- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ. «Подвал на Литейном»
Время:15 января 1942 года, 02:00
Место:Ленинград, Литейный проспект, подвальное помещение бывшего ювелирного магазина
Блокада | Алексей Ухтомский
Записку подсунули под дверь кабинета.
Алексей нашёл её в шесть вечера, вернувшись с обеда — баланды из столярного клея и стакана кипятка. Бумага была вырвана из школьной тетради, почерк торопливый, карандашный: «Янтарь из Царского Села уходит в Кёнигсберг. Сегодня ночью. Подвал на Литейном, дом 17. Вход со двора. Если хотите правду — приходите. Один».
Он не спал восемь часов. Разрывался между долгом — доложить начальству — и чутьём, которое кричало: не смей. Начальство (новое, ставленник Глухова) приказало забыть про янтарь, про фарфор, про всех, кто умер. «Ваше дело — хлеб и патроны, Ухтомский. Не геройствуйте».
Он не послушался.
В час ночи Алексей вышел из общежития на Литейном, застегнул шинель на все пуговицы, проверил наган. Под подошвой скрипел снег — мороз под тридцать, ветер с Невы резал лицо, как бритва. Город спал тяжёлым, голодным сном. Ни фонарей, ни окон. Только редкие патрули, которые он обходил дворами.
Дом 17 оказался старым, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами. До революции здесь был ювелирный магазин. После — склад. Алексей нашёл вход со двора — железную дверь, присыпанную снегом, с петлями, которые не закрывались.
Внутри пахло холодом, пылью и кровью.
Он достал фонарь, щёлкнул. Тусклый луч упёрся в кирпичные стены, бетонные своды, груду ящиков у дальней стены. Керосиновая лампа на полу горела вполнакала — её оставили те, кто был здесь до него.
— Эй! — крикнул Алексей.
Тишина. Только капала вода где-то за стеной.
Он двинулся к ящикам. Было их шесть — деревянных, с маркировкой, выжженной на крышках: «Königsberg. 1941. Zerbrechlich»— хрупкое, Кёнигсберг. Алексей поддел крышку лопаткой, заглянул внутрь.
Фонарь выхватил из темноты сначала солому. Потом блеск — тёплый, янтарный, живой.
Он вытащил одну пластину.
Мозаика. Янтарное панно размером с ладонь — филигранная работа, кусочек стены, которую он видел в Екатерининском дворце до войны. Тогда, в сороковом, он стоял в Янтарной комнате и не мог отвести глаз. Сотни оттенков — от медового до тёмно-вишнёвого. Солнце в дереве, застывшая музыка.
Теперь этот кусок лежал в его руке, холодный, шершавый.
Алексей перевернул панно. На обороте, на деревянной основе, кто-то выжег клеймо. Меч. Тот самый. Который он видел на шее Кедрина, на фарфоровых тарелках, на руке хозяина подвала с Мальцевского рынка.
— Чёрт, — прошептал он.
Рука потянулась к нагану. Слишком поздно.
Сзади скрипнула дверь.
— Руки вверх, лейтенант. Не дёргайтесь.
Двое. В форме без знаков отличия, лица скрыты шарфами. У одного — пистолет, у второго — нож. Тот, что с ножом, стоял ближе, тот, что с пистолетом, — у выхода.
Не профессионалы? Профессионалы. Алексей узнал стойку — фронтовая, руки не дрожат. Дезертиры? Или люди Глухова.
— Положите панно, — сказал первый. — Медленно.
— Вы знаете, что это? — спросил Алексей, не выпуская янтарь.
— Не твоё дело, лейтенант. Наше.
— Чьё «наше»?
Первый шагнул ближе. Нож блеснул.
— Роде ждёт. Не задерживай.
Алексей взвесил шансы. Один против двоих. Пистолет в кармане — выхватить не успеет. Единственный выход — свет.
Он резко щёлкнул фонарём, направив луч в лицо тому, что с пистолетом. Парень зажмурился, рука дёрнулась. Выстрел ушёл в потолок.
