Роль в жизни

По соседнему ряду приближался невысокий человек. Только его голова виднелась из-за буйной листвы, полутораметровой зелёной стеной, разделяющей людей.

– А вот и Денис Егорович. Вы проверьте землю. Стращать не буду, но в тех местах дорога пойдёт. Я знаете раньше при власти был, кое-что знаю. Сейчас новые все. Люди другие, новые. Вы человек хороший. Собака вот.

– Так мы проверяли.

– А ещё раз. Не помешает.

– Хорошо, – с открытой улыбкой ответил Роман.

– Ну, что Денис Егорович, здравствуй. Здравствуй, – поздоровался с подошедшим, Алексей Николаевич.

– Здравствуй, Николаевич!

– Это Роман, как Вас по батюшке?

– Сергеевич.

– Роман Сергеевич. Теперь вот тоже, – винодел. Как месяц уже. Виноградник посадил. Двадцать гектар.

– Здравствуйте. Можно просто Роман.

– Отчего же отца вашего не вспомнить. Это ведь, у них. На западе. Там человеку корни не нужны. Имя да фамилия. Оттого и война эта. Вот, отец Алексея Николаевича. Николай. Я ведь его и не знал, а жива память, пока к сыну его обращаются. И он, хочешь – не хочешь помнит о нём.

– Ты не в настроении, Денис Егорыч? Что так?

– Извините, марали читать не буду. Стар. Да и Вы не молоды, сами разберётесь с жизнью, – без доли извинения в тоне ответил Денис Егорович и переключился на проблему, более его волновавшую, обращаясь, уже к своему давнему товарищу и коллеге, – Их мать! Проволоку они накрутили безобразно, Алексей Николаевич. Просил, показывал. А всё по–своему. Ряд нормально, ряд, черти, как им вздумается. Видно, Тимур и Пашка. Пашкина работа. Пашкина, выпивал он вчера, говорят. Тимур, тот честно работает. Медленно, но по делу, всё как прошу. А этот…

– Вот, люди. Да, – обращаясь к Роману, как бы извиняясь за отсутствия интереса к нему у Дениса Егоровича, сказал Алексей Николаевич, – Люди, это всегда проблема. Мы на сбор дагестанцев нанимаем. Не пьют и работают быстро. Они с виноградом работать умеют. А наши… Ещё, татар если попадётся… Медленно, но добросовестно. А наши…

– Там в советские времена большие виноградники были, – перебив коллегу, продолжил свои измышления о Дагестане Денис Егорович, – Плешивый всё вывел. Всем тогда досталось, а тем, боле всякого. Под коньяк были. Виноград. Там и в Дербенте, и в Махачкале коньяк делали, не скажу – плохой. Не скажу. Не лучший в союзе, но не плохой. Не скажу, что плохой. А лозе? Винограду какая разница, я спрашиваю? Что из сока делают, вино или коньяк. А выкорчевали. Под ноль. А люди остались. Помнят, как с лозой работать. Работают эти быстро и чисто. Целыми деревнями приезжают. Будете свой убирать, поймёте. Правда, там сейчас своё стали делать вино. Садят. По всей России садят. Это хорошо. Хорошо. Вот и Вы, Роман Сергеевич. А где?

– Под Севастополем. Чуть в сторону Мангупа. Там нет других. Поле и скалы.

– Да, этот. Пётр. Как его… Желтокревич. Да, Петя Желтокревич продал ему, – вмешался Алексей Николаевич.

– Который с синими волосами? Тьфу! Этот Петька, такой точно без отчества. Я как увидел… Больше и не смотрел на него. Срам!

– Да, неплохой он парень. Егорыч! Неплохой! Я с ним пару раз выпивал. За вино переживает. По-своему, конечно. Ну а волосы…

– Сейчас обычные, – заступился за Желтокревича Роман. – А были синие?

