История террора 1792-1794 гг. Том третий

Троих депутатов немедленно отводят в Седанский замок и передают под стражу полковника Сикара, которому Лафайет поручил это опасное дело. Затем муниципалитет расклеивает по всем стенам города воззвание к согражданам, в котором предостерегает их против ложных слухов, какие могут распространяться, и напоминает, что полное единение, царящее между всеми жителями Седана и составляющее их силу, должно ещё более окрепнуть, если возможно, в минуты кризиса и бедствий, какие они переживают[45].

Все эти меры немедленно рассылаются советам округа Седан и департамента Арденн, от которых получают полное и безоговорочное одобрение.

Первая весть об этих событиях приходит в Париж утром 17-го сразу с нескольких сторон[46]. Естественно, она вызывает сильнейшее волнение в городе и в стенах Национального собрания. В тот же день Верньо предлагает от имени чрезвычайной комиссии декрет, который немедленно принимается.

Арест комиссаров, постановления коммуны и округа Седан и директории департамента Арденн объявляются актами мятежа, посягательством на свободу, на суверенитет народа и на неприкосновенность его представителей. Вследствие этого:

1° администраторы департамента Арденн и округа Седан, муниципальные чиновники и начальники вооружённой силы этого города объявляются лично ответственными за безопасность и свободу комиссаров Национального собрания;

2° четырнадцать администраторов и генеральный прокурор-синдик департамента Арденн, участвовавшие в постановлении от 15-го числа, и мэр Седана подлежат аресту и препровождению к барьеру Собрания;

3° три новых комиссара, взятых из среды Собрания, немедленно посылаются в Арденны[47] и уполномочиваются требовать там содействия вооружённой силы для обеспечения свободы своих действий;

4° будут считаться бесчестными и предателями отечества гражданские и военные должностные лица и граждане, которые откажутся повиноваться требованиям этих комиссаров[48].

Эти первые меры вскоре показались недостаточными. Известия, ежеминутно приходившие из лагеря Лафайета, всё сильнее раздражали монтаньяров. Раздавались самые яростные предложения против генерала и конституционалистов, ещё несколько дней назад выступавших в его защиту.

«Декрет, оправдавший Лафайета, — восклицал Шабо, — единственная причина происходящего мятежа. — И, повернувшись к правой стороне, добавил: — Да, это вы его устроили, этот мятеж; оправдание Лафайета заставило пролиться кровь в Тюильри; вы покрыты кровью своих сограждан!» Базир предлагал оценить голову генерала и разрешить всякому гражданину преследовать его.

На следующий день, 18-го, Леонар Робен и Шарлье требовали, чтобы все граждане коммуны Седан, офицеры и генералы, находящиеся в этом городе, и даже солдаты волонтёрских батальонов и линейных войск отвечали головой за свободу и жизнь трёх арестованных комиссаров. Мерлен предлагал декретировать, что все члены генерального совета коммуны Седан, подписавшие решение, текст которого только что дошёл до Законодательного собрания, подпадают под меры, уже принятые против мэра этого города, то есть подлежат аресту и препровождению к барьеру.

Все эти предложения одно за другим превращались в декреты[49]. 19-го Собрание декретировало обвинение против Мотье Лафайета, бывшего генерала Северной армии, как подозреваемого в преступлении мятежа против закона, заговоре против свободы и измене нации; одновременно оно запретило административным органам, муниципалитетам и прочим государственным служащим оказывать ему содействие и повиноваться его требованиям, а всем хранителям государственных средств — производить какие-либо выплаты по его ордерам под страхом быть объявленными сообщниками мятежа[50].