Алексей рванул в сторону, за ящики. Второй — с ножом — бросился следом. Лезвие просвистело в сантиметре от уха, распоров воротник шинели.
— Стоять! — заорал первый, пытаясь прицелиться в темноте.
Алексей выхватил наган. Выстрелил дважды — вверх, в сторону, только чтобы сбить прицел. Потом ещё раз — в лампу. Керосин разлился, вспыхнул. Подвал озарился жёлтым пламенем.
— Уходим! — крикнул тот, что с пистолетом.
— Ящики забираем!
— К чёрту ящики! Горит всё!
Они рванули к выходу. Алексей выстрелил вдогонку — пуля срикошетила от косяка. Матерщина, топот, лязг железа. И тишина.
Дверь хлопнула.
Пламя перекинулось на солому. Алексей подскочил к ящикам, вытащил два панно, сунул в вещмешок. Третье, четвёртое — не успевал. Взял одно, самое маленькое, отломил кусок — рука не дрогнула.
Янтарь хрустнул, но не рассыпался.
Он выбежал во двор, бросил вещмешок в сугроб, затушил тлевший воротник. За спиной гудело пламя, из подвала валил чёрный дым.
В переулке — никого.
Алексей перевёл дыхание, достал кусок янтаря. Тёплый на морозе, неестественно тёплый. На обломке — край клейма. Меч.
Он убрал янтарь во внутренний карман.
Вернулся во двор. Сзади, у железной двери, он заметил тёмное пятно на снегу. Подошёл.
Тело.
Мужчина лет пятидесяти, в рабочей телогрейке, лежал ничком. Алексей перевернул — лицо синее, глаза открыты, рот раззявлен. Языка нет.
Вырезан. Аккуратно, почти хирургически. Тот же почерк, что у Гольдштейна. Тот же.
Алексей опустился на корточки.
Крови было мало — замёрзла сразу. Убит давно, ещё до его прихода. Пальцы скрючены, в снегу — следы борьбы.
Но главное — рядом с телом, на промороженной земле, грузчик успел что-то нацарапать. Палочкой, ногтем, последним усилием. Буквы подрагивали, но были читаемы.
«Königsberg. Роде. Свой»
Алексей выпрямился.
Кёнигсберг. Роде. Свой.
Немец. Хранитель Янтарной комнаты. Предатель среди своих.
Или всё сложнее.
Он обыскал карманы грузчика. Пусто — только пустой кошелёк и сломанные часы. На руке — татуировка. Не меч. Простая точка, грубая наколка.
Знак, который он видел раньше? Нет.
Где-то за домами завыла пожарная сирена. Огонь в подвале разгорелся, дым валил из окон. Скоро приедут, начнут разбирать.
Алексей спрятал янтарь на дно вещмешка, засыпал снегом, затянул горловину.
Уходить. Скорее.
Он зашагал в сторону Невы, стараясь не оставлять следов. На перекрёстке остановился, оглянулся.
Пожарные уже были у дома 17. Кто-то в форме командовал, кто-то таскал шланги. В отсветах пламени мелькнула фигура в шинели — не пожарный, не солдат.
Следил.
Алексей свернул во дворы, сделал крюк. Фигура не отставала. Тогда он вытащил наган, зарядил последние три патрона, стал за угол.
— Выходи. Стрелять буду.
Тишина. Потом шаги, шорох шинели.
Из-за угла вышел Ветров.
Старый смотритель Эрмитажа, пьяница, трус. Тот, кто видел, как Забелина открывала дверь убийце Кедрина. Тот, кого Алексей прятал в надёжном месте.
— Ты? — Алексей опустил наган. — Как ты здесь?
— За вами шёл, товарищ лейтенант, — Ветров трясся, но не от холода. — Думал, убьют. Как тех.
— Почему не предупредил?
— Не знал, что они будут. Боялся. — Он посмотрел на пожар, на дым. — Вы нашли янтарь?