– Были. Да и ладно. А вот с землёй проверьте. Я эту полянку знаю. Он всем предлагал. Нам незачем, но люди говорят, там не всё хорошо с документами, – ещё раз предупредил Романа, Алексей Николаевич.

– Так он посадил уже! Чего кулаками махать? – резюмировал Денис Егорович.

– А если вдруг… Ну если плохо с документами. Лозы можно пересадить? Выкопать и пересадить.

– Двадцать гектар? Процентов восемьдесят сохраните. Это сейчас, пока корни не глубоко пустила. А время пройдёт, куда там. Только работы — это ого-го, работы, – первым ответил Денис Егорович. – Бывает кусочками пересаживают. Если подтапливает где. Или дорогу нужно пустить. Но вот так весь виноградник, такого не помню. Да и землю похожую нужно найти.

– Да, запугали его! Нет это я так… Старики мы. Всего боимся, всё нам плохо. Везде видим плохое. Так устроено, уж не знаю зачем. В молодости оптимисты, а к старости пессимисты. Я дом закрываю на три замка на ночь. Три. Внук спрашивает – зачем? А, понимаю – незачем. А закрываю. Всё будет у Вас хорошо.

Алексей Николаевич докурил и развернулся в сторону большого ангара, заслоняющего своей неказистой, бесформенной массой вид на море.

– Пойдёмте я вам вина дам с емкостей. Кокур хорош получился. Да и оборудование посмотрите. Строиться будете? Винодельню?

– Да вот считаю.

– А тут считай не считай в минусе будете.

– Вы же говорите: «в плюсе».

– Это мы. У нас бетонные столбы… И копейка к копейке. Лишнего не тратим. Купил я всё… Почти даром. Можно сказать украл у прошлой жизни. Не справедливо. Нет, я не социалист, и уж тем более не коммунист. Но если подумать, люди строили, вместе. Колхоз был. А это цех первичной переработки. А теперь всё моё. А какое моё? Разве это в карман положишь?

– Можно продать. Ещё год назад я бы у Вас с лёгкостью выкупил эту землю. Купили бы себе домик в Испании на море и жили свои восемь лет без забот. Пили бы вино по сто евро. Если раз в неделю, то… – Роман попытался посчитать, но решил, что такая точность уведёт его мысль из шутки в цинизм и переключился на более реальные вещи, – А мы бы здесь отель или торговый центр построили. Море вот оно. Или жилой комплекс.

– Раз в неделю… Это тысяч пятьдесят евро. Да. Вполне, можно и так...

Казалось, что пожилой человек действительно задумался о перспективе жить без труда. Но побывав в мыслях, в этих безжалостно ограниченных самим собой восьми годах, оставшихся ему в этом мире в роли обеспеченного пенсионера, побывав там, он оказался несчастен. И с удовольствием вернулся в реальность, где Пашка с похмелья не верно привязывает проволоку к якорному столбу.

– Это земля под сельское хозяйство. Строить нельзя. Здесь с этим строго, слава Богу.

– Возможно. Но я не об этом. Разве Вам не хочется спокойствия? В вашем возрасте.

– Передавать мне это некому. Жена умерла… И сын… Пережил, такая жизнь. Да.

После столь личных слов, в разговоре возникла закономерная пауза. Роман не хотел спрашивать, не хотел подробностей. Но Алексей Николаевич, искал любую возможность вернуться в собственное прошлое. Как у любого другого человека, оно было наслоено морщинами, походкой, характером, привычками, болезнями на то, что мы называем настоящим.

– Банально. Да. Заснул за рулём… Давно это… Да. Вот и весь мой… Весь мой… в этих лозах. Да вот – Денис Егорович. Собаку и ту боюсь завести… Поймёте, раз уж связались.

– Так может и у меня получится «в плюсе»? – снова шутливо вернулся Роман к словам, обидным для его коммерческого духа.

