- -
- 100%
- +
— Срок совсем близко. Надеюсь, второй будет дочка. Назову её Альвейг, в честь её бабушки.
Ивар идеализировал грядущее, твёрдо говорил о том, что сделает всё, чтобы не повторить ошибок прошлого: ни чужих, ни своих.
— Для этого мы трудимся неустанно.
В длинном зале ждал накрытый стол. Только когда конунг Ивар и Скьялль вошли в просторный чертог, хускарлы пригласили отужинать его супругу и Адальштейна Карлссона, ожидавшего всё это время в библиотеке.
Далия передала свои извинения, она устала и с разрешения супруга просила трапезу в покои для себя и малютки Волэна. Конунг, часто разделяющий свои ужины с хускарлами и дружиной, сегодня велел оставить за столом места только для него, кузнеца и астронома. Повлияло ли это на то, как повернулся разговор за столом? Вполне возможно, в присутствии большего количества людей сдержанность бы возобладала.
Адальштейн Карлссон учтиво склонил голову, здороваясь с Иваром Хедлундом, искренне улыбнулся своему конунгу и Скьяллю. Полились мёд, эль и морс. Астроном не притронулся к алкоголю:
— Возраст, — оправдывался он.
Подали снежных крабов. Скьялль щедро топил их в пиве, пока Ивар расспрашивал своего старого учителя о результатах химических экспериментов.
— Поиски нужных катализаторов и формул продолжатся, — отвечал Адальштейн, — как только я восстановлю лабораторию. И кубы, и реторты, да и многое чего ещё пострадало.
— Взрывоопасный опыт? — пережёвывая крабовое мясо, поинтересовался Скьялль.
Адальштейн хмыкнул весьма сердито:
— Вы то, Скьялль, может, и не знаете, но неужели не в курсе произошедшего сам конунг?!
Взгляд кузнеца тут же пал на Ивара. Скьялль не знал, о чём толковал астроном, но его интонация показалась проявлением вопиющего неуважения.
Ивар Хедлунд сохранял невозмутимое спокойствие. Почтение к семейному учителю, должно быть, сдержало властную гордость.
— Не в курсе чего, Карлссон?
— Ограбления. Сегодня с рассветом меня ждало потрясение! Грохот, разбитое окно, перевёрнутые штативы и разбитые склянки. Хорошо, что спиртовки не воспламенились. Часть записей пострадала! Я не смог догнать вандала, куда мне. Сразу же обратился к городской страже, потребовал сообщить Вам.
Реакция Ивара последовала сухая. Весьма неожиданно для Скьялля, ожидавшего раздражения:
— Я разберусь, — конунг приложился к рогу с мёдом. — Я занимаюсь с наследником, он стремительно растёт, прошу не беспокоить меня по пустякам. Уверен, хускарлы в курсе Вашей проблемы и проследят за её решением.
Похоже, такой ответ совсем не устроил Адальштейна:
— Ваша отстранённость меня… беспокоит, — астроном заметно подбирал последнее слово. — В моей обсерватории полно ценностей, как материальных, так и научно-духовных. Потребуется время, чтобы проверить, всё ли на месте…
— Так в чём проблема, Карлссон?! — Ивар ударил кулаком по столу, посуда задребезжала. Явившийся с дичью слуга неуверенно засеменил обратно с подносом.
— Прошу простить меня, мой конунг, — астроном опустил глаза.
Скьялль хотел бы разбить повисшее следом молчание, но не знал, что сказать.
«Неловко».
— Могу ли я поблагодарить за ужин и покинуть вас? — тихо спросил Адальштейн по истечении нескольких немых минут.
— Мы только начали трапезу. Это кажется мне дурным жестом с Вашей стороны, — Скьялль в словах Ивара расслышал издёвку над старым учителем.
— Я старый человек, к тому же…
— А я — ваш конунг!
Адальштейн Карлссон показался невыносимо жалким. Он побледнел, губы сжались, спрятавшись где-то меж длиннущих усов и бородой. Аппетит пропал и у Скьялля. Он только пил эль, изредка посылая в рот щипки запечённой дичи. Астроном застыл, не поднимая глаз. Ивар тоже замолк, пару раз поднимал рог со скупым:
— Скёль.
Наелся и, сухо попрощавшись, встал из-за стола, позволяя Сьяллю и Адальштейну покинуть длинный зал.