— Нашёл. Часть.
— Роде знает. Он всё знает. Он — это «свой».
— Немец?
— Я не знаю. Но тот грузчик... я его знал. Он работал в Эрмитаже, возил ящики. Сказал мне перед смертью: «Скажите Ухтомскому — ищите в Кёнигсберге. Роде не главный. За ним кто-то стоит».
— Глухов?
— Не знаю.
Алексей сунул наган в карман.
— Возвращайтесь в укрытие. И чтобы никто не знал, что вы здесь были.
— А вы?
— Я поеду в Кёнигсберг. Когда кончится война.
— Долго ждать.
— Подожду.
Пожар догорал. Ветер разносил пепел по Литейному.
Алексей ушёл в ночь, сжимая в кармане кусок янтаря и клеймо с мечом.
Теперь он знал: Янтарная комната не сгорела. Её вывезли. Те же люди. Тот же след.
Кёнигсберг. Роде. Свой.
ЧАСТЬ I. «ПРУССКИЙ СЛЕД»
Глава 1. «Полковничий конверт»
Время:20 февраля 1942 года, 10:00
Место:Ленинград, Смольный, кабинет Алексея Ухтомского
Блокада | Алексей Ухтомский
Алексей сидел за столом, перебирая бумаги, которых не писал. Верхняя, чистая, лежала перед ним уже полчаса. Ручка застыла в пальцах.
Кусок янтаря с клеймом меча он спрятал в сейф. Ветров тихо сидел в подвале на Петроградской, под охраной Савельева. Грузчика без языка похоронили на Пискарёвке — безымянным, под номером.
Что дальше?
Отчёт о янтаре он написал в ночь после пожара. Шесть страниц: опись ящиков, описание панно, показания Ветрова, имя Роде. Рапорт ушёл по команде — начальнику нового управления, полковнику Ордынцеву, ставленнику Глухова.
Тишина.
Через три дня Алексей написал повторный. С тем же результатом. На пятый день его вызвал Ордынцев.
— Ухтомский, — голос начальника был ледяным, — я читал ваш рапорт. Впечатлён. Но у меня для вас плохие новости.
— Какие?
— Дело о янтаре закрыто. Янтарная комната вывезена немцами, предположительно уничтожена при бомбёжке Кёнигсбергского замка. Таково официальное заключение.
— Это ложь. Я видел ящики. Янтарь вывозили наши.
— Вы видели что-то в подвале без света, без свидетелей, под анестезией голода и холода. Ни одного доказательства.
— А кусок янтаря? — Алексей полез в карман.
Ордынцев поднял руку.
— Не надо. Если у вас есть вещдоки, сдайте их в отдел. Но я вас предупреждаю: если вы продолжите копать, вы будете отстранены от должности и отправлены на фронт. В штрафбат. Вопросы?
— Никак нет.
Алексей вышел из кабинета, сжимая кулаки.
Он не сдал янтарь. Не сдал отчёт.
Вместо этого через знакомого архивариуса он нашёл в деле 1922 года фамилию, которая всплыла снова.
Щербинин.Майор госбезопасности, в 1941 году работал в отделе эвакуации. Отвечал за вывоз ценностей из пригородных дворцов. Уволен в январе 1942-го — за пьянство и разгильдяйство. Жил на Петроградской, в коммуналке на Большом проспекте.
Алексей пришёл к нему через два дня после разговора с Ордынцевым.
Дверь открыла женщина в засаленном халате, с красными от слёз глазами.
— Вам кого?
— Майора Щербинина.
— А вы кто?
— Лейтенант Ухтомский. По делу.
Женщина посторонилась. В коридоре пахло щами — жидкими, похлёбка на воде. Комната Щербинина была в конце, за кухней.
Майор сидел за столом, пьяный вусмерть. Перед ним — пустая бутылка из-под одеколона, окурок в стакане, вонь перегара.
— Щербинин, — Алексей сел напротив. — Я по поводу янтаря.
