Роль в жизни
- -
- 100%
- +
– Животом, – уже спущенная на землю, пошутила Ева, когда её взгляд упёрся в кубики пресса своего соседа по кровати. – Кто они?
– Я подписал о неразглашении. Извини. Хани, даже тебе. Их знает каждый. Каждый. Самый крутой спортивный бренд. Ребята говорят, дело месяца – сто с копейками. К апрелю! Я поставил цель. К апрелю у меня будет миллион и контракт. А с ним можно окончательно переезжать. Ты со мной?
– Куда? – спросила Ева уже из душа, чуть прикрикнув.
– Лондон. Думаю – Лондон. Как у тебя с английским?
– Плохо. Для Лондона.
– Для Лондона всё годится. Подучишь, я помогу. Значит договорились?
– Да, я же сказала.
– Вначале в мол. Пустят без очереди, куда захочешь. Ребята договорились. Пошляемся по бутикам. Я сам в Картье и куплю тебе… Выберешь заранее по каталогу, а я сделаю вид, что сам. Ребята снимут. На смотровую в лаунж. Самая высокая точка в Халифе, там я тебе подарю, ну что… что ты там выберешь. А потом заночуем в отеле в Армани. Как?
Последнюю фразу Ева уже не слышала. Она закрыла дверь в просторную ванную комнату. У большого окна, выходящего на море, стояла мраморная ванна. Дом назывался бунгало, но мрамора в нём было больше, чем во дворцах доджей. Ева открыла кран душа и мягкая, нагретая вода начала огибать тонкими потоками её тело. Волосы потемнели, и выпрямились, набирая влагу, струясь по изгибам тела и налипая на загорелую кожу. Неприятно тепло. Почти горячо. Девушка повернула ручку до упора в сторону синего цвета, но вода не стала прохладнее. Даже в этом роскошном месте утопающем в зелени и благословляющем богатство, не было холодной воды. Отдельная система, предназначенная для доохлаждения городской воды, не могла отреагировать на простой запрос – на повёрнутую до упора ручку в сторону синей снежинки. Систему отключили на профилактику, справедливо полагая что двадцати двухградусная вода кажется прохладной. Во второй половина февраля температура в Дубае не поднималась выше тридцати. Но Еве хотелось холода. Настоящего, не искусственного. Еве хотелось зелени. Настоящей, набирающей цвет и темнеющей от дождевой воды. Еве хотелось всего настоящего. Настоящего.
Дубай возник на месте рыбацкой деревни посреди пустыни. Разросшееся святилище роскоши, где одновременно зачем-то проживало несколько миллионов человек, прирастало всё новыми этажами. Человечество как будто спорило с природой детским эгоистическим желанием иметь, не давая чёткого ответа «зачем?», да и, наверное, «что?». Сюда ехали чтобы побыть среди таких же приехавших. В первой четверти двадцать первого века люди записывались и выстраивались в очереди за часами. Или сумками. Да-да, за самыми обыкновенными сумками из кожи. В которые можно что-то положить. Носить. А затем, достать. Нет, не в очередь на полёт в космос. Люди стояли в очереди за сумками. Ещё люди стояли в очереди, чтобы подняться на самый высокий этаж в мире, а затем в ещё большей очереди, чтобы с него спуститься. Практически в каждой стране есть гора высотой в полкилометра. И с неё скорее всего вы увидите более разнообразную перспективу, чем гладь песка и воды из которых торчит стекло и бетон.
Чтобы приезжие кроме покупок часов и сумок могли принимать ванну, смывать фекалии в канализацию, смывать песок с дорогих автомобилей… Чтобы выстирать белый китель мишленовского повара или помыть тарелки после его блюд… Наконец, чтобы утолить жажду, если, конечно, бутылка уже не была привезена из Италии или Фиджи… Для всего этого нужна была вода. В пустыне.
Золотой раскалённый песок и горячая, солёная, бирюзовая вода мелководного залива, названного греками по имени своих соперников с востока. Вот, от чего щурились человеческие глаза. Ещё сто с небольшим лет назад, как и тысячу, как и три тысячи лет назад, люди, погоняющие верблюдов и разбиравшиеся в звёздах и математике не заглядывали под землю или морское дно на несколько километров.