Кузнец Оберг знал, насколько горделив конунг Ивар, но знал и о том, насколько он добр.
«Что-то гложет тебя, друг. Что-то о чём ты молчишь со всеми», — закрался вывод.
Скьялля, когда он поднимался из-за стола, ощутимо повело.
«Эль плещется внутри, как в неустойчивом огромном бочонке», — эта мысль повеселила хмельную голову.
— Не стоит так налегать на пиво, — Адальштейн, этот хрупкий старец, смог каким-то образом поддержать пошатнувшегося кузнеца.
— Вы поэтому не пили сегодня?
— Я не пью давно. Мой покойный учитель сказал однажды: «Ты когда выпьешь, начинаешь считать себя умнее других, бросаешься грубостями, обвиняя окружающих в глупости». А ведь я так и не пояснил своему учителю, что алкоголь лишь развязывает мой язык. Я каждый миг думаю о том, о чём вещал, выпивая. Недалёкие несчастные люди. Дурные головы подавляющего большинства пусты. С горечью на сердце я это осознаю, с жалостью к себе эгоистической и к миру всему с жалостью самой искренней и сочувственной. Ведь дураку не познать, что он дурак. Ни мне ему не втолковать этого, ни кому-то ещё. Чем дольше живу, тем больше меня осознание это печалит. Только разделить подобную печаль не с кем.
Скьялль Оберг смотрел вслед Адальштейну Карлссону, хмурому и в утверждениях своих непоколебимому. Кузнец подумал о том, что и астронома не разубедить в сформулированных им самим постулатах. Быть может, и мудрец, мудрый в чём-то одном, в ином способен заблуждаться, к сожалению, но исключительно сочувственному. Мифриловым Королевствам, миру, вселенной, всему Мультиверсууму.
Покинув длинный зал следом за астрономом Карлссоном, кузнец Оберг взглянул на небо. Царапнув серебром тёмно-синее полотно, падающая звезда намекнула: «Всё так и есть».
Таким был финал недоброго дня месячной давности. За время это Скьялль виделся раз с Адальштейном, узнал, что лаборатория восстановлена и учёный продолжает эксперименты с метеоритными металлами. Мастер-кузнец и сам продолжал ковать и плавить из руды несчастный кримонит с редкими проблесками мифрила. Ивар погрузился в дела государственные и семейные, не находя времени для разговоров с товарищем. Адальштейн Карлссон, очевидно, если и не обиду затаил, то огорчением к конунгу преисполнился.
Весь месяц астроном просидел в своей обсерватории безвылазно.
Сегодня народ собирали на площади перед вратами оплота конунгов. Мерет явилась в кузню взбудораженная:
— Мастер Скьялль, Ивар Чистый Ручей собирается выступить.
Чудище-горн кузнецы оставили с набитым разогретой рудой чревом. Все спешили внять речи владыки.
Конунг стоял посреди арочного моста над главными воротами, по обе руки от него расположились хускарлы. Ивар был одет в расшитый каменьями шёлковый камзол всех оттенков лютой зимы, на плечи накинут плащ из шкур морозных волков. Глаза владыки сверкали как два ярких сапфира, подчёркнутых витиеватыми узорами угольного макияжа:
— Большой радостью спешу поделиться с вами, жители Айскреста! Моя жена Далия волей богов вот-вот подарит нашей стране ещё одного наследника престола!
Горожане рукоплескали и восторженно возглашали о своей радости за повелителя. Скьялль искренне присоединился к всеобщему ликованию. В толпе он разглядел пожилого астронома Карлссона. Адальштейн закивал, встретившись со Скьяллем взглядом, и махнул рукой.
«Похоже, что он хочет поговорить».
Стража оплота конунгов пропустила мастера-кузнеца на стену, где, наблюдая с пританцовывающими и подпрыгивающими под речи конунга горожанами, он дождался астронома:
— Радость в доме Ивара Хедлунда может сыграть не в его пользу.
Изречение Адальштейна насторожило Сьялля:
— Что-то может омрачить её?
Старый учитель конунга не пришёл бы из-за пустяка, не отвлёкся бы от своих занятий и по зову глашатаев. Значит, Адальштейн пришёл по какой-то своей причине, а выступление Ивара случайно совпало с его появлением.
— Я наконец обнаружил пропажу, — сказал Адальштейн. — Не простые вандалы вторглись в мою обсерваторию. Пропали формулы и схемы получения из монацитовой руды церия и неодима.
