- -
- 100%
- +
Хайду хотел ответить, но король осёк его, сказав:
— Мы в Заспиане консерваторы по многим вопросам. Но мы не противники того, кто нам служит.
Жрица поклонилась низко, так, что бисерные цепи захрустели и с бреньканьем свесились ниже краёв вуали.
— Вот только боги не служат никому, даже королям, — прошептал принц Хайду.
Может, это перевело бы полемику на новый уровень, но дальше случилось то, что положило конец дискуссии.
Девичий крик, такой протяжный и внезапный, разрушил атмосферу утреннего спора. Все обратили свои взоры к фонтану. Кузины принцессы вопили, пятясь от самой Кэрсим. А она, упав на траву, дёргалась в конвульсиях.
Король вскочил со своего кресла, рыцари следовали за ним. Хотя, Элку, как и все остальные, понимал, что им нечем помочь своему монарху. Та, кто мог что-либо сделать, с грацией двигалась за спинами мужчин. Неторопливая жрица обогнала оцепеневших рыцарей, когда они замерли вокруг принцессы.
Кэрсим то впивалась когтями в собственные ладони, то разжимала их. Свежая кровь струилась по запястьям, её витки прятались в рукавах, как напуганные змеи. Принцесса приподнялась на локтях, выгнула спину, встала мостом. Шипящий свист, сопровождаемый скрежетом стиснутых зубов, складывался в нечто едва различимое. Слова… Цифры. Её Высочество упорно проговаривала какую-то математическую несуразицу, безутешно борясь сама с собой:
— Дин… з-з-з-з, пять, — слюна пузырилась в углах рта, запрокинутая голова принцессы, обращённая к столпившимся рыцарям, кузинам и королю, раскачивалась в такт проговариваемым цифрам, — пять тщач… сто двадцшесть… Помни! Дин… один…
Глаза Кэрсим пугающе выпучились, дальнейшие цифры, если это были они, разобрать Элку не удалось, но после невнятной тирады принцесса вновь выкрикнула: «Помни!»
Жрица Вамматары коснулась Её Высочества, кажется, это принесло неожиданное облегчение бедняжке. Талоя Мара Лотт придержала туловище принцессы, и та плавно опустилась на траву. Жрица склонилась к лицу Её Высочества так, что вуали и бисерные цепи легли на её волосы и скрыли ото всех её лик.
Талоя читала неразборчивый заговор, то и дело, протягивая шипящие. Элку посмотрел на лицо короля Сивару. Монарх отчаянно закусил палец. Кэрсим бывала в подобном состоянии много раз, но её отец всегда реагировал с крайним беспокойством. Принц Хайду только сейчас осмелился подойти к брату, даже его дочери, кузины Кэрсим, держались всё это время ближе. Принц коснулся плеча короля, но тот и глазом не повёл, вопрошающе глядя на жрицу.
Талоя Мара Лотт наконец подняла голову. Из-под её вуалей показалось бледное лицо Кэрсим:
— Принцесса спит, она под действием моего заговора, но этого мало. Нужно дать ей лекарство.
Король молчаливо кивал.
— Ваше Величество, Вы ведь помните, что и этого будет недостаточно, чтобы побороть… — Талоя сделала паузу в своей шипящей речи, — «недуг».
— Принесите лекарство, не медлите!
Жрица поднялась на ноги. Медленно, в этом движении читалось какое-то безобразное бессилие:
— Я ослабла. Заговоры стоят дорого.
— Ни слова больше.
Слова короля полнились пониманием. И это понимание лишь одному ему известной тайны диссонировало со здравым смыслом остальных. Рыцари, кузины принцессы, принц Хайду, даже Бусинка, жмущийся в сторонке, смотрели на своего короля с недоумением.
Возможно, не зря брат Сивару Да’ка Салана переживал по поводу этой мистической женщины, жрицы неведомой богини Вамматары, Талои Мары Лотт, чьё имя произносилось с неохотой и некой осторожностью. Его Величество снова слушал эту владычицу заговоров и тайных искусств.
— Все мои снадобья уже перенесены в храм, — взгляд бледно-красных очей Талои обратился на Элку.
Внутри молодого рыцаря закопошилось предчувствие недоброго будущего.
— Арейбас, отнеси принцессу в её покои. Шавку, ты остаёшься на страже принца Хайду. Сумфашаил, помоги жрице вернуться в её новый храм, устроенный под Аллеей Восьми Ворот, — распорядился король.