– Да-нет! Поверьте, моему опыту. По Вам видно… лучшее будете покупать. Платить много. У вас жизнь так устроена. Вы экономить не привыкли. Но может, может и хорошо. У нас – с коленки, – уже входя в помещёние винодельни, сказал Алексей Николаевич.

Винодельня не была, тем замком или погребом, представляющимся многим, не связанным с отраслью сельского хозяйства. Это был ангар. Обычный. Собранный из металлического профиля, вокруг емкостей, когда-то стоявших на улице под солнцем. Утеплённый, безо всякого принуждения к красоте и симметрии обшитый пластиком внутри и снаружи. Часть оборудования, была совершенно новая. Часть казалось старше, чем сам Алексей Николаевич. Нет, внутри не было грязно, нет. Но у Романа вдруг возникло стойкое ощущение неприязни ко всему, что происходило в контуре этих стен. Алесей Николаевич заметил возникший пессимизм на лице своего гостя, и не желая оправдываться, всё-таки начал оправдываться:

– Что? Видели другие за это время, да? И Я видел, да. Поездил. Видел такие, кажется, стерильное роддома. А на одной музыка всё время играет. И стены, и арки, и колонны, и стены из стекла, да. Нужно и такое. Не скажу, что не нужно. Здесь проще. Оттого и вино по пятьсот. А экскурсии я не вожу, не Желтокревич. Ну вот, давайте с кокура и начнём. С-о-о-рт! Сейчас все повадились высаживать. Местный. Не скажу, что не нужно. Хороший.

Алексей Николаевич отошел к сбитому из фанеры, и прикрученному к стене стеллажу. Вернулся он с двумя бокалами из самого толстого стекла, которое только можно найти, если говорить о бокалах для вина. Даже на многотысячных банкетах бокалы бьются при падении на кафель, но, те, которые были в руках владельца данного ангара, разбить было невозможно. Винодел подошел к ёмкости, стоящей странно горизонтально. Это был первый раз, когда Роман, действительно к этому моменту посетивший с полтора десятка виноделен, увидел что-то подобное.

– Советские. Сейчас одна нержавейка у всех. И у меня. Но эти две оставил. Было десять, да. Метал. Толстенный, – смело постучав пустым бокалом по емкости, на которой слой желтой краски, очевидно превышал толщину самого металла, сказал Алексей Николаевич и подставив обычный бытовой пластиковый мерный стакан под струю прозрачного вина, вытекающего из открытого им крана. Он продолжил, – Советы железа не жалели. Внутри эмаль. В хорошем состоянии. Если в хорошем, да, в хорошем, то поверьте, лучше любой итальянской. Мы тут... Краны поменяли на шаровые. Немецкие. А так… Сами увидите. У меня один и тот же кокур в нержавейке и здесь. Одно и тоже вино: один виноградник, в один день убрали.

В ангаре было прохладно. Охлаждённый воздух циркулировал по помещёнию. Но, большинство современных ёмкостей имели терморегуляцию и по так называемым «рубашкам» вокруг вина двигалась вода заданной температуры. Обычно это была прохладная или даже холодная вода, которой так не хватало Еве в Персидском заливе.

Разница вкуса одного и того же вина поразила Романа. Этот момент, он будет ещё долго вспоминать. Он станет прецендентом в его дальнейшей деятельности, связанной с виноградом, к которому он будет обращаться всякий раз, когда собственное вино будет ставить его в патовое положение.