Звучало так, будто кто-то собирается сделать бутафорский тёмный клинок.
«Но кто и как мог додуматься до этого?»
— Не понимаю.
— Я тоже не могу пока разгадать ход мыслей того, кто сделал это, — кивнул астроном. — Но в совпадения в моём возрасте верить — та ещё наивность. В поддержку самых мрачных предположений выступает ещё одна пропажа. Когда Волэн Надсон-Нарбут решил вернуть в могильники Затопленного Леса Пьющего Души, я помог ему с расчётами, составил по звёздам карту и построил маршрут. Не думал, что свои черновики и писульки стоит уничтожить. Кто и как прознал про это, не знаю.
— Кто-то хочет найти место захоронения Кайрвайля Сьёберга? Пьющего Души? Безумие.
— Враги способны на безрассудство во имя победы.
— Враги Ивара? — Скьялль не понимал, к чему клонит Адальштейн.
— Его власти. Они остались на востоке, могли зародиться на юге, в Дирпике.
Конечно, ярл Ульв Золотое Крыло пал жертвой тёмного клинка, использованного Иваром Чистым Ручьём на вече, но конунг предвидел последствия. Он выдал свою младшую сестру Ирис замуж за брата погибшего Ульва — Думатойна Прекрасноокого из их дома Калле. Родственные узы — надёжный политический щит, не гарант, все помнят Одда Ледяную Ладонь, но всё же. Скорее уж злопамятный восток предаст.
— Новость из Бэрбелла прояснила неопределённость. Тамошний лагман Ингиред Блум убит, известно, что он что-то выискивал в окрестностях Затопленного Леса. А ещё болтают о том, что Готтфрида Бека, бывшего лагмана, изгнанного своим братом, видели в столице восточного фолька. Суета, убийства и непонятные прямой логике деяния — верные предвестники заговоров и интриг. Восток что-то планирует. Неизвестно как давно, но ослабление контроля над своими секретами даёт право полагать, что их открытое выступление не за горами.
— Оповестим конунга, пусть призовёт ярла Нормуда Чёрно-белую Гору к ответу!
— Не кипятись, Скьялль. Ведь пока это лишь слухи, дошедшие до меня от купцов и учёных, подхваченные с базарных площадей и шумных постоялых дворов. Да и слишком занят теперь конунг своей семьёй.
Поменялось бы что-то, не начнись схватки у Далии днём позже? Скьялль думал, что Ивар бы тогда отнёсся с большим вниманием к предостережению Адальштейна. Конунг, возможно, уже и забыл о склоке за ужином месячной давности, а может, и нет…
— Тебе, Скьялль Оберг, нужно сообщить владыке Скайсдора об этих моих догадках. Тебе выбирать время для этого. Тебе! Враги на востоке собирают силы. Я не знаю сколько их. Я не знаю, когда они атакуют. Но я знаю, что они пустили корни даже в Айскресте, и уверен, что планы их равняются в безумии с песнями тёмных клинков.
Филип III
— Вот это уже куда интереснее и полезнее, к тому же, отлично дополняет картину, стыкуясь с нашими собственными сведениями, — Леди Булава снова посмотрела мимо Филипа, туда, где в тенях кто-то застыл.
— А что вам известно? И что, в конце концов, нужно?
Брунхильд кивнула таинственному наблюдателю и перевела взгляд обратно на скованного менестреля:
— Возможно, я отвечу, бард, но позже, в том случае, если наше сотрудничество окажется плодотворным.
Леди Булава смягчилась, Филип, поразмыслив, заметил, как поменялась эта суровая женщина с начала допроса. Быть может, информация, которой Молчаливый располагает, вскоре вернёт ему свободу.
«Не прикончат же эти злые плохие бабы друга самого конунга?! Хотя кто их знает, на то они и злые плохие бабы…»
— Что-то разговоры об Айскресте и старых товарищах вогнали тебя в меланхолию, — буркнула Леди Булава. — Отвлечёмся, поговорим о Кугруге.
— Мёртвое королевство. Что о нём говорить?
— Старинные тома пыльных библиотек гласят, что Кугруг пал от эпидемий, чумных стихий, что отравили воду, воздух и землю.
— Красноречиво.
— Я не сильна в красноречии, так, по памяти… — Брунхильд впервые смутилась от слов Филипа. — Вамматара погубила страну.