— Какого янтаря?
— Который вы вывозили из Царского Села в сорок первом. По личному распоряжению.
Щербинин поднял мутные глаза.
— Откуда вы знаете? Глухов прислал?
— Глухов закрыл дело. Я сам. Говорите.
— А что говорить? — майор откинулся на спинку стула. — Вывезли. В Кёнигсберг. Роде принимал. Я только подписывал бумаги.
— Какие бумаги?
— Акт приёма-передачи. Там было написано: «Янтарная комната передана германской стороне под сохранную расписку». Чтобы после войны вернули.
— Вернули?
Щербинин засмеялся — хрипло, истерично.
— Какое там. Роде — немец. Он её спрятал. А Глухов... Глухов получил откат. С золотом. В Швеции.
— Доказательства есть?
— Всё в акте. Я подписал. И Глухов подписал. И Кукольников. И Роде.
— Где акт?
Щербинин встал, шатаясь, подошёл к тумбочке. Достал конверт, протянул Алексею.
— Вот. Копия. Оригинал у Роде. Или у Глухова.
Алексей вытащил бумагу.
Пожелтевший лист, машинопись. Дата: 15 сентября 1941 года. «Акт о передаче предметов искусства из Екатерининского дворца (г. Пушкин) представителю германского командования доктору Альфреду Роде». Список: 64 панно, 8 колонн, 24 стенда. Подписи: Глухов, Кукольников, Роде.
Сургучная печать — свастика и меч.
— Меч? — Алексей показал пальцем.
— Личная печать Роде. Он ставил её на все ящики. Чтобы свои узнавали.
— Кто «свои»?
— Те, кто ворует вместе с ним.
Алексей спрятал конверт в карман.
— Вы поедете со мной. Дадите показания.
— Поздно, — Щербинин покачал головой. — Они уже знают, что я с вами говорил.
— Кто «они»?
— Узнаете.
Алексей вышел. Ему нужно было вернуться с подкреплением — взять майора, вывезти в безопасное место, допросить официально.
Он вернулся через час с Савельевым.
Дверь была открыта.
Щербинин висел на поясе от халата, привязанном к батарее. Глаза выпучены, язык синий.
— Самоубийство, — сказал Савельев, проверяя пульс.
— Не верю, — ответил Алексей.
Он обыскал комнату. Пусто. Конверт с актом исчез — тот, что он забрал, лежал у него в кармане. Копия, которую майор хранил под матрасом, — тоже пропала.
На стене, за портретом Ленина, кто-то нацарапал ножом знак.
Меч.
Алексей снял портрет, сунул в вещмешок.
— Савельев, поехали в Смольный. Я пишу рапорт.
— Бесполезно, — сказал оперативник. — Вас отстранят.
— Не в этот раз.
Они вышли.
На улице мороз сковал лицо, руки, сапоги — всё. Алексей достал конверт с актом, перечитал в машине.
Глухов. Кукольников. Роде. Свастика и меч.
Теперь у него было доказательство — не только янтарь, но и подписи, и фамилии. Он напишет рапорт в Москву, минуя Ордынцева. Пусть попробуют закрыть.
В кабинете он сел за стол, достал ручку, чистый лист.
Начал:
«Начальнику Главного управления контрразведки «Смерш» генерал-лейтенанту Абакумову. Рапорт о хищении культурных ценностей из Екатерининского дворца...»
Не успел закончить первую страницу, как дверь распахнулась.
На пороге стоял полковник Ордынцев. В руке — конверт. Тот самый, который Алексей только что спрятал в сейф.
— Ухтомский, вы арестованы.
— За что?
— За кражу государственного имущества. Янтарное панно, которое вы изъяли при пожаре, не сдано в отдел. Оно у вас в сейфе.
— Это вещдок.
— Не доказано. — Ордынцев шагнул в кабинет. — Сдайте оружие. Вы отстранены от должности до особого распоряжения.
Алексей положил наган на стол.