XI

Тем временем Лафайет, верный начертанному им плану, не сдвигал с места ни одного из своих батальонов и не предпринимал никаких военных демонстраций в направлении Парижа. Все свои надежды он возлагал на нравственное движение, сигнал к которому подал и которое рассчитывал увидеть распространившимся до самых окраин Франции. Он разослал каждому члену Законодательного собрания, всем директориям департаментов, а также главным муниципалитетам королевства акты, которыми арденнские власти объявляли, что не признают более декретов, исходящих от Собрания, находящегося под ножами убийц. Он предполагал, что депутаты правой стороны сумеют ускользнуть от надзора новых властителей Парижа и соберутся вокруг него, чтобы образовать собрание, которое вскоре вся страна, по призыву своих департаментских властей, признает своим единственным законным представительством. К несчастью, ни одно из предвидений генерала не должно было сбыться. Если в первый день войска, непосредственно ему подчинённые, встретили его прокламации с воодушевлением, то части, стоявшие на удалённых от Седана квартирах, отнеслись холодно и даже враждебно к увещеваниям, переданным им его помощниками. Поскольку часть его войск стояла лагерем в департаменте Эна, Лафайет счёл нужным обратиться к тамошней директории, чтобы получить от неё те же распоряжения, что и от арденнской. Он тем более рассчитывал на успех этого шага, что генеральный совет Эны незадолго до того подписал и обнародовал весьма резкое воззвание против событий 20 июня, даже присвоил себе знаменитое постановление департамента Сомма и также отправил в Париж уполномоченных, которым поручалось заботиться о безопасности королевской особы.

Тем не менее администраторы департамента Эна не сочли возможным после 10 августа упорствовать на том пути, которого, казалось, готовы были держаться после 20 июня. Далеко не оказав доброго приёма призывам конституционного генерала, они приказали всем национальным гвардейцам арестовывать Лафайета, где бы его ни встретили, и содержать под крепкой и надёжной стражей, пока Национальное собрание не решит, какому трибуналу его следует предать. Одновременно они предписали вооружённой силе задержать полковника Ланглуа[51], привёзшего им письма генерала, и поспешили препроводить копии своих решений генералу Диллону, чьи войска были расквартированы в их департаменте[52].

Диллон повиновался приказам, полученным ещё 12-го от своего начальника. Он привёл свои войска к присяге на верность Конституции 1791 года, закону, нации, королю и даже издал по войскам весьма резкий приказ против событий 10 августа и их виновников[53]. Но постановление департамента Эна заставило его задуматься: он тотчас отрёкся от своих слов и прервал всякие сношения с главнокомандующим.

В Меце Люкнер, на чьё содействие Лафайет рассчитывал, ограничился стенаниями против покушений 10 августа и пересыпал свой немецкий жаргон двусмысленными фразами о якобинцах. Но он не действовал и, по-видимому, не хотел действовать. К тому же бывший мэр Меца Антуан вернулся с декретом, восстанавливавшим его в должности и распускавшим генеральный совет департамента Мозель. Всякий замысел конституционного сопротивления с этой стороны, таким образом, уничтожался. Отовсюду приходили гибельные для Лафайета и его решительных сторонников вести. Повсюду, казалось, покорялись совершившемуся факту. Наша страна всегда одинакова. При новом, как и при старом порядке, после Революции, как и до неё, за одним только Парижем, по-видимому, признаётся право давать Франции пароль.

В тот самый день, когда Собрание декретировало против него обвинение (19 августа), Лафайет узнал из донесений своего штаба, что солдаты, состоящие под его непосредственным началом, готовы схватиться друг с другом. Одни намеревались защищать его любой ценой; другие, казалось, готовы были выдать его связанным по рукам и ногам, как их приглашало к тому постановление департамента Эна. Несчастный генерал отныне не мог удерживаться в принятой им позе законного сопротивления. Чтобы избавить собственную армию от страшного испытания междоусобной борьбы, ему оставалось одно: уклониться самому и увести с собой наиболее скомпрометированных друзей от проскрипционного декрета, которого он ещё не мог знать, но легко мог предвидеть.

Перед отъездом он принял самые тщательные военные предосторожности, чтобы войска оставались в безопасности на занимаемых позициях. Желая также оградить ответственность магистратов, связавших себя с его делом, он составил прошение, помеченное задним числом, в котором объявлял себя единственным виновником всего, что с 10 августа говорилось и делалось вокруг него против декретов Законодательного собрания[54].

Затем под предлогом проведения рекогносцировки он направился к Бульону, крайнему пограничному пункту; там он отослал свой эскорт и ординарцев и обратился к седанскому муниципалитету и своей армии с благородными и печальными прощальными письмами, в которых отразились скорбные чувства, волновавшие его душу[55].