Имя ужасающей богини прозвучало зловеще. В каждом его слоге, выверенном культистами, присутствовало знамение смерти.
Далёким от истины глупцам могло показаться, что символика Вамматары, чумной и безжизненной, не что-то злое, а даже наоборот, внушает образы естественного природного явления. И гниль, и разложение — нормальные проявления мирового порядка. А значит, и богине, их олицетворяющей, найдётся место за столом в Великих чертогах Вотана. Только вот книга «Гниль и разложение: история падения Кугруга» гласит:
«Культ прославителей Вамматары появился как ответвление от общепризнанного в северных королевствах поклонения Бальдеру. Названный бог управлял весной, рассветом и пробуждающейся от зимы природой, Вамматара представлялась его продолжением, осенней заместительницей, приносящей лиственный перегной и время червей. Обособившиеся члены культа впоследствии раскрыли истинные цели своего служения, как и выбранного божества. Вамматара незаконно считалась покорным продолжением извечного годичного цикла, раскрывая свои иные стороны, как покровительство ядам наряду с болезнями, богиня закрепилась в пантеоне зла. Она воплощала отнюдь не природное увядание, а хвори, страдания и боль. В её сфере влияния и покровительства также вскрылись неудачи и несправедливость. Однако же истинные последователи всегда утверждали, что Вамматара единственная, кто может по-настоящему исцелять».
Есть там и такие строки:
«Отрёкшиеся Кугруга нашли смерть во славу злой богини. Земля, избравшая Бальдера, поплатилась за ошибку веры. … Вамматара прониклась идеей несправедливости из-за отношения к себе, менялась, наполняясь чистой ненавистью. Вотан, Радогост, Жива, даже Хирсин и их последователи стали омерзительны богине отрав и исцеления от них».
— Выходит, что Одд Ледяная Ладонь в своё время способствовал появлению культистов Вамматары на территории Скайсдора. Так ты пишешь в своём «Молчаливом голосе».
— Я пишу то, о чём мне подлинно известно. Руби, по моему мнению, сильно приукрашает.
— Не смеши, Филип. Ты уверяешь, что в Заспиане о Вамматаре уже тысячу лет не слышали!
— Их войска страдали от хвори, насланной культистом из дружины Одда, это помогло переломить ход войны. На этом всё.
— Ты много чего не знаешь о Заспиане, бард…
Элку I
Розовый свет лился на изумрудную траву, пронзая эфир. Невероятная благодать разливалась всюду, нисходя от светила. Мир со Скайсдором был подписан, и, казалось, ничто не мешало наступлению эпохи просвещённой гармонии.
Юный рыцарь Элку За’тель Марафис дал свои обеты ордену и был направлен прямиком в валенмурский дворец.
«Учтиво поклониться, презентовать свою грамоту и похвалить неземное изящество Его Величества, — повторял про себя Элку, ступая по бледно-жёлтым плитам королевской дороги. — Лучезарный король Сивару Да’ка Салан, мой меч, мой щит и моя доблесть отныне на страже вашей семьи».
Элку За’тель Марафис совсем не волновался тогда. Его просто окрыляла гордость, и его воодушевляла святая вера. Озарённый маяком мечты, рыцарь купался в неге энтузиазма.
«Самый счастливый день в жизни», — радовался Элку, когда король Заспиана нарекал его защитником династии Да’ка Салан.
За четыре года службы благодатных дней было достаточно. Но почему-то именно сегодня солнце по-особенному разлилось своим перламутром по траве в саду, хрустальной водице фонтанов, заиграло радужными бликами тут и там. Кожа пела от поцелуев светила, и душа преисполнялась трепетом.
Повелевающий Заспианом король Сивару Да’ка Салан блаженно наслаждался всем этим, наблюдая за дочерью и племянницами, играющими в прохладе персиковых деревьев. В тени навеса с королём попивал молодое вино его младший брат Хайду, прислуживал им личный чашечник и дегустатор Его Величества — Бусинка, а покой берегли рыцари Шавку, Сумфашаил, Арейбас и Элку. Скованным данными обетами, приближенным к королевской семье святым воинам дозволялось слушать все речи избранных членов правящей династии.
Орден рыцарей по мере необходимости обучал юношей, поддерживая восьмёрку верных короне. Избранная октава в свою очередь делилась на внутренний и внешний квадраты. Шавку, Сумфашаил, Арейбас и Элку занимали элитные приближённые места.