— А рапорт?
— Рапорта нет. Вы ничего не писали. Бумага чистая.
Ордынцев показал лист, который Алексей только что начал заполнять. Пустой. Чернила исчезли.
— Как? — прошептал Алексей.
— Магия, — усмехнулся полковник. — Или вы забыли, что мы воюем не только с немцами, но и с теми, кто правду говорит.
— Я напишу новый.
— Пишите. Но за решёткой.
Алексей поднялся. Савельев побледнел, но промолчал.
Два солдата взяли Алексея под руки и вывели в коридор.
На прощание он обернулся, посмотрел на сейф. Там лежали: кусок янтаря, акт с подписями Глухова и Роде, дневник Кедрина.
Он успел крикнуть Савельеву:
— Тайник! Часы «Павлин»!
Солдаты заломали руки, поволокли дальше.
Дверь кабинета захлопнулась.
Глава 2. «Братская могила на Пискарёвке»
Время:15 марта 1942 года, 23:00
Место:Ленинград, Пискарёвское кладбище (строящееся), затем Петроградская сторона
Блокада | Алексей Ухтомский
Алексея выпустили через десять дней.
Ни суда, ни следствия. Просто пришёл Савельев с бумагой: «В связи с отсутствием состава преступления дело прекратить. Лейтенанта Ухтомского восстановить в должности с понижением в окладе и вынесением строгого выговора».
Он не спрашивал, кто подписал. Знал — Глухов. Тот, кто хотел его запугать. Не вышло.
Алексей вернулся в кабинет. Сейф был пуст. Янтарь, акт, дневник Кедрина — исчезли. Только часы «Павлин»? Савельев шепнул, что успел спрятать копии за часами в Эрмитаже.
— Живы, — сказал Алексей и хлопнул оперативника по плечу.
Теперь оставалось найти свидетеля.
Ветров не появлялся три недели. Алексей обошёл все его явки — коммуналку на Лиговке, сторожку в Эрмитаже, подвал, где тот прятался после убийства Кедрина. Нигде.
Оставил записку у дворника: «Пётр Иванович, выходите. Я один. Нужна помощь».
Дворник кивнул, записку взял.
Через два дня, в полночь, Алексей сидел на скамейке у строящегося Пискарёвского кладбища. Место он выбрал сам — здесь не было патрулей, не было лишних глаз. Только снег, тьма и запах свежей земли. Сотни могил — братских, безымянных. Людей хоронили штабелями, в промороженную землю, без гробов.
Ветров пришёл через полчаса. Худой, постаревший на десять лет, с клюкой и мешком за плечами.
— Товарищ лейтенант, — шепнул, оглядываясь. — Зря вы меня ищете. Они убьют и вас, и меня.
— Кто они?
— Глухов. Кто ж ещё. Его люди везде. В Смольном, в Эрмитаже, в милиции. Я уже три раза на волоске висел.
— Поэтому прячетесь на кладбище?
— Здесь спокойно, — Ветров сел на соседнюю скамейку, закашлялся. — Мёртвые не предадут.
Алексей вытащил флягу со спиртом — разбавленным, но пить можно. Ветров принял, не глядя.
— Пётр Иванович, вы знаете человека, который вёз янтарь. Беккер. Рудольф Карлович. Реставратор.
Ветров поперхнулся.
— Откуда вы про него знаете?
— Щербинин назвал перед смертью.
— Беккер жив?
— Не знаю. Мне нужен его адрес.
Ветров молчал минуту, другую. Снег падал на шапки, на плечи, на застывшие руки. Где-то за кладбищем выла сирена — налёт, но далеко, на Выборгскую сторону.
— Петроградская сторона, — наконец сказал Ветров. — Малая Невка, дом 7, квартира 12. Только вы его не найдёте.
— Почему?
— Потому что он уже мёртв.
Алексей замер.
— Вы знаете?