Лафайет и его друзья рассчитывали добраться до Голландии, а оттуда в Англию или Америку; но в Рошфоре, небольшом городке, принадлежавшем тогда к Льежскому епископству и находившемся, следовательно, на нейтральной территории, они были схвачены австрийскими передовыми постами. Генерал Муатель, которому следовало бы принять их как знатных изгнанников, объявил им, что они военнопленные.

В то время как во Франции демагогия преследовала их как презренных рабов деспота, а на чужой земле прислужники деспотизма карали их за то, что они были творцами Декларации прав человека, конституционные генералы и офицеры, попавшие в руки помощников Брауншвейга, не отреклись от своей политической веры. В достойном и твёрдом протесте они засвидетельствовали свою непоколебимую преданность делу свободы и наложили неизгладимое клеймо на чело державы, нарушившей в их лице международное право.

«Рошфор, 19 августа.

Нижеподписавшиеся, французские граждане, исторгнутые властным стечением чрезвычайных обстоятельств из счастья служить, как они не переставали делать, свободе своей страны, не имея возможности долее противиться нарушениям Конституции, установленной в ней национальной волей, заявляют: что их нельзя рассматривать ни как военных-неприятелей, ни тем более как ту часть их соотечественников, которую интересы, чувства или мнения, совершенно противоположные их собственным, побудили связаться с державами, воюющими с Францией, но как иностранцев, требующих свободного прохода, обеспеченного им международным правом, которым они воспользуются, дабы скорее достигнуть территории, чьё правительство не находится в настоящее время в состоянии враждебности против их отечества»[56].

Австрийские генералы неоднократно пытались вытянуть из генерала Лафайета и его спутников сведения о положении и силе французских армий, но постыдно провалились в этих попытках. Пленников отвезли в Намюр, а оттуда в Нивель. В этом последнем городе их разделили на три категории: офицеры, которые принадлежали и всегда принадлежали к армии; те, кто служил в национальной гвардии; наконец, четверо бывших членов Учредительного собрания — гг. де Лафайет, Сезар де Латур-Мобур, Бюро де Пюзи и Александр Ламет[57]. Первых отпустили с запретом оставаться в стране; вторых заточили в антверпенскую цитадель, откуда они вышли через два месяца. Что касается последних, с ними обошлись с крайней суровостью. Переданные, неизвестно почему, австрийцами прусскому королю, они были последовательно заключены в цитадели Везеля, Нейсе и Глаца. Когда Пруссия заключила в Базеле (1795) мир с Францией, эта держава передала знаменитых пленников Австрии[58], которая ещё более двух лет продержала их в ольмюцских тюрьмах. Они вышли оттуда лишь при заключении прелиминариев Кампо-Формио и по прямым и настоятельным ходатайствам генерала Бонапарта.

Все должны быть согласны в оценке акта, жертвами которого стали Лафайет и его спутники со стороны иностранных держав в августе 1792 года. Эти добровольные изгнанники, хотя и были офицерами французской армии, не могли считаться военнопленными, поскольку сами сложили с себя командование и утратили всякий военный характер. Однако по приказу своих государей коалиционные генералы назвали их так, не обращаясь с ними соответственно. Военнопленных не отпускают без обмена и без условий. Между тем 18 из 21 спутника Лафайета были освобождены либо сразу, либо через два месяца. Пленным офицерам, взятым у неприятеля, стараются по возможности облегчать неволю. Лафайета же и трёх его друзей прусские и австрийские тюремщики в течение пяти лет содержали с чрезвычайной суровостью. Их оставляли без книг, без перьев и бумаги, без сношений с внешним миром, без вестей от семей. Дело в том, что на самом деле они были государственными преступниками. Европейские деспоты считали их виновными в величайшем преступлении — в желании установить в своём отечестве мудрую и умеренную свободу и в том, что они не отреклись ни от одного из своих убеждений. Это настолько верно, что герцог Саксен-Тешенский уже в первые дни плена велел передать генералу Лафайету следующее:

«Поскольку глава французского мятежа, вынужденный покинуть отечество из-за того самого народа, которому он внушил бунт, попал в руки союзных держав, его будут держать в заточении, пока его государь по своему милосердию или правосудию не решит его участь».

