История террора 1792-1794 гг. Том третий

Примечания:

[1] Мы рады засвидетельствовать здесь наше полное согласие с писателем, чьи утверждения и доктрины нам столь часто приходится оспаривать. Г-н Луи Блан, завершая свою «Историю Революции» (т. XII, с. 601), восклицает: «Конвенту было суждено завещать будущим поколениям навсегда памятный пример опасности этого исполненного убийств софизма: Спасение народа — высший закон. — Я говорю софизм, ибо спасение народа на деле всегда означает спасение той или иной нации в тех или иных обстоятельствах, и, конечно, нет такой нации, чьё спасение стоило бы принести в жертву хотя бы один из принципов, представляющих для человечества постоянный, неизменный, вечный интерес».

[2] Постановление от 11 августа 1792 г. Парламентская история Бюше и Ру, т. XVII, с. 49.

[3] Постановление от 24 августа.

[4] Постановление от 12 августа. Парламентская история Бюше и Ру, т. XVII, с. 51.

[5] Бурбонский дворец до эмиграции был жилищем принцев Конде; он далеко не включал нынешних построек, возведённых при Первой империи и последующих правительствах.

[6] Собрание законов, 1792 г., т. X, с. 128.

[7] Шабо взялся доставить целыми и невредимыми пленных, направляемых в тюрьму Аббатства; он ручался головой за малейшую царапину, которая могла бы быть им нанесена. Этот бывший капуцин, забывший обет христианского смирения, не любил, чтобы малейшие его дела и поступки проходили незамеченными; он сам брал на себя труд составлять свидетельства о своём мужестве и красноречии, которые ему выдавали, и затем собственноручно клал их на стол председателя. Мы нашли те, что он составил и положил 11 августа 1792 года. Они целиком написаны его рукой.

«Г-н Франсуа Шабо, депутат Национального собрания, комиссар, назначенный им для защиты офицеров и солдат-швейцарцев, взятых под стражу после вчерашнего дня, приказал препроводить в своём присутствии и в присутствии муниципальных чиновников Парижа и Нёйи (следуют имена пятнадцати швейцарцев, из которых девять названы капралами, сержантами и фурьерами), каковые были приняты в означенную тюрьму Аббатства вечером сего дня привратником означенной тюрьмы, чья подпись служит распиской лицам, которым поручено их сопровождение.

В удостоверение расписки,

Подписано: ЛАВАКИР, помощник секретаря.

Париж, 11 августа, год IV».

На обороте написано:

«Мы удостоверяем, что пятнадцати пленникам не было нанесено по пути никакого оскорбления, что они были доставлены целыми и невредимыми в тюрьмы Аббатства и что народ был поражён всем, что г-н Шабо говорил ему об уважении, должном лицам, собственности, закону и праву народов.

Подписано: ФРАНСУА ШАБО, депутат; ЖЕРАР, мэр; ГАРДОЛЬ, муниципальный чиновник Парижа; РУРЖО; РОБЕР ПИКОЛЕ, муниципальный чиновник Нёйи; АЛЛЕМАН, НОЛЛЬ.

Париж, 11 августа, десять часов вечера, год IV».

Эти последние имена принадлежат двум несчастным швейцарцам, входившим в состав конвоя. Имена пятнадцати швейцарцев, приведённых Шабо вечером 11 августа, все встречаются в погребальных списках, составленных в Аббатстве после сентябрьской резни.

В Бурбонский дворец последовательно отправляли швейцарцев, оставшихся для охраны казарм в Рюэйле и Курбевуа, и отдельных швейцарцев, случайно проживавших в других коммунах. Мы держали в руках счета, представленные поставщиками, которым было поручено продовольствие швейцарцев Бурбонского дворца; в первый день этих пленников было сто двенадцать; через несколько дней их число возросло до двухсот сорока шести. Декрет от 20 августа разрешил офицерам, унтер-офицерам и солдатам, служащим в швейцарских полках, оставаться, если они того пожелают, на французской службе с сохранением чинов, но с обязательством принести присягу 10 августа; большинство швейцарцев Бурбонского дворца воспользовались этой возможностью. Поэтому Коммуна и не указала на них убийцам, которых 2 сентября послала в Аббатство.