— Он, — оборвала Сивару Да’ка Салана Талоя, едва ли не на полуслове. Жрица не сводила глаз с Элку. — Он пусть проводит.
— Хорошо, — без раздумий кивнул король, точно забыл о своём положении, лучезарности и неземном величии, в кои веровал каждый заспианец.
«Настолько крепка хватка жрицы Вамматары? — Элку сглотнул слюну. — Как бы там ни было, Его Величество говорит, и я повинуюсь».
Мысль предварила распоряжение.
Чашечник Бусинка, рыцари, кузины принцессы, сама Кэрсим, принц Хайду, король, все покинули сад с неимоверной скоростью. Время, описав непонятную неуловимую петлю, сыграло шутку и оставило Элку наедине с Талоей Марой Лотт чересчур быстро.
Руки жрицы в парчовых перчатках тянулись к плечам рыцаря:
— Повернис-сь, — зловеще прошипела она. И в бледно-красных глазах промелькнул намёк на улыбку.
Через минуту Талоя уже сидела на закорках у Элку, а её руки вились вокруг шеи, мягко, но настойчиво, гладя. В голову вселилось чувство лёгкой эйфории. Жрица казалась столь лёгкой, и ноги сами шли к Аллее Восьми Ворот, покинув сад, минуя коридоры и залы дворца, холл, дворцовые ворота, мостовую, площадь и восточный парк. Точно как Талоя двигалась по саду, порхая, с ней на спине парил над землёй Элку.
Встречные жители Валенмура, задумчивые обычно, обращали внимание на рыцаря и жрицу, широко расступаясь и сторонясь. И так до самой аллеи.
Поросший вьюнком бело-жёлтый камень возвышался колоннами и полуразрушенными арками. Обвалившиеся с веками восемь ворот возвышались над низкими кустами увядающих роз. Вход в древние подземелья укрепили массивными деревянными подпорками. Внутри колыхались робкие языки бледных факелов, едва освещающих спуск.
Встав на порог нового храма со жрицей на спине, Элку остановился впервые за время пути. Он ощущал себя на границе света и тьмы, тепла и холода, добра и… неведомого. Шаг, и сырой заплесневелый запах ударил в нос. По мере спуска он менялся, примешивалось что-то сладостное и одновременно ядовитое. Новые ноты запахов сплетались и раскрывали всё сильнее тлетворность каждого, незаметно обращаясь в самый настоящий смрад.
Глаза адаптировались к тусклому освещению. В коридорах внизу факелы сменились толстыми свечами, медленно тающими в нишах по бокам от проходов. Сквозило. Инстинктивно Элку стал дышать медленно и неглубоко, пытаясь спасаться от зловония, нарастающего тошнотворностью. Талоя же, притихшая до этого, задышала глубоко, гулко, а грудь её ощутимо вздымалась, Элку чувствовал. И в тиши подземелья казалось, что слышны их сердцебиения, и как скрипят рёбра жрицы. Точно и не кости вовсе, а заржавелые дверные петли.
Неприятные до ужаса звуки разбавились далёкими перешёптываниями, чужими шаркающими шагами и тихими всхлипываниями.
«Ещё шаг, — думал За’тель Марафис, — и меня парализует накатывающее чувство опасности».
Элку вздрогнул на вдохе.
— Это просто мои помощники, — подала голос Талоя. — Будущие аколиты богини.
Слова не внушили спокойствия, но рыцарь сам взял себя в руки. Последний рывок, волевое усилие, и он вышел в просторную залу. Среди низких широких медников расположилась чаша не меньше двух метров в диаметре. Над ней роилась мошкара, и смрад, наводнивший катакомбы, шёл явно отсюда.
— Благодарю, — прошептала жрица.
Кажется, за время пребывания в прохладе подземелья она вновь окрепла.
Спустившись на пол со спины рыцаря, жрица со свойственной ей летучей грацией направилась к чаше.
— Не смею торопить, но полагаю, что принцессе нужно лекарство как можно скорее.
Стоявшая спиной Талоя Мара Лотт ответила что-то невнятно. Рыцарь не видел, откуда жрица достала их, флаконы. Когда обернулась, то уже держала по одному в каждой руке. Можно было подумать, что они всё время были при ней. Тогда зачем устраивать спектакль?
