Соловушка

Доктор Джекилл заметил, что подслушивать нехорошо. Мистер Хайд возразил, что в такой ситуации это более, чем желательно.

Голос Нины звучал спокойно, даже доброжелательно. В нём не было ни страха, ни волнения. Я не ревновал её к бывшему мужу, но…

Мистер Хайд усмехнулся. Будь честен, сказал он с интонацией Дэвида Бэкхэма.

Я её ревновал.

— Нина, зачем ты в это лезешь? Тебе заняться нечем?

— Я не понимаю тебя, Костя.

— Всё ты понимаешь. В дело попала информация, которая на поверхности не лежала, чтобы её выкопать, надо было знать, где копать. Девчонка, которая в Питере без году неделя, без знакомств и связей, сама бы это не нарыла. Это твоих рук дело, твоих. Все остальные взвесили бы риски, и абсолютно все поняли бы, что потеряют гораздо больше, чем приобретут. Кроме тебя. Тебе терять нечего. Ниже дна не упадёшь.

— Ты прав.

— Тогда зачем?

— Ради справедливости, Костя.

Значит, всё же месть. Я обнаружил, что мои собственные ногти впились мне в ладони. Тихо выдохнув, я разжал кулаки — на бледной коже выступили бордовые полумесяцы.

— Так ты что, до сих пор дуешься? Между прочим, у тебя были все шансы этого избежать, но ты предпочла драму. Я предлагал тебе деньги, часть имущества — ты же сама побрезговала что-то у меня брать. Не я виноват в том, что ты оказалась среди этих отбросов.

— Это были не мои деньги и не моё имущество, Костя. И они были грязные.

— Десять лет ты предпочитала не обращать на это внимания.

— Десять лет я тебя любила. И закрывала глаза не только на это.

— Слушай, ну три же года прошло, и ты вылезаешь только сейчас? Чего тебе раньше не тряслось грязным бельём, раз так хотелось, а?

Тон собеседника Нины заставил меня напрячься. Он явно начинал заводиться. Я не собирался лезть туда, где меня не ждали, и демаскировать своё присутствие, но чуял пятой точкой, что вот-вот может возникнуть необходимость вмешаться. Чёрт с ней, с ревностью — с Ниной я могу поговорить и потом, в спокойной обстановке, а вот её безопасность была для меня сейчас важнее чего угодно.

— Потому что в этот раз погиб человек. И в этот раз — точно по твоей вине.

— Так тебе-то что с того? Что ты лезешь?

— Ты забыл, из какой я семьи?

Тон Нины тоже изменился. Я раньше не слышал в её голосе этого металлического звона, со мной она всегда говорила мягким, уютным голосом, обнимая меня певучими округлыми фразами, и даже её “нет” всегда звучало так, как если бы она, защищаясь, упирала в меня свою нежную ладошку. А этой фразой она нападала.

— Мой отец и моя мать стояли на стороне закона, Костя, ты прекрасно это знаешь. Они не одобряли наш брак не потому, что думали, что ты станешь мне плохим мужем. Они опасались, что ты утащишь меня за собой. Мы с тобой юристы, мы получали образование для того, чтобы следить за исполнением закона, и чтобы те, кто его не соблюдает, несли за это наказание. А ты, Костя, на закон плевать хотел, ты выворачиваешь его, как угодно, лишь бы себе на пользу. Если бы ты признал вину — у меня бы к тебе претензий не было, моральный аспект я обсуждать не собираюсь. Но ты же вертишься, как уж на сковороде, лишь бы избежать ответственности, лишь бы снова остаться не виноватым. За гибель человека, Костя! Ты недостоин своей профессии, ты её позоришь.

— Дурой ты была, дурой осталась.

— Пусть так. Но я хочу, чтобы правосудие работало, как положено. Тебя признают виновным и ты понесёшь то наказание, которое заслужил.