В конце этого тома читатель найдёт заметку о различных особенностях, относящихся к швейцарским полкам, входившим в состав французской армии и распущенным в силу вышеупомянутого декрета от 20 августа.

[8] Несчастный Петион, который сам утром 10 августа попросил подвергнуть его своего рода домашнему аресту, находил, что его освобождать не слишком-то торопятся. Ему, естественно, не терпелось насладиться плодами победы, которой столь сильно способствовало его преступное бездействие. Нижеследующая записка, посланная им комиссарам повстанческой Коммуны и счастливо нами найденная, показывает, как мало его сообщники заботились о нём с тех пор, как перестали нуждаться в прикрытии складками его народного шарфа:

«Национальное собрание, господа, издало вчера декрет о снятии караула, установленного в мэрии. Между тем караул до сих пор не снят, поскольку меня не желают выпускать; однако все мы должны повиноваться декретам Собрания. Вследствие этого прошу вас, господа, соблаговолить отдать необходимые распоряжения, дабы я мог свободно отправиться туда, куда призовёт меня мой долг, и в особенности к барьеру Национального собрания».

[9] Moniteur, с. 949.

[10] Moniteur, с. 950.

[11] Мы нашли черновик письма, которое Петион адресовал комиссарам повстанческой Коммуны, резюмируя советы, данные им устно, когда он на мгновение появился среди них, но не осмелился вновь занять председательское кресло собрания, принадлежавшее ему, однако, по полному праву. Читая эти советы, начинаешь смеяться от жалости к тому, кто их давал, если он мог хоть на миг вообразить, что к ним прислушаются:

«Господа и коллеги,

общественный интерес и ваша слава требуют, чтобы вы с твёрдостью и благоразумием довели до конца великое предприятие, столь мужественно вами начатое. Я скажу истину людям, достойным её услышать. Первые минуты требовали большой поспешности в мерах. Нынешние допускают больше рассмотрения и обсуждения. Суть не в том, чтобы делать много, а в том, чтобы делать хорошо; воодушевлением совершаются великие дела, но сохраняются они разумом, а любимыми их делает справедливость. Не следует думать, будто всякая гражданская мысль должна тотчас становиться предметом постановления и будто частное пожелание одной секции должно превращаться в общегородскую волю. Мы должны хотеть всего доброго, но надобно отличать то, что мы вправе делать сами, от того, что вне наших полномочий. Мы находимся в том счастливом положении, что Национальное собрание желает спасения народа и действует с энергией. Стало быть, оно всегда готово освятить все средства общественного благоденствия, какие ему будут представлены. Итак, надлежит идти вместе с ним, под его эгидой; примем в наших собраниях внушительную осанку; будем обладать спокойствием мужества и достоинством свободных людей; забудем наше самолюбие, чтобы думать лишь о любви к общественному благу. Лишь бы благо совершалось — не всё ли равно, кто его совершил? Всё предвещает нам счастливейшую развязку; свобода — наша. Она наша всецело, если мы сумеем следовать за ней в её развитии и сохранить её. Комиссары 92-го года займут в истории место столь же почётное, как выборщики 89-го».

[12] Журнал Клуба якобинцев, № CCXXXXVII.

[13] Председательство в период с 10 августа по 22 сентября окончательно или временно исполняли Гюгенен, Люлье, Мари-Жозеф Шенье, Ксавье Одуэн, Леонар Бурдон, Була, Трюшон. Рукописные приказы и постановления, бывшие у нас в руках, носят то одну, то другую из этих подписей.

