (12 августа) совет принимает постановление, которым объявляет:

что ему известно об отстранении короля Законодательным собранием, но что он не может признать законность этого декрета, ибо этот акт находится в явном противоречии с Конституцией, которую все французы поклялись соблюдать; что эта Конституция требует короля из царствующей династии, наследственно и по мужской линии; что она, правда, предусмотрела для исполнительной власти случаи отстранения и отречения, но ни одно из этих положений неприменимо к ныне царствующему королю; что Собрание, издавшее декрет об отстранении, могло так поступить лишь будучи лишено свободы, необходимой для обсуждения; что поэтому, верный своей присяге, он остаётся при решении соблюдать Конституцию во всей её целости, и постановляет немедленно отправить к совету департамента депутацию с просьбой принять меры, которые он сочтёт самыми скорыми и действенными для сохранения в неприкосновенности залога Конституции[40].

Совет округа Седан ещё более решительным постановлением присоединяется к решению муниципалитета. Заручившись, таким образом, поддержкой обоих административных органов, заседающих в городе, где он находится, Лафайет спешит написать генеральному совету департамента Арденн; он перечисляет мотивы поведения, которого намерен держаться, и предупреждает о скором прибытии комиссаров, взятых из среды Собрания и уполномоченных им добиваться исполнения декретов, которые отсутствие королевской санкции делает совершенно ничтожными. «Конституция, — добавляет он, — объявила, что линейные войска могут действовать внутри королевства лишь по требованию административных органов. Я пришёл стать под начало единственной гражданской, конституционной и неоспоримой власти, к которой могу законно обратиться в данный момент»[41].

Генеральный совет департамента Арденн незадолго до того энергичным воззванием поддержал петицию генерала Лафайета против якобинских происков. Поэтому он без колебаний присоединяется к принципам, изложенным в письме генерала и в седанских постановлениях. Он предписывает приостановить на всей территории департамента обнародование закона 10 августа о временном отстранении исполнительной власти, пока генеральный совет не сможет узнать и оценить мотивы, вызвавшие это отстранение[42].

Тем временем Лафайет издаёт приказ по войскам, в котором призывает их сплотиться, как добрым гражданам и храбрым солдатам, вокруг Конституции, которую они поклялись защищать до смерти[43].

Всем подчинённым ему генералам, в особенности Диллону, стоящему в Пон-сюр-Самбре, и Дюмурье, командующему лагерем в Мольде близ Сент-Амана, он предписывает последовать его примеру, посылает им своё письмо к седанскому муниципалитету, принятое ею постановление и, наконец, приказывает привести все подчинённые им полки к новой присяге на верность Конституции 1791 года — присяге, которая поимённо включала нацию, закон и короля.

В ту самую минуту, когда принимались все эти меры, три комиссара Законодательного собрания покидали Суассон и Реймс (в ночь с 12-го на 13-е), проезжали Ретель и Мезьер, где задерживались лишь на несколько минут, и подъезжали к воротам Седана (утром 14 августа). Едва они появляются, их останавливают и препровождают в зал, где генеральный совет коммуны заседал непрерывно. Они называют свои имена и звания, кладут на стол паспорта и полномочия. Но муниципалитет, рассмотрев эти бумаги, отказывается признать полномочия так называемых комиссаров, потому что в момент их выдачи Национальное собрание находилось под давлением мятежной шайки, потому что, кроме того, декрет об отстранении короля самым возмутительным образом нарушает Конституцию, потому что Законодательное собрание, без сомнения, сочтёт своим долгом отменить столь чудовищный акт, как только перестанет быть под ножом убийц, потому что, наконец, если бы так называемые комиссары действительно были депутатами, как они себя именуют, они не приняли бы поручения, разрушающего Конституцию, поручения, стремящегося обмануть народ, возмутить армию и отнять у неё храбрых генералов, которые ею командуют. И тут же постановляется задержать этих так называемых комиссаров как заложников до тех пор, пока не станет общеизвестно, что король и Национальное собрание свободны и не имеют более оснований опасаться своих притеснителей[44].