Почему я улыбаюсь? Ситуация совершенно не юмористическая, скорее наоборот — крайне неприятная. Но тот узел, который каждый раз стягивался на моей груди при упоминании её бывшего мужа, внезапно распустился сам, одним движением, и дал мне, наконец, свободно дышать.

Это не месть. Это… профдеформация. И дурак тут только я.

— Так, Нинок, слушай сюда, — тем временем продолжало слышаться из-за угла. — Чтобы я тебя тут больше не видел, поняла? Ты и так наворотила достаточно, чтобы…

Мои ноги сами вынесли меня за угол, я даже не успел заметить, как. Вовремя, надо сказать — расстояние между собеседниками уже было меньше комфортного для делового разговора.

— Прошу вас, отойдите от моей жены. Не меньше, чем на три шага.

Я почти не узнавал свой голос — эти слова словно не протолкнулись вместе с воздухом сквозь мои связки, а сгустились вокруг из наэлектризованного липким страхом пространства. Доктор Джекилл и мистер Хайд пожали друг другу руки. На моей памяти они впервые играли заодно.

Мой потенциальный соперник обернулся на звук. Да, весовые категории у нас были разные — он был выше меня почти на голову.

Я сразу вспомнил, что никогда в жизни не дрался. Тот случай на концерте не в счёт — там били меня, без ответных попыток с моей стороны. Доктор Джекилл осторожно заметил, что сам факт дуэли из-за дамы уже достаточно благороден, кто бы в ней ни победил. Мистер Хайд напомнил, что я моложе минимум на пятнадцать лет, гибче в спине и пару раз втащить перед нокаутом вполне могу успеть.

— Отойдите, пожалуйста, прямо сейчас.

— А, господин писака! То-то смотрю, лицо мне ваше знакомо. Я ведь, можно сказать, ваш главный фанат: внимательно читаю каждое слово, которое вы из себя исторгаете, и жду, когда закончится суд. Вот тогда-то я с огромным удовольствием вкачу вам иск за клевету. Или оскорбление моей чести и достоинства — смотря сколько и чего вы до того момента понапишете ещё. Не знал только, что у вас семейный подряд. Что, Нинка, хватаешься за последний шанс, да? Правильно, хватайся, пока не стало поздно. Но вкус у тебя ещё неплохой, хоть он и сопляк. Читаешь ему сказки на ночь?

Он таки отошёл. На три шага, ступая мягко и не выпуская меня из поля зрения, словно хищник свою жертву. Ну что ж, он хотя бы не глухой. Мистер Хайд напомнил, что втащить всё ещё можно. Но доктор Джекилл уже переобулся в полёте, заявив, что дама в безопасности, а гадости в мой адрес не стоят драки в учреждении, где меня скрутят за две минуты.

— Ладно, ребятки, живите пока, но со своей стороны хочу вам напомнить, что кусок вы схватили не по себе. Как бы не подавились случайно, а?

С этими словами Константин Филиппович вальяжно зашагал прочь. Притормозив возле меня, он бросил сквозь зубы:

— Не жена она тебе. Я это первым делом проверил.

Я продолжал сверлить взглядом его спину, пока доктор Джекилл хватал за руки мистера Хайда, рвавшегося хотя бы показать уходящему мужчине средний палец. Наконец, Загорский скрылся из виду.

Очень осторожно положив руки Нине на плечи и, убедившись, что она сейчас не против тактильного контакта, я подтянул её к себе.

— Испугалась?

— Я не боюсь его, — она говорила неправду. Её тело ощутимо потряхивало от напряжения.

— А я вот побаиваюсь. Он вполне мог навредить тебе. Из меня очень хреновый защитник, признаюсь честно. Я не умею вот этого вот, кулаками по людям. Make love, not war — только так.

— И хорошо, что не умеешь, — тело Нины расслабилось и я смог прижать её к своей груди плотнее. — Тогда бы он точно тебе иск вкатил. Оружие Кости — не кулаки.