[14] Коммуна ещё больше, чем Законодательное собрание, старалась стереть в формулах и памятниках последние следы королевской власти. Одни она меняла, другие уродовала. Так, она заменила слово «господин» словом «гражданин» во всех официальных актах, призвала различные власти последовать её примеру и приказала уничтожить все отличительные знаки. Так, она постановила, что от СЧАСТЛИВОЙ РЕВОЛЮЦИИ 10 АВГУСТА должна начинаться новая эра, и датировала свои постановления «годом I Равенства». Так, она велела снести статуи Людовика XIV и Генриха IV, разбить бюсты Неккера, Лафайета и Байи и распорядилась снести ворота Сен-Мартен и Сен-Дени. (Эти два последних памятника были спасены благодаря счастливому вмешательству литератора Дюссо.)

Желая всё более отличаться от законной Коммуны, чью власть она узурпировала, она предписала каждой секции быть представленной в её лоне шестью комиссарами вместо трёх.

Демагогический синедрион насчитывал с тех пор 288 членов; для его пополнения понадобилось три дня, ибо некоторые секции назначили своих делегатов лишь 12-го и даже 13 августа.

Любопытно изучать день за днём изменения, которые повстанческая Коммуна последовательно вносила в наименования, какими считала нужным себя наделять. 10-го узурпаторы именуют себя «комиссарами большинства секций, соединившимися с неограниченными полномочиями для спасения общественного дела»; 11-го — «общим собранием комиссаров, соединившихся от различных секций столицы, составляющих большинство Коммуны»; 12-го — «общим собранием представителей Парижской коммуны, соединившихся для общественного спасения». 13-го, видя, что их полномочия уже оспариваются в Национальном собрании, и желая самоутвердиться, они наконец принимают титул «Генерального совета Коммуны».

Назначения, сделанные секциями 11, 12 и 13 августа, привели в Ратушу лишь очень немногих лиц, уже приобретших или долженствовавших впоследствии приобрести известную известность. В этой толпе мы можем назвать лишь Робеспьера, Шометта, Меэ-сына, Дестурнеля, Бийо-Варенна, Паша, Шодерло-Лакло; да и эти двое последних появились там лишь на мгновение.

[15] Г-жа Огье, одна из камеристок королевы, передала 11 августа Марии-Антуанетте двадцать пять луидоров (у королевы украли кошелёк и часы при переходе с террасы Фельянов в зал Собрания). Пятнадцать месяцев спустя, на процессе несчастной принцессы, на заседании зашла речь об этих двадцати пяти луидорах. Мария-Антуанетта, не предвидя опасности, которой подвергала г-жу Огье, сообщила, каким лицом и при каких обстоятельствах они были ей переданы. (См. процесс королевы, Парламентская история Бюше и Ру, т. XXIX, с. 376; из-за опечатки имя Огье искажено — написано Огёль.) Это доказательство преданности стоило жизни несчастной г-же Огье. Комитет общей безопасности выдал ордер на её арест; но в ту минуту, когда её пришли арестовывать, она бросилась из окна своей квартиры и разбилась насмерть. Одна из дочерей г-жи Огье десять лет спустя вышла замуж за маршала Нея. Реставрация, по-видимому, не вспомнила о преданности и смерти матери маршальши, ибо пренебрежение, которое та испытала в 1814 году при дворе Людовика XVIII, немало способствовало, как говорят, глухому раздражению кипучей души князя Московского и толкнуло его в ужасную пропасть, открытую его прокламацией в Лон-ле-Сонье. Брат Людовика XVI и дочь Марии-Антуанетты должны были бы в 1816 году вспомнить все эти обстоятельства; герой русской кампании, сколь бы виновен он ни был, не пал бы под французскими пулями.

[16] За всеми прочими подробностями относительно первых дней плена королевской семьи — у Фельянов и в Тампле — мы отсылаем к столь интересному и трогательному труду, который г-н де Бошен посвятил памяти Людовика XVII. Мы считаем нужным ограничиться тем, что приведём в конце этого тома несколько официальных документов, дополняющих сведения, собранные г-ном де Бошеном.