В воинах и маршах рыцари, как правило, не участвовали. Вера и святые клятвы чтили в первую очередь служение королю.
«И это достойно, — соглашался Элку За’тель Марафис. — Даже здесь, в прохладе шёлкового навеса, в королевском саду, нет ничего важнее того, чтобы служить щитом государя».
Надменно или нет, но рыцари держали осанки ровно и с самым серьёзным видом блюли бдение Сивару Да’ка Салану.
Принцесса Кэрсим разразилась громким смехом, ласкающим слух подобно птичьей трели. Она совсем скоро достигнет совершеннолетия, но беспечность её не иссякла. Её кузины зачерпнули воды из фонтана и обрызгали двоюродную сестру. Кэрсим лишь задорно отмахнулась и кокетливо поправила густые чёрные кудри. Элку показалось, что принцесса засмотрелась на него, а кузины решили охладить её.
«Как легкомысленно».
— Как легкомысленно, — слова короля, повторившие мысли рыцаря, даже немного напугали. Нет, он не телепат. Сказанное далее, убедило Элку в том, что случилось всего-навсего забавное совпадение. Отец Кэрсим обращался к брату. — Хайду, мне бы погрузиться в подобное легкомыслие хоть на день…
— Непозволительная роскошь.
Король Сивару кивнул в ответ с явной грустью:
— Всего этого скоро недозволенно будет и ей.
«Речь о Кэрсим, догадаться несложно», — Элку вновь показалось, что когда он посмотрел на Её Высочество, та улыбнулась.
Плохо, если это игра воображения. Хотя, куда хуже, если всё взаправду.
Глаза принцессы Кэрсим Да’ка Салан как два изумруда. Необразованные простаки зовут женщин с такой внешностью ведьмами.
«Женщин…» — Элку не сомневался, что обладающая красивой упругой грудью и налитыми краской губами принцесса уже не ребёнок. От того и её заигрывания, и взгляды виделись опасностью, против которой рыцарская доблесть может оказаться бессильной.
Нет, обет целомудрия, данный Элку, вкупе с натренированной волей не дадут ему сорваться, но вот принцесса — ветрена и… легкомысленна. Рыцарь За’тель Марафис снова вернулся к этому слову.
Король продолжал говорить о юности и беспечности, но уже не прикрывал внутренней тревоги:
— Я рад, брат мой, что наши дочери ладят. Совместные забавы отвлекают мою кровинку от её недуга. И, тем не менее, простой дружбы мало. Болезнь не шутка. Дочери нужна помощь. Поэтому я отдал жрице в распоряжение старые катакомбы под Аллеей Восьми Ворот5.
— Эта жрица, — принц Хайду поперхнулся, Элку это показалось дурным знаком. — Я беспокоюсь. Заспиан исповедует монотеизм.
— Я не хочу подвергать сомнению веру, но только эта женщина смогла хоть как-то повлиять на приступы Кэрсим.
Обворожительная беззаботная принцесса больна. Это так. Она играет со своими кузинами прямо сейчас, бросает двусмысленные взгляды на рыцаря отца, хохочет и радуется перламутровым лучам благодатного солнца, но всё может перемениться в любой момент. Припадок. Руки потянутся к горлу, глаза закатятся, пена начнёт валить изо рта. Всё тело принцессы выгнется, она застонет, захрипит, что-то проговорит. Хотя, речь ли та какофония звуков, что отдаётся потусторонним эхом, проникая в уши окружающих? Мороз по коже и кровь в глаза от жутких припадков. Кэрсим становится агрессивной и неимоверно сильной, её слуги, пытающиеся сдерживать несчастную в приступе, уже получали серьёзные травмы. Случалось, что Кэрсим ломала служанкам пальцы, а одной и предплечье.
Уже пару недель приступов не было вовсе, с тех самых пор, как упомянутая жрица переселилась ближе ко дворцу, в древние тоннели под Аллеей Восьми Ворот.
— Что она делает там? — принц Хайду говорил мягко, но Элку всё равно слышалось беспокойство.
— Что за переживания, брат мой? — похоже, королю Сивару тоже так показалось.
— Эта жуткая, иначе не сказать, женщина притащилась во дворец и завоевала твоё доверие чересчур быстро. Она лечит твою дочь, она проводит время с тобой наедине.