Таким образом, король Пруссии и австрийский император собственной властью и вопреки международному праву становились мстителями за частные ссоры французского короля. Думая услужить злопамятству, которое в иную пору королева Мария-Антуанетта могла проявлять против Лафайета и некоторых членов Учредительного собрания, они делались тюремщиками, можно сказать палачами тех, кто только что пожертвовал своими чинами, состоянием, семьями, настоящим и будущим ради защиты трона Людовика XVI и прав его сына[59]. Надобно громко провозгласить: плен Лафайета и его друзей в казематах Пруссии и Австрии был одной из величайших гнусностей той эпохи, когда Европа считала всё дозволенным против Французской революции. Их освобождение, выговоренное победоносным участником переговоров в Кампо-Формио, — один из поступков, делающих ему величайшую честь; он свидетельствует о благородной заботе о праве, которой слишком часто недоставало императору Наполеону в генерале Бонапарте.

XII

Весть об отъезде Лафайета достигла Законодательного собрания вечером 21-го. Она избавила от последних тревог тех, кто только что разрушил конституцию. Ласурс, за несколько дней до 10 августа произнёсший против генерала настоящий обвинительный акт, тотчас потребовал, чтобы торжественным постановлением имя беглеца было предано проклятию французской нации. Мерлен из Тьонвиля пошёл дальше и предложил снести дом Лафайета, а на его месте воздвигнуть колонну с надписью, которая передала бы потомству память о преступлении[60]. Парижская коммуна приказала разбить на эшафоте рукой палача угол медали, отчеканенной в честь создателя национальной гвардии по распоряжению прежней муниципальности[61].

Секция Моконсей постановила, что знамя, подаренное Лафайетом бывшему батальону Сен-Жак-л'Опиталь, будет протащено до Карусели и торжественно сожжено вместе с чучелом, изображающим предателя. Прах от этого аутодафе надлежало развеять по ветру[62].

Комиссары, заключённые в Седане, были освобождены уже утром 20 августа. Получив полное и безоговорочное подчинение муниципалитета, а также совета округа и генерального совета департамента Арденн, они написали Законодательному собранию, прося не приводить в исполнение декреты, изданные против этих трёх административных органов, вставших на путь раскаяния. Счастливое тем, что победа досталась без боя, Собрание удовлетворило просьбу своих комиссаров[63].

Другие комиссары, посланные к армиям, далеко не встретили таких затруднений при исполнении своей миссии.

Дельмасу, Бельгарду и Дюбуа-Дюбе было поручено осмотреть части, стоявшие на границе между Дюнкерком и Мобёжем. Они направились в Камбре[64] и Валансьен. Прибыв в этот последний город, они вызвали к себе Артюра Диллона и Дюмурье[65].

Дюмурье почти сразу после выхода из министерства был отправлен в лагерь Мольд, составлявший крайний левый фланг Северной армии. С самого приезда он постарался стать независимым и вступил в открытую ссору со своими начальниками Диллоном и Лафайетом. Пока последний писал министру[66], прося избавить его от Дюмурье, Дюмурье писал Собранию с доносом на Лафайета. Его поощрял и подстрекал в этом один из самых дерзких вождей партии Горы. Кутон, уже несколько лет страдавший полным параличом ног, за месяц до 10 августа приехал на воды в Сент-Аман, расположенный совсем рядом с лагерем Мольд, и поспешил сблизиться с бывшим министром иностранных дел Людовика XVI.

В сущности, монтаньяры не слишком сердились на Дюмурье.

Разве не он способствовал более всех 14 июня падению жирондистов, которых они ненавидели больше всех своих противников? К тому же разве Дюмурье не явился к якобинцам и не надел красного колпака? Разве он не показал во многих случаях, что не имеет ни принципов, ни совести? Не достаточно ли этого, чтобы заслужить прощение и даже милость ультрареволюционеров?

Дюмурье уже ни на что не надеялся со стороны двора, с которым совершенно порвал после ухода из министерства; поэтому он был вполне готов броситься в новые авантюры. Вот почему при первой вести о 10 августа он без колебаний решительно высказался за совершившуюся революцию и обещал Законодательному собранию поддержку своей шпаги.