[17] Нам представляется необходимым представить читателям самый текст закона от 13 августа, который показывает меру унижения, до которого дошло Законодательное собрание перед своей всемогущей соперницей. Читая его мотивировочную часть, можно подумать, что закон составлен самим Робеспьером.

«Национальное собрание, принимая во внимание, что в нынешних обстоятельствах необходимо упростить обычный ход административных органов столицы, избавить представителей Парижской коммуны от всех помех, могущих приостановить или замедлить исполнение мер, действие коих может произвести лишь быстрота, — декретирует, что случай не терпит отлагательства.

Национальное собрание, декретировав безотлагательность, постановляет, что администрация Парижского департамента прекращает осуществлять надзор, предоставленный ей, над всеми актами общей безопасности и полиции, совершаемыми представителями Парижской коммуны, и что впредь по этим предметам представители Парижской коммуны будут сноситься непосредственно как с законодательным корпусом, так и с исполнительной властью».

[18] Мы нашли письмо, написанное Дюпортейлем в ту самую минуту, когда он узнал, что Законодательное собрание предало его суду. Письмо это слишком хорошо показывает, с какой безмятежной и даже весёлой решимостью некоторые люди принимали грозные условия той эпохи, чтобы не привести из него главнейшие отрывки.

«Париж, 22 августа.

Ты, без сомнения, был очень удивлён, мой дорогой друг, увидев меня преданным суду Собранием; я удивлён не меньше тебя и до сих пор ищу, что могло дать к тому повод... Говорят, Собрание приняло это решение на основании записки, найденной в Тюильри, из которой явствует, что министры вместе с влиятельными членами Национального собрания имели сношения с эмигрантами или действовали против Конституции и т. д. Казалось бы, первое, что надлежало сделать Собранию, — вызвать бывших министров и посмотреть, признают ли они записку, подписана ли она ими и т. д. Тогда, дойдя до меня, я доказал бы им, что мне все эти факты совершенно неизвестны, что я не принимал никакого участия ни в какой работе, ни в каком плане означенного рода, что, если и были совещания об этих предметах, я на них никогда не бывал. Я вызвал бы их найти хоть одно слово моей руки или с моей подписью, подтверждающее их подозрения, и вызвал бы кого угодно обвинить меня таким образом хотя бы с тенью правдоподобия. Тогда они, по-видимому, нашли бы, что для обвинения нет оснований; но было гораздо короче разрубить так, как они это сделали... Если мне суждено быть судимым, и судимым просвещённым, справедливым и свободным судом, мне нечего бояться. Я даже выйду с честью из этого испытания... Если же моя участь будет зависеть от суда совсем иного рода, что ж, надобно смотреть на это происшествие, как на опасность быть убитым разбойниками: в лесах подвергаешься этой опасности, но это не мешает путешествовать весело».

[19] Эти комиссары были носителями постановления следующего содержания:

«МУНИЦИПАЛИТЕТ ПАРИЖА

14 августа 1792 г.

Собрание назначило гг. Бурсье и Дестурнеля комиссарами, дабы они немедленно отправились в Национальное собрание с требованием сообщить Парижской коммуне декрет, относящийся к военному суду.

Подписано: ШЕНЬЕ, председатель; ТАЛЬЕН, секретарь».

[20] Заседание 14 августа утром. Moniteur, с. 965.

[21] Робеспьер весь заключён в этой речи и особенно в этой фразе: «Лафайета не было в Париже, но он мог там быть». Будущий революционный трибунал также весь заключён в положениях, предложенных оратором. Можно сказать, что имя Робеспьера кровавыми буквами вписано во все фазы истории революционного трибунала: это он 15 августа 1792 года принёс его первую мысль в Законодательное собрание, он добился его учреждения 10 марта 1793 года, он усовершенствовал его 22 прериаля II года (11 мая 1794 года).