Большая чаша содержала только мерзость, разбросанную кусками. Скорее всего, тухлое мясо, сдобренное какой-то отвратной эссенцией. Не верилось, что стройные флаконы с таинственным содержимым всё это время лежали под облаком из мошек среди сплошной гнили.
— Ты думаешь, что принцессе Кэрсим помогут какие-то снадобья?
— Вы же сами сказали?..
— Тогда возьми их.
Элку протянул руки. Один флакон содержал что-то, кажущееся абсолютно чёрным в слабом освещении залы, второй в отблесках гладкого стекла переливался кровавыми оттенками.
— Что мне сказать королю, в какой последовательности это дать принцессе? Выпить до дна? Смешать с вином или едой?
— Король знает, что никакие микстуры не спасут принцессу от её, так называемых, приступов.
Талоя замолчала. Взгляд её бледно-красных глаз пронзал Элку За’тель Марафиса насквозь.
«Что это значит?»
В тот самый миг, когда жрица замолкла после туманной фразы, на рыцаря Его Величества обрушился так долго сгущавшийся над ним мрак. Ощущение чудовищного предзнаменования, раздирающего на части, сковало каждый мускул. Редкое, наполненное благодатью утро, перламутровый свет, играющий бликами в фонтанах, изумрудная зелень травы и благоухание королевского сада столь быстро растаяли, обратились в колючую тьму катакомб, смрад и окутывающий холод.
Знамение. Неотвратимость перемен. Запрет на эпоху просвещённой гармонии. Отрава, разлившаяся в самом центре великой страны. Что дальше? Угрозы? Или удар в спину? А может, просто пощёчина?
— Принцесса Кэрсим Да’ка Салан слышит то, чего не должна. Послание, предназначенное не ей, терзает девушку, пожирает и сводит с ума. Она не в силах его транслировать, но активно принимает. Она умрёт, если не научится совладать сама с собой. Она умрёт, если не покинет валенмурский дворец. И даже богиня моя здесь окажется бессильной.
Филип IV
— Храм Вамматары, прямо в Валенмуре?! — менестрелю с трудом верилось, что культ, с которым он когда-то столкнулся в Кроссвинде, проник в самое сердце Заспиана. — На стороне Одда Ледяной Ладони сражался служитель богини смерти и разложения. Я слыхивал от бравых воинов, что он внёс большой вклад в победу. Кровавый понос, терзавший армию Заспиана, вызвала Вамматара. Как эта нечисть смогла пустить корни в стане старого врага?
Брунхильд пожала плечами:
— Это лишь слухи, про понос и бедствия, посланные на заспианцев адептами Вамматары. Скальды и скоморохи постоянно приписывают что-то да кому-то.
— Вот как, значит, я ещё и скоморох?
Задрать Брунхильд не удалось.
— Посредственный, — сухо ответила она.
Филип полагал, что это не так.
— Зачем тогда было хватать меня и привозить в эту крепость? Да, мы «мило беседуем» уже несколько часов. Я смог что-то поведать, ответить хотя бы на часть вопросов. Признаюсь, и сам узнал кое-что. Но что в итоге выясняете вы, Сёстры Ветра? Всё ещё служите ярлу Фолпура или уже преследуете собственные цели?
Леди Булава снова посмотрела мимо. Только сейчас Филипу показалось, что чей-то взгляд, который она ищет, более не даёт ей ответ.
— Осталось последнее, что я хочу обсудить. Слышащие.
«Не слышал о слышащих», — Филип мысленно усмехнулся над каламбуром, но постарался не подать виду. Недовольство Брунхильд росло и готовилось вылиться в зуботычину.
— Предлагаю сопоставить наши знания.
Кэрсим I
После припадка Кэрсим пришла в себя в постели. Кто-то из рыцарей отца отнёс её на руках в покои. Она не успела спросить кто.
Кузины переодели в пижаму. Принцесса не говорила им, что предпочитает спать обнажённой. Сил после нежданного приступа утром в саду поубавилось. И всё-таки, Кэрсим сподобилась оголиться и укрыться лишь лёгкой льняной простынёй.
Всё тело гудело после судорог, туман беспамятства оставил след в сознании. Принцесса пыталась снова уснуть, чтобы прийти в норму. Она думала о том, кто же из четырёх красавцев-рыцарей принёс её на своих могучих руках.