Дюмурье начал политическую карьеру под покровительством жирондиста Жансонне, сопровождавшего его в миссии в Вандею (1791). Теперь же перед монтаньярами за него ручался один из их корифеев — Кутон[67]. Предусмотрительный генерал, имея, таким образом, друзей в обеих партиях, которые начинали обрисовываться и вскоре должны были оспаривать друг у друга власть, надеялся лавировать достаточно искусно, чтобы достичь цели своего честолюбия: не пройдёт и года, как стать вершителем судеб Франции.

Диллон, получив депеши Лафайета, тотчас, как мы видели, издал приказ по войскам, которым, казалось, хотел связать свою судьбу с судьбой начальника. Эта прокламация, помеченная Пон-сюр-Самбром, была разослана офицерам, командовавшим в Валансьене, Ландреси и Мобёже. Полковники и генерал-адъютанты Шазо, Зельмидер, Фуассак и Лану прочли её перед строем своих батальонов, а затем стали ждать дальнейших приказов генерала Диллона. Но позиция директории департамента Эна и прибытие трёх комиссаров в Валансьен сильно поколебали его первоначальные намерения. Вызванный комиссарами Собрания, он написал им, что задержан в лагере тревожными движениями неприятеля, но вскоре явится на их вызов. Вскоре, узнав, что Дюмурье высказывается за революцию и что войска довольно холодно встретили его приказ, он решился повиноваться требованиям трёх комиссаров.

Дельмас, Бельгард и Дюбуа-Дюбе не сочли нужным слишком глубоко докапываться до его поведения и первоначальных намерений; но, чтобы прочнее втянуть его в новый путь, которому он, казалось, был готов следовать, они вручили ему формальное предписание, гласившее, что он отныне не должен повиноваться приказам генерала Лафайета, не должен более переписываться с генералами других армий и отряжать куда-либо части, находящиеся под его началом. Диллон согласился на всё, чего от него требовали, и стал превозносить новый режим с таким же воодушевлением, с каким двумя днями ранее следовал внушениям Лафайета. Однако несколько копий его первого приказа были отправлены прямо в Собрание[68], и оно поспешило декретировать, что генерал Диллон утратил доверие нации. При этом известии Диллон шлёт протест за протестом, всячески заявляет, что был обманут Лафайетом, что признаёт свои проступки и сумеет их загладить. Но тщетно. Собрание не сочло возможным полагаться на него в осуществлении мер, которые готовилось принять против мятежного генерала. 17 августа, в тот самый день, когда комиссары, находившиеся в Валансьене, вручали Диллону своё предписание и его временное назначение на пост главнокомандующего, Законодательное собрание вверяло Дюмурье командование всеми армейскими корпусами, разбросанными по границе от Дюнкерка до Меца. Диллона оставили во главе его дивизии, но подчинили Дюмурье. Новый главнокомандующий получил своё назначение 18 августа вечером; он тотчас отправил своего помощника Мячинского принять командование войсками, расквартированными в департаменте Арденн, обещая вскоре присоединиться к нему. Затем он обратился к Собранию с самыми горячими благодарностями за оказанное доверие, клянясь действовать со всей энергией против генерала и гражданских властей, которые осмелились поднять преступную руку на представителей нации, облечённых властью, перед которой всё должно склоняться!

Восемь месяцев спустя Дюмурье приказывал арестовать комиссаров Конвента почти в том самом месте, откуда датировал письмо, в котором провозглашал ненарушимое всемогущество уполномоченных Собрания.

XIII

Карно, Кустару и Приёру из Кот-д'Ора был поручен осмотр армий от Бича до Безансона. Они просили и добились, чтобы к ним присоединили депутата от Эльзаса Риттера, чьё знание языка, людей и местных дел могло быть им весьма полезно.

Они направились прямо в главную квартиру Бирона в Висамбуре. За несколько лет до того, когда его звали Лозеном, этот генерал был вхож в ближний круг королевы; с тех пор он бросился в объятия якобинцев. Поэтому нельзя было сомневаться в его готовности высказаться в пользу революции 10 августа. Но некоторые члены его штаба были, как тогда говорили, довольно подозрительной гражданской благонадёжности. Вот почему представители, едва прибыв, собрали всех офицеров армейского корпуса, стоявшего в Висамбуре, велели вслух прочесть полномочия, полученные ими от Собрания, и задали каждому из присутствовавших вопрос:

«Подчиняетесь ли вы просто и безоговорочно декретам Национального собрания? Да или нет?»