— Я был у него позавчера. За хлебом заходил, он меня подкармливал. Открываю дверь — а он на кухне, на полу. Лицо вниз, кровь на стене. И надпись.
— Какая надпись?
— «Меч режет язык».
Ветров всхлипнул.
— Тот же почерк, что у Гольдштейна. Я узнал. Те же люди.
— Вы в милицию заявили?
— А смысл? Милиция у Глухова в кармане. Напишут — «умер от дистрофии». И похоронят в общей могиле.
Алексей встал.
— Пошли. Покажете.
— Ночью? С ума сошли. Там Глухова люди могут быть. Ждут, когда кто-то придёт.
— Тогда проводите меня утром. А ночь я пережду здесь. — Он посмотрел на братские могилы. — С мёртвыми безопаснее.
Ветров кивнул.
Утром они пошли на Петроградскую.
Дом 7 на Малой Невке оказался старым, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами. Внутри пахло мочой, кислой капустой и страхом. Квартира 12 — в конце коридора, дверь приоткрыта.
— Я туда не пойду, — сказал Ветров. — Простите.
— Ждите внизу. Если через час не выйду — уходите и не оглядывайтесь.
Алексей толкнул дверь.
Внутри была тьма. Он включил фонарь — луч упёрся в пустую прихожую, старые обои, треснувшую плитку. Квартира была маленькой — две комнаты, кухня, туалет. Мебель кое-какая, всё перевёрнуто.
Обыск. Кто-то искал документы.
Алексей прошёл на кухню.
Беккер лежал на полу, лицом вниз. Седая голова, руки скрючены, ноги поджаты. Крови было мало — замёрзла сразу. Алексей перевернул тело.
Пожилой мужчина, за шестьдесят. Худой, бледный, с седой щетиной. Рот открыт, языка нет — вырезан. Те же следы, что у Гольдштейна. Та же жестокость.
Алексей поднял фонарь выше.
На стене, над плитой, кто-то написал кровью — крупно, размашисто, будто не торопился:
«МЕЧ РЕЖЕТ ЯЗЫК»
И рядом — меч. Тот же знак, что на шее Кедрина, на фарфоровых тарелках, на янтарных ящиках.
Он обыскал квартиру.
В спальне — пустой сейф, встроенный в стену. Дверца открыта, внутри только пыль. На комоде — фотография. Алексей взял её, поднёс к свету.
Беккер, молодой, в довоенной форме. Рядом — двое мужчин. Одного Алексей узнал сразу. Глухов-старший. Второй — незнакомец, с острым взглядом и немецкой фамилией, выведенной на обороте: «Роде. Кёнигсберг. 1940».
Вот он. Альфред Роде. Хранитель Янтарной комнаты.
Алексей спрятал фотографию в карман.
В кухне, за холодильником, нашёл маленькую тетрадь — потрёпанную, в клеёнчатой обложке. Раскрыл.
Дневник Беккера. Последние записи — карандашом, дрожащей рукой.
«10 февраля 1942. Роде прислал письмо. Требует встречи в Кёнигсберге. Не могу — блокада. Он злится. Грозит передать Глухову, что я знаю про тайник.»
«20 февраля. Ночью звонили. Сказали — «молчи, если хочешь жить». Я не говорил никому. Откуда они узнали?»
«5 марта. Они пришли. Не Глухов, его люди. Ищут акт. Тот самый, что я подписал в 1941-м. Я спрятал его в надёжном месте. Назвал его — «свидетель».’
«10 марта. Если меня убьют, ищите у...»
Запись обрывалась.
Алексей перелистнул страницу. Чисто.
У кого искать? У Роде? У Глухова? У того, кто придёт следующим?
Он вышел из квартиры. Внизу Ветров трясся на скамейке, курил махорку.
— Что там?
— Мёртв. Искали документы. Вы знали Беккера?
— Давно. Он был хорошим человеком. Помогал мне хлебом.
— Почему его убили?
— Потому что он видел, как грузили янтарь. И подписал акт. Как и я.
Ветров замолчал.