Шавку? Нет. Этот широкоплечий гордец приставлен королём к принцу Хайду на всё его время пребывания в валенмурском дворце. Не велика потеря, у него плоский зад. Может, широкие плечи и говорят о неплохой наследственности, но Кэрсим ни в жизнь не рожать от него. Зато с кузинами они неоднократно обсудили, что неразвитые ягодицы свидетельствуют о вялости в постели.
— С таким получишь удовольствие, если оседлаешь как жеребца, но вечно быть сверху — утомляет, — говорила Сереман, старшая дочь Хайду.
— Не обязательно, может, у него ловкий язык? — подмигивала Алайя, младшая из двух кузин принцессы.
Подвижным языком, судя по всему, обладал Сумфашаил, частенько облизывающий свои губы.
— Девочки, они у него, просто, сохнут. Не хотела бы я его целовать, — морщилась Сереман.
Алайя смеялась:
— Ты собираешься целовать всех своих любовников?
Как выяснилось в кратчайшие сроки после прибытия кузин с дядькой Хайду, девушки — ярые нимфоманки и у них много тайных интрижек дома, в Коллуне.
Со всеми подробностями обсуждался каждый мужчина дворца, а королевские рыцари в особенности. Красивые, статные, давшие обет целомудрия, они будоражили головы юным девушкам. Среди четвёрки святых воинов самых близких отцу-королю, мнения сошлись: общий фаворит — Элку.
— Круглая попка, сочная как персик, съела бы, — говорила Алайя, впиваясь в настоящий спелый фрукт.
— Я строю ему глазки время от времени, и он ужасно смущается, — хвастала Кэрсим. — Старается не подавать вида, держит лицо серьёзным и надменным, как полагается, но лёгкий румянец выдаёт его.
— Куда сильнее его выдала бы выпуклость ниже пояса.
— Пошлячка, Сереман, — ущипнула Алайя сестру. Хотя они всё утро только и говорили о пошлостях.
Кэрсим держалась своей в доску, поддерживая беседы о плоти и похоти, но, глядя на Элку За’тель Марафиса, она думала не о низменных порывах. В глазах рыцаря перманентно присутствовал притягательный символизм долга, голубые как небо очи виделись принцессе исключительно чистыми.
Возможно, он самый самоотверженный из всех рыцарей и самый верный короне, а значит, и ей.
Прекрасный Элку. Кузины подначивали принцессу поиграть с ним:
— Мы хотим, мы хотим увидеть его с трудом сдерживаемую горячность! Подмигни ему, посмотри в глаза, улыбнись, потрогай волосы. Мужчинам это нравится.
Алайя обрызгала Кэрсим из фонтана. До этого она подметила:
— Ткань белого платья намокнет и прильнёт к телу, и его взгляд упадёт на подчёркнутую грудь.
И всё же, взгляд милого Элку встретился с её, не снизойдя до пошлости, предсказываемой кузинами. Кэрсим это очень понравилось.
«Прекрасный Элку», — принцесса повернулась набок, поджав ноги. Она хотела бы, чтобы на руках принёс её в покои именно он, но это мог быть и Арейбас. Он тоже статный и, на первый взгляд, ничем не уступает Элку ни в плечах, ни даже в ягодицах. Но у него нет таких глаз…
Кэрсим перевернулась обратно на спину, плотно зажмурилась: «Пусть мои грёзы унесут меня далеко-далеко».
Она уснула. Сон был лёгким и приятным, наполненным запахами цветов и сочной травы, прохладным ветерком и ласковым солнцем. Принцесса лежала в саду, искала среди облаков причудливые формы, тихо смеялась.
— Вон, то облако похоже на лошадь, — говорила одна из кузин, какая? Сон не подсказал.
— Какая-то она убогая. Скорее на собаку сутулую похожа, — засмеялась другая кузина.
Так казалось Кэрсим. Вполне возможно, она лишь слушала ветерок.
— Посмотрите, какие звёзды!
И в самом деле. Аквамариновый шёлк, устилающий небосклон, засверкал алмазами далёких светил. Даже средь бела дня они сияли ярко. А был ли день? Сон не подсказал.
Принцесса Кэрсим Да’Ка Салан любовалась звёздами долго, грезила о прекрасных глазах юного рыцаря, мечтала, наполняясь приятным щекочущим желанием.
Размеренная нега разбилась точно внезапным припадком. Трясущие, грубые всполохи прокатились по телу.