Доктор Джекилл только усмехнулся — ну конечно, об этом-то я совсем не подумал, чуть было не поддавшись на провокации Загорского.

— Не волнуйся, Кир, он мне ничего не сделает. Иди, репетируй спокойно. Сейчас уже перерыв кончится.

Ох, ты ж, вспомнил я. Перерыв! Спотыкаясь, я кинулся за угол. Узелок был на месте, разве что из почти опрокинувшегося набок стакана уже сочился наружу остывший кофе.

То, что и вечер пойдёт не по плану, я понял сразу, как отпер дверь в квартиру. У Нины были гости — из гостиной доносился как минимум ещё один голос, а в прихожей висела чья-то шубка. Модная. Дорогая.

Вообще, выглядел этот визит странновато не только потому, что случился аккурат после тяжёлого слушания, наверняка, вымотавшего хозяйку дома — Нину нельзя было назвать гостеприимным человеком. За всё то время, что я у неё жил, в её квартире только один раз по какому-то мелкому поводу побывала Дина, и даже не побывала, а пронеслась ураганом и вылетела так же стремительно, как влетела. С подружками Нина встречалась на нейтральной территории, к Андрею мы ездили домой, а дела с Олесей они обсуждали в крохотной каморке на последнем этаже бизнес-центра, которую та снимала под офис, или в кафе, если обеим было не с руки волочься в этот заваленный бумагами курятник. И я привык, как к чему-то само собой разумеющемуся, что нас в нашем доме только двое. Даже не думая, что у неё могут быть ещё друзья, коллеги, с которыми она общается, да и родственники, в конце концов, всех степеней близости. То, что она сирота, не означало автоматически, что нет другой родни.

Слов в дамском щебете я разобрать не мог, но тон вроде бы был дружеский. Что ж, посмотрим, кого это Нина так охотно пустила в свой дом.

Но, ступив на порог комнаты, я так там и замер. Уж свою мать я здесь ожидал увидеть в последнюю очередь.

Внутри меня заметался в панике доктор Джекилл. Было с чего заметаться — вместо своего милого книжного сына, ясноглазого ангелочка в тонком хлопке, твиде и кашемире, моя мать увидела в дверном проёме осунувшегося, небритого, обросшего парня с серьгой в ухе, одетого в растянутую футболку и основательно потёртые джинсы, а на его плече недвусмысленно висел кофр с малым барабаном. Я быстро наступил левой ступней на правую — как назло, именно сегодня решил скончаться один из моих носков, из прорехи в котором теперь торчал большой палец, что в системе координат моих родителей считалось признаком падения на самое дно.

В комнате повисла тишина. Я потерял дар речи от неожиданности, и что уж говорить — страха, а Нина и моя мать оборвали беседу на полуслове. Немая, ети её мать, сцена. Где-то за моей спиной заинтересованно потянулся за попкорном мистер Хайд, предвкушая развитие событий. Выглядело всё так, будто люди в комнате играли в молчанку на троих, ожидая, кто первым проиграет, подав голос. И только у Нины была в этой игре фора, потому что она имела полное моральное право устраниться из разговора членов семьи, к которой не принадлежала. Пока не принадлежала.

— Здравствуй, Кирюша, — мать улыбнулась мне так, словно по-прежнему видела перед собой ясноглазого ангелочка.

— Как ты меня нашла? — выдавил из себя я.

— Ну что ты, сынок… Где же ты ещё мог быть?

— Где угодно, мам. Сдохнуть в подворотне, например.