Алексей посмотрел на часы. Пора возвращаться в Смольный, писать рапорт. Бесполезно, но надо.
— Пётр Иванович, вы знаете, где тайник Беккера?
— Откуда?
— Вы сказали, он вас подкармливал. Куда ходил?
Ветров напряг память.
— В подвал. В доме на Лиговке. Там у него была мастерская. Когда-то реставрировал мебель.
— Адрес?
— Лиговский, 123. Только туда и я ходить боялся.
Алексей кивнул.
— Спасибо. Прячьтесь. Я вас найду.
Он зашагал в сторону Невы, сжимая в кармане фотографию Роде и дневник Беккера.
Меч режет язык.
Но меч не режет память.
Он найдёт тайник. Найдёт акт. Найдёт правду.
Глава 3. «Фотография в сейфе»
Время:5 апреля 1942 года, 14:00
Место:Ленинград, Петроградская сторона, Малая Невка, дом 7, квартира 12
Блокада | Алексей Ухтомский
Алексей вернулся в квартиру Беккера через три недели после того, как нашёл его мёртвым.
За это время многое изменилось. Снег начал таять, по Неве пошли первые льдины. Немцы не взяли город — блокада продолжалась, но люди вздохнули чуть свободнее. Паёк подняли до двухсот пятидесяти граммов — всё ещё смертельно мало, но лучше, чем сто двадцать пять.
Алексей восстановился в должности, сдал дела, отсидел выговор. Но от дела не отстранился — работал тайно, по ночам, с Савельевым и Ветровым, который прятался в подвале на Лиговке.
В первый обыск он не нашёл сейфа. Мелькнула мысль: может, Ветров ошибся, может, тайник Беккера — в другом месте. Но чутьё подсказывало: не всё осмотрели.
В этот раз он взял с собой Савельева и плотницкий инструмент — ломик, топорик, несколько отмычек. На всякий случай — наган с полной обоймой.
— Товарищ лейтенант, — Савельев поёжился в прихожей, — вы уверены, что сейф здесь? Прошлый раз мы всё обстучали.
— Значит, не всё.
Они начали с гостиной. Стены — старые, дореволюционные, с толстой штукатуркой. Алексей простукивал каждую панель, каждое подозрительное место. Плинтусы, карнизы, даже пол — везде.
Ничего.
На кухне — то же самое. Пусто.
— Может, Ветров напутал? — спросил Савельев. — Он же пьёт.
— Ветров пьёт, но память у него цепкая. Беккер его подкармливал, водил в мастерскую. Сейф там, я уверен.
Они прошли в спальню — маленькую, с железной кроватью и тумбочкой. На стене — портрет Ленина (как везде), рядом — выцветшая репродукция «Бурлаков на Волге». В углу — старый шкаф, довоенный, красного дерева.
Алексей снял портрет Ленина.
Ничего.
Переместил «Бурлаков».
За репродукцией была ниша. Маленькая, глубиной сантиметров десять — раньше там, наверное, хранили деньги или документы. Сейчас — пусто.
— Обстучи, — сказал Алексей.
Савельев постучал костяшками.
— Глухо.
— Ещё раз. Медленно.
Савельев провёл пальцами по стене, нажимая на каждую точку.
В одном месте — у правого края ниши — пальцы провалились.
— Есть! — он нажал сильнее. Часть стены подалась назад, открывая железную дверцу, вмазанную в кирпич.
Сейф.
Алексей поддел дверцу ломиком. Замок щёлкнул, не выдержав — старый, сувальдный, без секретов.
Внутри было пусто.
Только одна фотография, приклеенная к задней стенке скотчем.
Алексей достал её, поднёс к окну.
Фотография была старой, любительской, на глянцевой бумаге. Снята, судя по всему, в помещении — на заднем плане угадывался книжный шкаф, портьеры, часть окна.
Пять человек.
Алексей вгляделся в лица, пытаясь соотнести с теми, кого знал или видел в документах.