«Нет, только не снова!»
Очнувшись, Кэрсим не поняла, кричала она при этом или нет. Алайя и Сереман сидели на её кровати.
— Кто вас сюда впустил?!
Глядя на ошарашенных кузин, принцесса весьма скоро смягчилась:
— Не люблю грубые пробуждения.
— Прости, — Алайя в самом деле глубоко сконфузилась. — Мимо Арейбаса не составило пройти труда.
«Значит, это он принёс меня в покои. Уже не важно».
— Его Величество обеспокоен твоим утренним приступом, как и все мы, — Сереман пыталась говорить серьёзно.
— Мы думаем, он захочет поговорить с тобой, как только ты отдохнёшь.
— Он переживает сильнее обычного.
— И очень печален.
— Похоже, что-то происходит, — теперь старшая кузина показалась расстроенной. — Потому что мы покидаем Валенмур.
Алайя и Сереман приехали вместе с их отцом, принцем Хайду, три месяца назад, как только расцвели персики. Плоды уже созрели, но гости пришлись ко двору как нельзя кстати. Казалось, они здесь останутся и дольше. Дочери принца скрасили будни Кэрсим. При дворе для общения годились разве что фрейлины матери, да они дамы начитанные, но чересчур надменные, как большинство заспианок. Братья принцессы учатся в университете в Нанвейле. И отец предупреждал, что в этом году они не приедут на лето. Мать, Её Величество Сава Да’ка Салан, в поездке. Королева посетила Мартизир и провинции вдоль Мерцающих гор. Её возвращения ждут весьма скоро, но с письмами приходят отговорки о том, что столько всего ещё нужно сделать на юге.
Хотелось бы Кэрсим верить, что, как считает дядька Хайду, Сава жутко противится присутствию в Валенмуре жрицы Талои Мары Лотт. Лучше так, чем полагать, что родная мать бежит подальше от больной дочери.
Недуг присутствовал в жизни Кэрсим всегда, как странный шёпот, ветер зла, что колышет увядшие розы на Аллее Восьми Ветров. Он гулял, то усиливаясь, то ослабевая где-то рядом. Лекарств от него врачеватели не знали. Да и толком не объясняли природы ужасов, терзающих тело и дух Кэрсим. По-настоящему тяжёлое время настало пять лет назад. Приступы повторялись с клятой регулярностью, принцесса истощалась, король и королева отчаялись.
Началась война. Есть злые языки, что болтают, якобы король Сивару Да’ка Салан развязал её, впав в безумие от недуга дочери. Это не так. Кэрсим знала, отец не потерял разум. Да и остановившиеся сражения не совпали с улучшением состояния Кэрсим. А вот появление во дворце Талои Мары Лотт, наоборот.
Болезнь стала тише, но никуда не делась. Перерывы между припадками позволяли принцессе успевать восстанавливаться, только вот характер самих вспышек жуткой напасти изменился. Говорят, Кэрсим стала громко вещать околесицу. Жрица, приложившая усилия к улучшению состояния принцессы, с самой Кэрсим общения избегала. Её Высочество видела высокую тень, укутанную в вуали, перемещающейся по замку. Иногда замечала её и в саду, там, где земля укрыта от солнца развесистыми кронами деревьев. Спасительница общалась с королём. Его Величество не распространялся о таинствах, обсуждаемых с Талоей. Кэрсим видела в этом нечто серьёзное, покрытое налётом тревоги.
«Мама, должно быть, тоже», — тем не менее о Саве Да’ка Салан и её отношении к жрице болтали только отец с дядькой.
— А вы что думаете, девушки? — как-то спрашивала Кэрсим у Алайи и Сереман, но те лишь беспечно махали кистями.
— Глупости.
Легкомыслие кузин и отвлекало Кэрсим от тоски, и напрягало своей показушной глупостью. Приходилось вести себя схоже. Это неплохо, когда в юной персоне видят непринуждённость молодости, но хочется поговорить на серьёзные темы со сверстницами. Фрейлины королевы не сгодятся. Тем более что самых сносных мать забрала с собой в поездку.
Теперь уедут и кузины.
— Мы хотели спросить тебя прежде, чем ты поговоришь с отцом-королём. Неужели и тебе ничего неизвестно?
— Не знаю. Разве что, он… — Кэрсим будто кипятком окатило. — Нет, не может быть.