Огромные современные турбины сжигали газ, найденный англичанами в двадцатых годах двадцатого века. Они раскручивали такие же современные и эффективные генераторы. Греки бы сказали, что энергия Аида передавалась энергии Зевса. Электричество подпитывало праздность приехавших миллиардами лампочек, успокаивало их тела прохладой и заставляло насосы закачивать миллионы кубометров очищенной от соли морской воды по всем этажам растущего вверх над пустыней города.
Думал ли Ли, вечером двадцать четвёртого февраля две тысячи двадцать второго года о пути воды к огромной вазе с розами на входе в лаунж зону? Самой высокой в мире лаунж-зоны – пятьсот восемьдесят пять метров над уровнем моря. Они поднимались молча. Говорить по-русски было не комфортно. Вряд ли пестрящей глобализацией публике, стоящей с ними рядом в лифте, было дело до начала боевых действий. Может быть, из космоса было видно, что вместо гражданских самолётов над Украиной летали военные борты, но уж точно не с высоты смотровых площадок самого высокого и роскошного здания в мире.
– Я, не знаю. Не знаю, хани… Придётся его сдать… Они говорят. Это не точно, пока просто отложили. Хани, давай снимем. На всякий случай. Такие кадры, раз уж так… Раз мы уже здесь. Как только всё закончится… Я думаю, это быстро. Не могут же они и вправду воевать. Что он творит? Блин, зачем. У меня уже был этот контракт. Это просто, просто временно. Давай снимем? – уже сидя у окна, держа в руке небольшую красную коробочку, сказал Ли.
– Да, без проблем, – ответила Ева. «Куда делся тот парень, снимающий кубики своего живота» – думала она. Ей было жаль его. Искренне, как жалеют детей, упавших с велосипеда. Как жалеют собаку на улице, подтянувшую сломанную лапу к животу, и пытающуюся перемещаться в этом мире на оставшихся трёх. – Да, без проблем, – повторила девушка.
Он протянул ей коробочку. Она открыла.
– No, no, from the other side. Wait! That's bad. This side isn't his best angle, – прервал оператора Чак. Чак был менеджером Ли, как и Ли он был раздражён действиями российского президента. Он уже планировал купить себе новую машину с контракта одного из своих подопечных.
– Что происходит? – не поняла Ева. Ей и так было тошно от этой бутафории.
– Извини, извини, Хани. Давай поменяемся местами. Пересядем. Мы не снимаем меня с правой стороны. Левая рабочая. Я всё забыл с этой чёртовой специальной операцией. Они сошли с ума. Зачем?! Извини. Извини. Я понимаю, как это выглядит. Мне сейчас нужна помощь. Я могу сильно пострадать от этой военщины. Я потом тебе куплю его. Только образуется. Но сейчас это не разумно.
Они пересели. Сняли нужные кадры. Никакого контракта подписано не было. Съёмка пошла в утиль, как только заголовки газет начали пестрить ужасами войны. Но кто мог знать тогда? Спустились в ресторан. Поужинали без аппетита. Ли пытался взять себя в руки и шутить. Еве же было не до шуток. Жалость прошла, и всё чего ей хотелось – холода. Холода своей страны. Сидеть на веранде, укутанной пледом, и чтобы рядом был человек, не предлагающий поменяться местами.
Они переночевали в одном из самых «золотых» отелей этого города, и через два дня Женя исчезла из жизни Сергея. Как и Ева исчезла из жизни Ли. Увидит ли он её снова? Нет. Но их судьбы ещё пересекутся.
Белый джип стоял на обочине пропуская колонну. Рессоры и резина колёс не справлялись с вибрацией. Да и не были предназначены для этого. Многотонные машины, закованные в сталь лязгая гусеницами сотрясали дорожное покрытие. Дике нервничал, пытаясь облаять танки. Не желая показывать испуг, он то и дело взвизгивал и лаял в сторону дороги.