«Да, без оговорок», — отвечал Бирон. Несколько высших офицеров, в том числе начальник штаба генерал Виктор де Брольи и командир инженерного батальона Каффарелли Дю Фальга, высказали энергичные оговорки. Каффарелли формально заявил, что не признаёт всемогущества Собрания в вопросах, по которым оно недавно высказалось, — отстранение исполнительной власти, заключение короля и т. д., что он намерен действовать против возмутителей всякого рода и даже пошёл бы против внутренних врагов и против Парижа, если бы ему приказали.

Комиссары тотчас отстранили этих двух офицеров и нескольких других, последовавших их примеру[69].

Из главной квартиры Бирона они направились в Лотербур, в главную квартиру Келлермана; там все офицеры принесли требуемую присягу. В Ландау их принял Кюстин и велел своим войскам встретить их с воодушевлением. Только два полковника выказали явное несогласие с декретами 10 августа — гг. Жозеф де Брольи и де Вилантруа. Они были немедленно отрешены от должностей и арестованы. Г-на де Вилантруа заменил Ушар, будущий победитель при Ондскоте[70]. Комиссары Рейнской армии завершили поездку, проехав через Юненг и Безансон. В первом из этих городов они отстранили от должности лагерного маршала, бывшего учредителя Ришельё д'Эгийона, который уже 17 августа присоединился к Виктору де Брольи в протесте против декретов 10-го числа[71].

Три комиссара Южной армии — Гаспарен, Руйе и Лакомб-Сен-Мишель, чьи полномочия простирались от Безансона до Вара, — не встретили на своём пути никаких препятствий. В лагере Сесьё близ Бургуэна они нашли генерала Монтескью вполне готовым признать декреты Собрания и заставить свою армию рукоплескать им; несмотря на этот блистательный приём, комиссарам пришлось отстранить и заменить множество офицеров, подозреваемых в негражданских настроениях.

Протесты, множившиеся, так сказать, под ногами комиссаров, посланных к разным армиям, не могли успокоить Собрание. 20 августа по докладу Ласурса оно издало следующий декрет:

«Все главнокомандующие, генералы и прочие офицеры всех чинов, отрешённые или отстранённые либо исполнительной властью, либо комиссарами Национального собрания, либо самим Национальным собранием, обязаны немедленно удалиться на расстояние не менее двадцати льё от той армии, при которой состояли, и не приближаться на меньшее расстояние к другим армиям под страхом задержания на всё время войны. Вследствие этого они обязаны удостоверить перед исполнительной властью место своего жительства заявлением муниципалитета».

Комиссарами, которым было поручено осмотреть армию Люкнера, были, как помнится, Керсен, Перальди и Антонель, арестованные Лафайетом. После освобождения они поспешили вернуться в Париж, доложили обо всём, что с ними произошло, и не смогли довести свою миссию до конца. Их заменили Лапорт, Ламарк и Брюа[72]. Но когда те прибыли в Мец, командование армией, стоявшей лагерем в окрестностях города, только что перешло из рук Люкнера в руки Келлермана.

Люкнер своими колебаниями и двусмысленными письмами[73] внушил величайшее недоверие. Поэтому никто не удивился, когда военный министр 23 августа объявил Национальному собранию, что отнял у маршала командование Центральной армией и заменил его Келлерманом. Но тот согласился лишь при условии, что Люкнер будет назначен генералиссимусом. Войска были очень привязаны к старому герою Семилетней войны, и в этот момент кажущейся скудости искусных генералов они доверяли лишь тем из начальников, кто уже вёл большую войну. Чтобы не раздражать их, исполнительная власть согласилась на это требование. Главная квартира нового генералиссимуса была устроена в тылу восточных армий, в Шалоне-на-Марне. Ему дали особое поручение сформировать резервную армию и содействовать своими советами военным операциям; но на деле ему нечего было делать, и назначение имело одну цель — прикрыть его опалу.