— Ну уж нет, только не ты. Пусть я не идеальная мать, но мне удалось привить тебе много хорошего и правильного. Ты вырос неплохим человеком со своими принципами, которые я готова уважать, даже если не могу некоторые из них одобрить. Помнишь наш последний разговор? Ты первый раз открыто смог сказать отцу, что не собираешься больше плясать под его дудку. И не просто сказал — сделал. И всё это — из-за женщины. Мне тут же стало ясно, что ты её обязательно разыщешь, ты не сможешь по-другому. Я же сама так воспитала тебя, сынок. А адрес у меня был. Из той папки. Нина была очень любезна и не оставила меня на лестнице. Откровенно говоря, я и так просидела там два часа. Не люкс и в подъезде накурено.

— А отец знает? Вряд ли он… одобрит это.

— Мы с ним разъехались, Кирюша.

Я чуть не онемел второй раз. Идеальное здание благородного семейства сыпалось прямо на глазах.

— Постой, вы что… развелись?

— Пока нет, развод в нашем кругу — дело долгое. Я временно поживу в твоей квартире, ты ведь не будешь против?

— Да какая квартира, мам? То есть… То есть, живи, разумеется, но почему? Из-за…

Мать через плечо бросила взгляд на Нину и та, не говоря ни слова, выскользнула на кухню, оставив нас наедине.

— Нет, это не из-за любовниц твоего отца. Точнее, не только из-за них, — я почувствовал, как краснею, но мать продолжила: — Сынок, ты думаешь, я не знала? И я знала, и ты знал. И я знала, что ты знаешь. Просто говорить о таком в доме было табу, и всё. Я видела, что это знание даётся тебе очень тяжело, но ты уже был взрослый мальчик, ты вполне мог справиться сам. Только разъехались мы не поэтому. Я больше не могу жить с человеком, который приложил все усилия, чтобы его сына… моего сына вышвырнули с работы. Он пытался прикинуться, что не при чём, но я с ним сорок лет живу. Ещё как причём.

— Мам, а ты знаешь, из-за чего именно меня вышвырнули?

— Знаю, слухи по Москве разносятся быстро. Я даже читала.

— Сегодня мне угрожали за это судом.

— Ну, угрожали и угрожали… Я горжусь тобой, Кирилл. Ты… поступаешь правильно.

Я, наконец, отлип от косяка и сделал первый неуверенный шаг. Потом ещё. Ещё. Мать встала и раскинула мне навстречу руки, как, наверное, раскидывала их, когда годовалый я первый раз шёл к ней сам, своими ножками. Я сгрёб мать руками, и она обняла меня, как обнимала всегда, когда мне было плохо.

— Это не стыдно, сынок, — сказала она, и тут я понял, что плачу.

У стены стояла дорожная сумка. Я ухватился за возможность перевести разговор на менее душещипательную тему. Откровенно говоря, я пока ещё стыдился своих слёз, и ещё больше — невозможности их контролировать.

— Ты прямо с вокзала, мам? Остановишься в отеле или…?

— Кирюша, ну, конечно же, я остановилась в отеле! Ты меня извини, — голос матери перешёл на интимный шёпот, — но условия, в которых ты живёшь, для меня неприемлемы. Ты волен жить, как хочешь, а я привыкла к определённому уровню комфорта.

— А чемодан?

— Ах, это! Сынок, я немного прибралась в твоей квартире, ты оставил там полнейший разгром. И, пока собирала то, что ты раскидал, подумала, что тебе может понадобиться твоя одежда, по крайней мере, тёплая. Я выбрала кое-что на свой вкус… но похоже, мой мальчик, ты немного сменил стиль. Впрочем, ты у меня такой красавчик, тебе даже это к лицу. Кроме драных носков, конечно.

Мать тихонько рассмеялась, лёгким серебристым раскатом, совсем не похожим на тот заливистый хохот, который разбудил меня однажды утром в Италии. И как только я задумался об этом, с кухни донеслось по-прежнему сводящее меня с ума сопрано с обертоном.

— Татьяна, вы не хотите ещё чаю? Или, может, поужинать?