[22] Это воззвание находится в Moniteur, с. 969, и в Парламентской истории Бюше и Ру, т. XVII, с. 86.

[23] Мотивировочная часть декрета от 15 августа, отменяющего кассационное обжалование, составлена так:

«Национальное собрание, принимая во внимание, что преступления, совершённые в день 10 августа, слишком многочисленны, чтобы приговоры по ним могли произвести то действие, которого ждёт от них общество, а именно действие примера, если эти приговоры останутся подлежащими кассации...»

Какой жалкий предлог и какая ужасающая логика!

[24] По поводу этой речи авторы Парламентской истории, т. XVII, с. 89, ставят два вопроса: 1) Кто был оратором 17 августа — Робеспьер или другой муниципальный чиновник? 2) Какую версию этой речи следует принять — версию Moniteur или версию Patriote français, гораздо более умеренную?

Нам посчастливилось найти самую рукопись речи, подписанную оратором и положенную им на стол председателя. Нельзя обвинять Робеспьера в произнесении этой дерзкой речи; быть может, он её составил — этого мы сказать не можем; но рукопись подписана именем весьма безвестным — Венсан Олливо, муниципальный чиновник. Этот Венсан Олливо принадлежал к секции Четырёх Наций (см. Парламентскую историю, т. XVI, с. 420). В революционных летописях он фигурирует лишь в этом достопамятном случае.

Что касается самой речи, то она содержит и фразы, приводимые Moniteur, и фразы, приводимые Patriote français. Эта последняя газета, бывшая органом жирондистов, позаботилась изъять самые резкие места, чтобы смягчить тяжесть позорного поражения, только что понесённого её покровителями.

[25] Мы держали в руках протокол избрания трибунала 17 августа; он удостоверяет, что 17 августа, в десять часов вечера, тридцать три выборщика собрались в одном из залов городского дома и что тридцать семь избраний, произведённых особым и поименным голосованием, завершились 18-го, в шесть часов утра. Из тридцати трёх выборщиков по меньшей мере шестеро сами избрали себя на должности, зависящие от нового трибунала, а именно: Ослен, Дюбай и Пепен-Дегруэт — судьями; Пердри — одним из председателей жюри; Мюло (из Анже) — запасным судьёй, и Арди — секретарём. Ещё одним из восьми избранных судей был Лаво, присутствовавший на выборах как заместитель прокурора Коммуны.

[26] Ныне большой зал Кассационного суда. Этот зал служил не только для заседаний трибунала 17 августа, но и позднее для заседаний революционного трибунала.

[27] В конце этого тома читатель найдёт несколько документов, относящихся к образованию трибунала 17 августа, в частности: протоколы введения в должность обвинительного жюри и трибунала; письмо знаменитого Жака Ру, священника-отступника и муниципального чиновника, который в минуту отправления Людовика XVI на эшафот отказался принять завещание несчастного монарха. В этом письме он жалуется Дантону, министру юстиции, что его исключили из списка присяжных, которым надлежало заседать при новом трибунале.

[28] Письмо, помещённое в Moniteur в номере от 28 августа, с. 1022.

[29] Робеспьеру следовало бы вспомнить об этом торжественном исповедании веры, когда четыре месяца спустя он был призван решать участь несчастного Людовика XVI, чьим постоянным противником и ожесточённым врагом он был; но противоречия и отречения ничего не стоили этому трибуну, которого иные писатели без конца восхваляют за непреклонность убеждений.

[30] См. депешу, прочитанную Мерленом из Тьонвиля и датированную Мецем, 15 августа. Moniteur, с. 972.

[31] См. донос, который Саладен, один из депутатов Соммы, подал на это постановление. Moniteur, с. 978.

[32] См. письмо комиссаров Собрания при Рейнской армии, подписанное Карно, Приёром и Риттером. Moniteur, с. 1012.