– Нет, не специально. Готовился выбросить, – сказал владелец, и ещё раз похлопал цистерны, похожие на те – желтые, которые советские граждане встречали на дорогах с надписью молоко, – Мои не подоспели, а взял виноград со всего участка, да. Думал – установлю… так всегда, знаете… Я вам в этом бизнесе дам лучший совет. Лучших не дадут. Планируйте все с запасом в год. Вот решили – будете этой осенью устанавливать разливную линию. Отложите на следующую, и планируйте все, как будто нет, нет её у вас. Не-е-е-т, они приехали, точь-в-точь по графику. Но, ха! Оказалось – не мои. Перепутали. Представляете? Итальяшки! Перепутали. Не-е-т, не адрес, да, не адрес, представляете? Перепутали и сделали для красного вина. Мне для красного. Я просил, оформил. Переписка вся есть, счёт. В счёте для белого, да. А сделали для красного. И размеры мои под крепление. Всё моё, да! Только для красного… Оставил конечно… не отправлять же обратно. А там уже полная предоплата была, да. Решил, что половину залью в эту. Выбрал «самую». И на всякий случай ещё одну оставил в запас. Краны поменяли, покулибили. И вот… Вот. В ней без всякого контроля температуры. Просто бродило и всё. А какая разница во вкусе? Да?

– Да, – отвлеченно ответил Роман, он всё ещё пытался разгадать аромат вина из желтой металлической ёмкости. Её цвет и внешний вид не соответствовали его ощущениям от вина. Грандиозная мистификация. Копперфилд! Из черной шляпы… в данном случае из жёлтой достали огромного кролика, превышающего размером саму шляпу.

– Я не уверен, нет. Что если я сделаю всё тоже самое в этом году, что результат будет таким же. Вот из нержавейки… Всё вроде, да, хорошо. И аромат, и баланс, но вот нет этой жизни в вине. Характера, знаете. Это Вам ещё один мой совет – вино нельзя затолкать ни в какие справочники и исследования. Вот, чтобы такой аромат. Хорошее, конечно, это – да. Нужно все по правилам и технологии. Что бы пить было можно. А вот такое… Такое нужно чтобы совпало.

– Что?

– Всё! Человек, должен привыкнуть к земле, к лозе. А они к нему, – без всякого пафоса в интонации, с тоном разговора с ребёнком, ответил винодел.

– Вы его будете как-то отдельно продавать?

– Нет! Нет. Смешаю.

– Но… Как это? Смешаете? Они же… Я не скажу, что из нержавейки плохое. Но ведь это, это шедевр.

– Согласен. Впечатляет, – сказал Алексей Николаевич, глотнув из холодного бокала.

– Тогда почему не продать его отдельно? Я не понимаю! – всё существо столичного бизнесмена встрепенулось внутри Романа.

– Да, да! Вы скажете дороже, чем остальное.

– Значительно.

– Нет, я смешаю.

– Почему? – уже нервно, спросил Роман, возмущаясь чужому неразумному решению.

– Почему?

Алексей Николаевич не отреагировал на, странную для положения гостя, интонацию в голосе Романа. Он ещё раз глотнул вино и сплюнул его в канализационный желоб, разрезающий пол между рядами ёмкостей.

– Почему… Нет времени, да не нужно. Вам, вам хочется успеха, а мне... нет это даже не спокойствие. Баланса. Радости от утра. Понимаете… Радоваться жизни не вечером, а утром. Между нами, двадцать с хвостиком. В моём возрасте. Не скажу, что стар. Нет. Мне даже объяснять не хочется, не скажу, что не нужно. Нужно.

– Но…

Роман, хотел сказать, что это путь к успеху. Но осёкся, не желая повторять уже сказанное, этим прожившим большую жизнь, человеком. Вдруг, слово «успех» в его лексике оказалось неуместным. Почти отрицательным. Так уже было. Летом прошлого года, когда было стыдно говорить о своём роде деятельности на пикнике у Желтокревича. Алексей Николаевич продолжил, не зная, а может быть просто, не обращая внимания на сдвиги в мировоззрении собеседника:

– У меня контракт с большой сетью. Бутылки туда. Они не должны быть разные… Но не в этом… Нет. Вино… Как сказать… С сотню оставлю. Для себя. Но ведь один виноградник. Даже не разные участки… Мы не разделяли. И вот часть… Как бы… Не справедливо. Неправильно. Этикетку новую. Ходить предлагать. А я сам себе коммерческий директор. А жить когда? Мне не так уж много осталось. Не так уж много. Лоза и так отнимает всё время. А тут ходи предлагай. Хоть и лучшее.