Нина деликатно прощупывала ситуацию в комнате — можно ли ей вернуться, или мы ещё секретничаем. Мама повысила голос и ответила ей в тон:

— Не откажусь от чая, Нина, но поужинать я собираюсь в городе, — и перевела взгляд на меня. — Пожалуй, мне нравится твоя… избранница, сынок: образованная, воспитанная, разве что я удивляюсь, как она вообще согласилась пустить в свой дом такого раздолбая, как ты. Она для этого слишком умная. Раньше тебе так не везло.

— Это называется любовь, мама.

— Любовь не отменяет необходимости регулярно бриться, Кирилл. И, кажется, именно такую футболку мы с отцом выкинули пятнадцать лет назад. Ты из такого немного вырос, тебе не кажется? В общем, вещи лишними не будут. И да, ещё…

Мать расстегнула сумку и вытащила оттуда пластиковую папку.

— Ох, мама, а вот за это тебе огромное спасибо.

Мне стало понятно, зачем она потащилась в другой город — не рассказывать мне о грядущем разводе и не привезти мне полдюжины рубашек и пару свитеров. Она привезла мне все мои документы. Все, до единой, бумажки, доказывающие, что эта небритая личность в драных носках — полноценный гражданин, с полным высшим образованием и учёной степенью. Теперь я мог устроиться на постоянную работу. По крайней мере — попытаться. И тогда, возможно, мне сможет пригодиться лежащий там же, в папке, заграничный паспорт — без стабильного дохода я не мог и мечтать об отпуске где-нибудь в тёплых краях. Узнать цену деньгам я уже успел.

Запахивая в прихожей свою роскошную шубку, мама внезапно спросила меня:

— Сынок, а ты не будешь против, если я присмотрю за книжным магазинчиком? Я теперь живу недалеко, занятий у меня, если честно, немного, и мне это будет в радость. У тебя там работает совершенно потрясающая женщина.

— Только не запрещай ей варить кофе на рабочем месте, мам, и вперёд — заведуй моим мелким бизнесом.

— Просто ты теперь в Питере надолго, как я понимаю, ты же не можешь на каждую неприятную мелочь срываться в Москву. Мне на днях пришлось очень оперативно вызывать рабочих, чтобы заменить стекло в витрине, иначе бы…

— Постой, мама, какое стекло? — не женщина, а коробка с сюрпризами, думал я, пока мама невинно округляла глаза на мой вопрос.

— Небольшой курьёз, сынок. Вроде бы и район приличный, а витрину разбили. Ничего не пострадало, но менять надо было сразу. Зима же.

— И ты только сейчас об этом говоришь?

— Ну, это не показалось мне существенным. Обыкновенное хулиганство.

— Чем? Чем разбили?

— Булыжник. Орудие пролетариата. Наглость просто несусветная.

— Зря я на ставнях сэкономил, да? И на камерах…

— Я утром зашла туда… на кофе, а там такое. Мы с Майей Семёновной решили тебя не беспокоить, вызвали стекольщиков сами. Я даже в полицию не стала заявлять, хотя ребята из соседнего бара настаивали. Они нас приютили, пока рабочие чинили витрину, и даже угостили неплохим коньяком.

— И зря не стала заявлять. Если б я только знал!

— Да кто ж этих хулиганов искать станет? Ну всё, сынок, меня такси ждёт. Я договорилась поужинать со старой подругой на Крестовском, нехорошо опаздывать.

Ох, мама, подумал я, и кто из нас тут взрослый? Я поцеловал её в ухоженную щёку, на миг нырнув в мягкий натуральный мех, еле ощутимо, но несомненно пахнувший мамой — она упорно не меняла парфюм с момента, как впервые отвела меня в школу — и проводил взглядом до лестницы. Потом закрыл дверь.

Мы с Ниной ужинали практически в полном молчании — и у неё, и у меня сегодня выдался тяжёлый день, а появление моей матери было только вишенкой на этом малоаппетитном торте. Да ещё новости, которые она привезла, никак не шли у меня из головы.