– Дике! Хватит! Хватит. Сейчас всё закончится. Перестань, – успокаивал своего пса Роман. – Просто военная техника. Едут на учения.
Роман ещё не знал новостей. Всю ночь он был в дороге. Во многом он изменился, но не в этом. Упрямство и вера в свои силы. Кузов его тойоты – огромного дизельного пикапа с лёгкостью вместил немногочисленные вещи, взятые в новую жизнь. Он выехал утром из довоенного времени. В тот день и примерно в тот час, когда Ева крутила ручку крана в Дубае, требуя прохлады.
Он пытался вспомнить, пытался найти ту заправку, с кассиром. В чём-то нелепой, но так запомнившейся ему женщины. Хотелось, чтобы она спросила: «Сколько кофе?», глядя в окно на его машину. Хотелось, чтобы удивилась подросшему Дике и потрепала его за уши. «Спрошу», – представлял Роман, «Спрошу, как ваша племянница, а она снова мне покажет фото. У неё было очень красивое лицо». Но заправка не нашлась. «Возможно проскочил. Проскочил». Он сделал круг в семьдесят километров и проехался по параллельной дороге. Но нет, заправки не было.
– Ладно, это глупо искать заправку, ради того, чтобы похвалится, как ты подрос, – сказал он вслух своей собаке, и взял окончательный курс на Севастополь.
Ближе к утру следующего дня он пересёк мост. Странное, необъяснимое в глазах офицеров охраны. Необычная тишина, прерываемая гулом пролетающих вертолётов. Ему не хотелось спать. Первый раз такое. Он даже не останавливался ради кофе. Необъяснимое напряжение наполняло всё вокруг. Казалось, воздух стал плотнее, и его мощный внедорожник с трудом пробивается вперёд.
Уже почти рассвело и ему хорошо были видны лица офицеров, выглядывающих из-за открытых люков. Такими, они запомнились. Такие приходили потом во снах. Неживыми, словно грубо вырезанными из дерева. С едким запахом каменноугольного масла. Как будто немыслимая сила вырвала шпалы из железнодорожного полотна, обтесала и установила в тяжёлые стальные машины вместо людей. Голос диктора на радиоволне. «Интересно, он сам верит в то, что говорит?» – подумал Роман. «Это сон. Это просто сон! Может я заснул и разбился?». Колонна проехала. Он поковырялся на полу у задних сидений, и нашёл поводок.
– Так будет надёжней. Мало что там, за этой дверью, – сказал он Дике и пристегнул карабин поводка к ошейнику.
Нет он не спал. Он не умер. Новые и новые колонны с военной техникой двигались на север полуострова. На заправках транслировались бесконечные новости. Соцсети взрывались от мнений противников и сторонников. Первых было в разы больше. По крайней мере в его окружении. День был потерян. Как и почти две недели после. Пока все вокруг не привыкли к данности случившегося, происходящего с ними. Война никуда не уйдёт. Мысли о ней трансформируются в хроническую форму, обостряясь у тех, чьё горе или слава будут облекаться в лица, имена, отчества. Личное событие Романа, ожидаемое с первых дней нового года, заслоняло даже столь эпохальное и трагическое столкновение мировоззрений. Где-то в пути находились почти сто тысяч новых жизней. Каждая из них представляло тело. «Корпус» — как говорили о вместилище духа римляне. Две сросшиеся палочки, запечатанные в месте соединения цветным воском. Роман купил их не глядя, не видя их. Как и место, где они будут жить. Прихоть? Да эта была детская, необдуманная прихоть. С неразделённой на плюсы и минусы страницы. Рефлексивно компенсирующая потерю смысла собственного существования. Ответ на экзистенциальный кризис одного человека, одной персоны. Но именно теперь, в конце февраля две тысячи двадцать второго года, наш герой перестал быть ребёнком, в тот момент, когда мир вокруг него взялся за старые игрушки.
Машина перевалила за холм, уткнувшись в точку, отмеченную спутником, как конечную, в пути Романа. На вершине среди мха и травы множились острия каменной породы, напоминая пасть доисторического гиганта. Укрытая слева и справа скалистыми возвышениями, полоса земли, чуть сужаясь, уходила вниз, к небольшой речке. Дике выскочил из машины и первым ступил на землю Романа.