[33] Moniteur, с. 984. Мы нашли письмо генерала д'Арамбура, командовавшего в Верхнем Рейне. Мы приводим его в конце этого тома; оно показывает, каковы были истинные настроения этого департамента и, можно сказать, значительной части Востока. Оно тем более примечательно, что лицом, выступившим в тот момент перед генералом д'Арамбуром выразителем пожеланий департамента Верхний Рейн, был Ребелль, который, избранный в Конвент месяц спустя, голосовал за смерть короля и этим залогом, данным Республике, приобрёл право войти в первый состав Директории, где он постоянно представлял якобинскую фракцию.

[34] Реестр постановлений исполнительной власти; заседание 25 августа 1792 г.

[35] Заседание 16 августа. Moniteur, с. 970.

[36] Moniteur, с. 979.

[37] См. оба доклада Ролана. Moniteur, с. 966 и 996.

[38] Мы приводим этот рассказ в конце тома; он послужил основой для гораздо более пространного рассказа, прочитанного в Собрании Кондорсе 12 августа и помещённого в Moniteur, с. 960. Вот самый текст письма, которое комиссары написали в этом случае Петиону:

«Национальное собрание, господин мэр, только что назначило двенадцать комиссаров, которым поручено отправиться в различные армии, дабы разрушить замыслы злонамеренных и дабы армии, узнав о событиях нынешнего дня и мерах, только что принятых Законодательным корпусом, остались верны посту, на который отечество поставило их для общей безопасности империи.

Назначенные комиссары полагают, что нет ничего опаснее, как излагать события этого дня противоречивым образом; вследствие этого вас просят распорядиться составить завтра утром пораньше краткий отчёт о том, что произошло сегодня в столице. Что касается Законодательного корпуса, достаточно будет взять извлечение из его протокола.

Остаёмся по-братски, господин мэр, и т. д.

Комиссары: Дюбуа-Дюбе, Карно, Дельмас, Кустар, Дебельгард, Перальди, Антонель.

Париж, 10 августа 1792 года, год IV, половина одиннадцатого вечера».

[39] Лафайет был настолько подозрителен в глазах победившей партии, что она не стала дожидаться первых известий о седанских событиях, чтобы обнаружить свои подозрения. Мы видели, как Робеспьер, выступая от имени Коммуны, обличал Лафайета перед Собранием 15 августа. Уже 14-го исполнительный совет заносил свидетельство своих подозрений в реестр своих постановлений.

«Второе заседание, 14 августа 1792 г.

Гг. Ролан, министр внутренних дел;

Клавьер, министр налогов и временно военный;

Дантон, министр юстиции;

Монж, морской министр;

Лебрен, министр иностранных дел.

Собравшись все в особняке министра юстиции в семь часов вечера, заслушали чтение декрета Национального собрания от 10 августа, которым предписывается комиссарам, взятым из его среды, отправиться в армии.

Совет принял во внимание, что инструкция, приложенная к этому декрету, уполномочивает комиссаров принимать в отношении генералов и офицеров армий все необходимые меры, отстранять их или заменять сообразно тому, чего потребуют обстоятельства; что право, принадлежащее исполнительному совету, увольнять и назначать генералов не может в данный момент осуществляться одновременно с той же властью, переданной означенным комиссарам; что, однако, совет, будучи убеждён в необходимости отстранить от командования Северной армией генерала Лафайета, который явно утратил доверие нации, вследствие этого постановляет, что он откладывает окончательное отрешение г-на Мотье Лафайета лишь до того момента, пока комиссары не сообщат о своём прибытии в армию, которой командует этот генерал».

[40] Четырьмя членами седанского муниципалитета, которым было поручено отвезти в Мезьер выписку из этого постановления для утверждения её генеральным советом департамента, были гг. Деруссо, Эдуар Беше, Легардёр-старший и Терно.

[41] Текст письма генерала Лафайета генеральному совету Арденн находится в Moniteur, с. 992.

[42] Все эти постановления никогда не были опубликованы. Читатель найдёт их в конце этого тома.