Чёрт, да на этой улице за всё время, что я владел своей лавочкой, даже собаки особо не гадили, а тут разбитая витрина. Как-то всё одно к одному.

Я посмотрел на Нину. Сегодня она тоже была чуть задумчивее, чем обычно.

— Нина, насчёт витрины… Ты думаешь о том же, о чём и я?

— Что это удивительно вовремя, да? Возможно. Только вот почему в Москве?

— Потому, что там я официальный владелец. Питерская лавка оформлена на подставную контору. Я так и не переоформил её.

— А может, мы с тобой параноики, Кир? Писать гадости — это одно. Бить стёкла — совсем другое, это гораздо трудозатратнее. Да и рискованно — Татьяна Николаевна могла и в самом деле обратиться в полицию. Проще не связываться совсем.

Трудозатратнее, да. Как и вышвырнуть мерзкого писаку с работы, например. Но ведь мой отец напрягся, мог и кто угодно ещё. Эту бы энергию, да в мирных целях.

Мои пальцы рассеянно выдали по столу частую дробь.

— Хотелось бы, хотелось бы. Лучше бы это было так. Витрина — чёрт с ней. Это не самое ценное из того, что можно у меня забрать, — я внезапно понял, что заговорился и повёл речь о вещах, о которых говорить не собирался. Пора съезжать с темы. — Мама тебя не сильно напрягла?

— Твоя мать прекрасная актриса. Даже если я ей не нравлюсь, она способна никак этого не выдать. И то, что она приложила к этому усилия — ценно само по себе. Я не жду от неё радостных объятий. Ей требуется время, чтобы привыкнуть к твоему выбору.

— А она тебе нравится? Я не хотел, чтобы вы познакомились… так.

— Ты просто её копия. У меня даже не возникло вопроса, что за женщина стоит у моей двери. А ты мне очень нравишься. Это для тебя важно?

— Важно. Слушай, я хочу, чтобы наши отношения… приобрели официальный статус, — я сам охреневал от того, что говорил эти слова вслух и не в шутку, но я впервые в жизни ощутил зудящую, как никотиновый голод, потребность отдать их, наконец, Нине и успокоиться. — Поэтому — важно.

— Не торопись. Я всё ещё не уверена, что подхожу для этого.

— Я уверен.

— Если ты это из-за того, что наговорил Костя… Он прекрасный манипулятор и хороший психолог. Ему надо было разозлить тебя, поэтому он прицельно бил в уязвимое место. И, судя по всему — попал. Ты еле сдержался.

Я молчал. Похоже, съехать мне не удалось.

— Куда он попал, Кирилл?

— Я ревную тебя. Боюсь, что ты его до конца не забыла.

— И поэтому торопишься застолбить место?

Моя голова рефлекторно дернулась, словно от щелчка по носу. У Андрея, когда мы учились в школе, был кот, какой-то жутко породистый и настолько же шкодливый. Но из всего разнообразия воспитательных методов гуманные родители Андрея разрешали применять к коту только пульверизатор для опрыскивания цветов. Я очень ярко вспомнил, как при попадании на наглую морду капель воды эта самая морда шла мелкой рябью, тонкая кожа на длинном носу собиралась складочками, изумрудные глаза сощуривались, а потом снова распахивались, становясь непостижимым образом вдвое больше, чем раньше, что создавало на морде выражение глубокой и абсолютно незаслуженной обиды. Вот таким котом я себя сейчас и почувствовал. Меня поставили на место, максимально экологичным способом, но всё-таки.

— Не говори так. Я люблю тебя. Ты и есть то, самое ценное. То, чего я не готов лишиться.

Она уткнулась лбом мне в плечо.

— Прости. Я не хотела тебя обидеть.

— Ничего. Меня почти отпустило сегодня. Но пока не до конца. Головой-то я все понимаю, но как только слышу его имя…

— Кирилл, зачем тебе официальный статус? Я тоже люблю тебя, нам с тобой и так очень хорошо.