«Неужели сватовство?!»
Любой принцессе стоит готовиться к подобному.
«За кого же меня выдадут замуж, за заумного палоллунца или ветреного аэб-гаальского принца? Уж явно не за скайсдорского ярла, — принцесса хихикнула. — Глупости. Может, и любой принцессе стоит готовиться к замужеству, но только, я — не любая».
— Помогите одеться.
Наготе Кэрсим Алайя и Сереман совсем не удивились, подали и завязали сорочку. Белая котта6, в которой принцесса играла с утра в саду, совсем перепачкалась, её передали прачкам. Вместо привычного для Кэрсим наряда светлых оттенков кузины подали ей тёмно-зелёную бархатную тунику с пышной юбкой. Подпоясали кольчатым ремешком, собрали волосы в хвост и перевязали его жёлтыми лентами в нескольких местах. От платка из-за жары незамужняя принцесса, как всегда, отказалась, но покрыла волосы полупрозрачной золотистой вуалью, укороченной спереди. К беседе с отцом-королём в тронном зале или его палатах, ей престало подходить серьёзно.
В покои постучали вовремя. Слуги Его Величества интересовались у слуг Кэрсим, как чувствует себя принцесса. Готовая встретиться с батюшкой, она выпроводила кузин и вышла сама. За дверью ждал сюрприз. Пока Кэрсим одевали, стража сменилась, вместо Арейбаса за дверьми ждал Элку.
В глазах рыцаря читалось что-то странное, как будто на былую уверенность святого воина упала тень.
— Принцесса, — а в голосе распознавалась тревога.
— Вы сменили Арейбаса?
— Всё так, Ваше Высочество, — возможно, вопрос Кэрсим показался ему странным, и рыцарь даже отвлёкся от своей хмурой думы. Губы Элку сложились в едва заметную улыбку.
Кэрсим открыто ответила своей:
— Не сочтите, что я не отдохнула. Интерес не совсем обычный.
Щёки рыцаря тронул румянец:
— Право, Вы отдыхали недолго, но я и не смел думать о Вас что-то подобное.
— После приступа Арейбас доставил меня в покои. Шавку приставлен к принцу Хайду. Вы и Сумфашаил были с отцом всё это время?
— Мне выпала честь проводить в храм жрицу Вамматары.
Это имя богини. Кэрсим посмотрела в глаза Элку. Неужели этот его визит туда, где возводится святилище, набросил вуаль мрака на сверкавшие уверенностью очи?
— Я сопроводил жрицу и… — рыцарь осёкся, — и вернулся. Король получил мой отчёт, и теперь желает встречи с Вами, принцесса, в своих покоях.
— Я отправлюсь к Его Величеству немедля. Но хочу просить Вас кое-что сделать для меня. Сходите помолиться Единому7.
Двигаясь через мраморные коридоры к покоям короля, Кэрсим всё ещё сомневалась, что станет субъектом разговора, женихи или боги.
Рыцарям у входа было отдано распоряжение впустить принцессу без доклада и даже без стука. Но когда она вошла, до боли странное ощущение спланированности посетило мысли. Король-отец сидел у открытой балконной двери, вглядываясь куда-то столь далеко, сколь позволяло небо. Он начал загадочно:
— Я вслушиваюсь в звёздные дали, но слышу только ветер, который совсем рядом.
«Неужели речь всё же пойдёт о богах?»
До принятия веры в Единого в Заспиане поклонялись языческим Восьми Ветрам. Каждый ветер — бог, каждый дует со своей стороны. Четыре с разных сторон света, один с неба, один от тверди земной, один из прошлого и один из будущего. Ветры, параллельные горизонту символизировали стихии, состояния материи, дующие из прошлого и будущего — время и чувства. Опускающийся с неба поток воздуха олицетворял удачу.
— Ветры, — с задумчивостью философа подхватила Кэрсим. — Если верить язычникам и дремучим волхвам, они — природа, не более. Они — пространство и поток неумолимого времени. И нет у них никакой власти над миром, а мир сам распоряжается…
— Ветер зла дует из-под земли.
От слов отца сделалось не по себе:
— Что?
— О восьмом ветре все забывают, потому что никто не хочет притягивать к себе зло. Жрица так говорит.
— Эта женщина не верховный священник, отец. Разве вера в Единого не заставляет нас отринуть лживых богов?