– Намного лучшее, – вставил Роман, в очередной раз глотнув вино, не осмеливаясь его сплёвывать.

– Намного…. А что ваша собака, как её зовут? Забыл уже, – перевёл тему разговора Алексей Николаевич.

– Дике.

Дике подбежал, услышав своё имя и улегся рядом с людьми на холодном полу. Ему нравилась прохлада, царящая внутри винодельни, нравилось различать запахи, парящие в помещёниях, где делают вино. Сырость, тысячи ароматов брожения и тонов уже готового вина, впитавшиеся в утеплитель стен. Запахи людей, бесконечно таскающих шланги от ёмкости к ёмкости и успевавшие несколько раз вспотеть и остынуть даже в столь прохладном помещёнии. Запахи, запахи, запахи: обожжённой древесины, серы, пробок, этикеток, клея и множество других, источник которых в сознании годовалого пса ничего не значил и никак не представлялся. Его ноздри, хватавшие лопатками повисшие в воздухе молекулы, его обонятельные луковицы – точнейшие и отстроенные приборы данные природой собакам. Его способность «прощупывать» воздух в тысячи раз острее и точнее возможностей человека. Всё это было у Дике, но в отличии от людей, для бело-рыжего лабрадора это были лишь запахи. Они не соединялись в его сознании с образом их источника. Мозг животного перебирал их, как ребёнок или абориген не умеющие читать, перебирали бы стопу книг, оценивая их лишь по картинке на обложке, или по толщине и весу. Для людей же, находящихся рядом с разлёгшейся на полу собакой, запах виноделия не играл всеми бликами, как это было с Дике. Скорее он воспринимался общим, узнаваемым тоном. Но, этот аромат, слившийся в одно целое, был частью их жизни. Приятным, в физиологическом восприятии и многослойным в памяти. Количество и качество этих слоёв различались, точно следуя за опытом виноделов. За количеством их урожаев. И возраст человека, вовлечённого в вино, для отражения его отношений с лозой нужно было бы записать в виде дроби, где над чертой значится количество миллезимов, а под ней – прожитые людские годы. Разве можно забыть аромат вина, разлитого ровным сантиметровым слоем по полу винодельни, после того как старый замок на двери выгрузного люка не выдержал давления пятидесяти тон жидкости? На тот год урожая было столько ставок, столько ожиданий… Или аромат смородинового варенья, появляющийся спустя всего несколько часов после дроблении каберне совиньона? А усталость? Усталость разве не пахнет? Усталость, которая врезается в память, подобно ножу в умелой руке краснодеревщика, завиток за завитком, бороздка к бороздке, оставляя след на корке мозга. Узор из напряжённых недель сбора урожая. Удивительный, узор с ароматами потрескавшейся на августовской жаре земли. Узор, приторно сладкий, как перезревший виноград, за день потерявший вместе с кислотой всю свежесть будущего вина. Или ужасающий рисунок из не проездных дорог и налипшей на колёса глины, внезапных сентябрьских дождей.

Но сознанию сложно записать в таком объёме все впечатления, все удачи, провалы, слёзы, цвета пожелтевших листьев, ветра, погибшие почки в морозы. Слишком много… Слишком часто, это происходит в жизни людей, связавшихся с виноградной лозой. Остаётся, подытоживает все эмоции – древнейшее из всех чувство восприятия окружающего мира. Обоняние. И аромат винодельни, это точная, не сказанная мысль всего, что случается с человеком в этой профессии.

– Дике, – повторил имя собаки Алексей Николаевич, присев и погладив пса по голове. – Что же… Желаю Вам… Искренне, желаю удачи, да. Да. Хорошее дело, хорошее. Увидите, когда будет первый урожай. Но, если лоза и должна страдать, то человек – нет. Не должен, не скажу, что должен.