— Я честный человек, я должен жениться на женщине, с которой живу и которую регулярно бесчещу, — клянусь, я услышал, как доктор Джекилл аплодирует мне стоя.

— Ты не должен.

— Не поверишь, я сам так раньше думал. А теперь всё по-другому. Я не сделал тебе предложение, как положено, только потому, что не могу пока ничего тебе гарантировать финансово.

Доктор Джекилл смахнул слёзы гордости — дескать, мой мальчик, смотрите все! А Нина внезапно сделала то, чего я никак не ожидал — она засмеялась.

— Что смешного?

— Встреча с матерью на тебя плохо влияет. Из тебя вылез тот самый старомодный сноб, с которым я познакомилась в Италии. Ты сейчас говоришь так, словно тебе не тридцать три года, а пятьдесят, и это твой последний шанс. У тебя же всё впереди, Кир. Давай вернёмся к этому разговору позже. Мне даже выгодно, что ты такой принципиальный — замуж я пока не хочу. Даже за тебя.

— Ладно. Но я не оставлю эту мысль, учти. Добьюсь мировой славы — и вернусь с конкретным предложением.

Уже пять минут я смотрел, как Нина гладит белую блузку, стоя у гладильной доски в одном белье. Сегодня она не рискнула ничего под неё не надеть — как-никак собиралась в присутственное место — и её грудь была закована в простой гладкий бюстгальтер, словно в доспехи.

Суды по делу Андрея тянулись бесконечной чередой — на первом заседании дело так ничем и не кончилось, заседание отложили, затем отложили ещё раз и ещё. Битва шла с переменным успехом, сторонами испытывались новые виды вооружений. Загорский поднял все свои связи и заседания теперь проходили в закрытом режиме, без зрителей. Поэтому я и сидел спокойно дома в одних домашних брюках — меня в зале суда не ждали. Но Олеся, которой Нина была крайне, почти до необходимости, полезна, сделала неожиданный ход конём, оформив её фиктивно своим помощником, и теперь они официально участвовали в деле вдвоём. Использовать принцип “разделяй и властвуй” и вытравить Нину с заседаний, чтобы неопытная Олеся осталась с ним один на один, Константин Филиппович так и не смог.

Образование-то у Нины было вполне себе профильное, а спать она ложилась теперь то с юридическим журналом, то с очередной книгой, то с материалами дела. Впрочем, иногда она обращала внимание на наличие в постели меня, и я каждый раз рисковал тем, что в самый ответственный момент мне в чувствительное место вопьётся острый угол обложки российского законодательства.

Нина закончила глажку и начала втискиваться в строгие брюки. Откровенно говоря, я не мог понять, как ей удаётся сохранять этот формальный стиль в неприкосновенности весь день — погода в Питере никак этому не способствовала.

Насколько я обожал весенне-летний Питер, настолько же я ненавидел его в любой день с начала ноября по середину марта. Я почти забыл, как выглядит солнце — картинка вокруг в любое время дня и ночи состояла исключительно из оттенков серого, только эротики в этом не было ни грамма, исключительно БДСМ. Снег, стоило ему выпасть, практически тут же превращался на дорогах то в месиво из воды, льда и соли, то, если подмораживало — в плотную ледяную корку на всех тротуарах, не располагающихся вдоль основных городских магистралей. И всю зиму я балансировал между шансом угодить к травматологу и возможностью простыть, промочив ноги.

В один из набегов Влада на Питер мы выпили лишнего, и я поделился с ним мыслью, что от питерской зимы плотно несёт каким-то инфоцыганским вайбом — ничего, кроме обещаний светлого завтра, я пока не получил, но плату уже начали брать. Влад, закуривая, согласился со мной, но уложил свои рассуждения в три слова, одно из которых было непечатным, и добавил, что может вынести эти условия только с помощью курева и крепких выражений.