— Оставь ревность моей жене. Мы обсуждаем здоровье Кэрсим, а также то, чем я могу отплатить за службу единственной, кто способен помочь с недугом принцессы. Жрица не сама притащилась, а откликнулась на мой зов, который я дал в надежде, что хоть кто-то из врачевателей порадует меня своими знаниями. Придворные лекари способны мастерить припарки и зашивать раны, но против болезней души они бессильны.
— Душа принадлежит богу.
— Да, но с милости господней она подвержена болезням и исцелению наравне с плотью. Чтобы лечить тело требуются знания и навыки, вот и для духовного исцеления одних молитв бывает недостаточно. К тому же, зачем тратить время на безрезультатные попытки, когда рядом есть тот, кто способен на настоящую помощь.
— В том то и дело, мой брат, мой король. Не слишком ли близко ты подпускаешь ту, что…
— Ты не знаешь ничего, Хайду. Помолчи об этом. Если тебе так интересно, что будет жрица делать в катакомбах под аллеей, спроси её сам, или спустись в мрачный лабиринт, — король усмехнулся.
Принц Хайду замолчал. Жрица, эта женщина, чьё имя ни разу не было произнесено, внушала зловещее предостережение каждому, кроме короля.
Принцесса болела давно, когда Элку прибыл во дворец, уже была больна. Жрица появилась позже. А припадки Кэрсим проявлялись теперь реже.
Рыцарю За’тель Марафису почудилось, словно солнечный свет померк. Мрак сгустился средь бела дня над травой меж древ. Элку повернул голову в сторону, к теням под черёмухой. Среди чёрных стволов, уподобясь им, стояла стройная высокая фигура. Поверх однотонных смольных одежд и вуалей серебрились бисерные плетёные цепи. Они обрамляли прорезь для глаз, линию подбородка, струились с темени во все стороны как стеклянные волосы.
Казалось, что жрица парит в воздухе, лёгким ветерком колеблются её юбки, чёрной гладкой сталью волнуются одежды, она скользит над травой. Пальцы, спрятанные в парчовых перчатках, перебирают в воздухе, напоминая движения арфиста. Жрица, рыская перстами по струнам невидимого инструмента, медленно приблизилась к королевскому навесу. Девушки, резвящиеся у фонтана, не обратили на её появление внимания. Но Элку почувствовал, как напряглись его братья-рыцари, Шавку, Сумфашаил, Арейбас, они ненароком скрипнули зубами, увидев таинственную даму. Принц Хайду поёжился в своём кресле, даже Бусинка нервно мотнул головой. Король сидел спокойно, его умиротворение лишь укрепилось.
Жрица склонила голову, когда подняла, Элку поймал её взгляд. Бледно-красные глаза молнией проплясали во всем присутствующим мужчинам, с бледной искрой, розовой, сливающейся с пурпурным светом, но всё ж различимой. Электричество повисло в воздухе на секунду, потом жрица произнесла ожидаемое:
— Ваше Величество, — и в голосе разлился дурманящий яд. — Ваше Высочество, рыцари.
— Талоя Мара Лотт, — из уст короля впервые за утро прозвучало это имя, упорно избегаемое в разговоре с принцем Хайду.
— Жрица Вамматары, — что бы ни думал об этой женщине брат короля, приветствовал он её вежливо. — Мы с Его Величеством говорили о Вас.
— Это честь, — Талоя Мара Лотт протянула «с», мурашки пробежали по спине Элку, будто внезапная опасность подкралась, и в траве проползла шипящая кобра.
— Расположились в катакомбах под Аллеей Восьми Ворот? Вас не прельщают свет и тепло, как я погляжу.
«Похоже, вежливости принца Хайду надолго не хватило».
— Король позволил мне оборудовать развалины времён язычников под храм.
— Я слышал, Вамматара — одна из северных богов. В Кугруге ей поклонялись и в Скайсдоре. Разве это не языческий культ?
— Постулаты моей богини сложнее, чем кажутся, и нет, она не выдуманный староверами дух. На севере слышали о богине, не спорю. И даже написали богохульные трактаты с упоминанием её славного имени, но значение Вамматары абсолютно. Сложность для понимания чинит препятствия в вере, но нет ничего прекраснее преодоления. Моя богиня знает, что это такое и готова преподать урок каждому. В своё время.