– Это наше Дике! Наша земля.
Дике мог бы ответить. Но он промолчал. Природа наделила его прекрасным свойством, иногда недостающим человеку – возможностью не говорить. Животные, в отличие от человека знают, что земля не может никому принадлежать, но бессознательно скрывают этот секрет.
– Как только придут саженцы, будем их сажать, уже скоро. В конце марта, – продолжил человек диалог с собакой. – Это хорошее место. Ну! Иди! Пробегись!
Роман вырвал из земли небольшую корягу и бросил её вдаль. Дике сорвался с места и помчался вниз по пологому склону.
Глава 11
Глава 11. Лоза должна страдать
Розовые бутоны, наклонили головы. Увядание. Их лепестки, те, что бесшумно оторвались за ночь от огромных шапок цветов, лежали на столе. Вот уже неделю букет роз, подаренный на Восьмое марта, стоял на столе Кристины. Несколько раз она пересчитывала их, сбиваясь. Сто. Сто две. Девяносто девять. Девушка бережно собрала лепестки, и ещё долго решала, что с ними делать.
Сложно избавится от привычек. Сложнее всего – бросить курить. Алкоголизм и наркомания не в счёт. Их скорее лечат, чем бросают. От привычки временно делать людей счастливыми Роман ещё не избавился. У него не было и мысли снова затащить Кристину в кровать. Даже увидеть. Просто… просто Восьмое марта, е ему захотелось подарить букет цветов. Социальная необходимость, вошедшая в привычку у многих российских мужчин.
«Для Кристины Яценко». Розы внесли в офис клининговой компании без послания, без контакта отправителя. Только пометка в телефоне доставщика. Был выходной день.
– Вот же люди а, жирують бляха… а… Тратються… – высказался охранник безразличному курьеру и расписался в получении. Тем не менее, он нашёл ведро, наполнил его холодной водой и заботливо вынес огромный букет в застеклённую необогреваемую входную группу, где температура не слишком отличалась от уличной.
Кристина увидела их только через два дня, десятого марта, когда появилась на работе. Цветы дышали свежестью, и казалось были срезаны утром. Немногочисленная женская половина офиса повыскакивала на коридор встречать обладательницу столь щедрого воздыхателя. Административная и бухгалтерская работа предыдущего дня была сорвана разговорами о собственных мужьях, сыновьях и любовниках. Женщины выходили, курили, косясь на «букетище» а затем с азартом препарировали собственные семейные отношения, полоскали обглоданные до бела кости близких и не близких людей, чей набор хромосом отличался от их собственного, наличием странной буквы «Y», суть которой, мгновенно забывается большинством школьников, сразу после выпускного. Женщины даже вытащили личное дело Кристины Яценко из полусотни карточек работников, чтобы вспомнить, как она выглядит. Но фото не оказалось. Только личные данные. Легко понять их интерес – большинство женщин, вынужденных мыть чужие окна и унитазы, были далеко не молоды, и делали это в благочестивых надеждах помочь копеечкой непутёвым детям. Какой там букет из ста роз.
«Хохлушка!» – заочный вердикт, данный ими, глядящими сквозь офисные жалюзи, вслед усаживающейся в такси девушке, неловко пытающейся вместить в салон ведро с розами. Единогласный, пахнущий шовинизмом вывод относился не к национальности, а к красоте, которой наделены украинские девушки, и к той выгоде, которую они получают от рождения, обладая красивыми лицами и стройными формами. Не все, не всегда, но скажем так… чаще других славянских народов.
«Осужденная» ещё долго перебирала претендентов на заочные отношения. От военных – неженатых, молоденьких офицеров, возможно потративших ползарплаты перед походом на войну. Войну не щедрую на сантименты. До обрюзгших, похотливых владельцев пансионатов и рынков. У неё никогда не было недостатка в поклонниках. Но в этот список никак не входил Роман. Представить его вне мегаполиса? Здесь? Не в сезон? Уж слишком лощёным, красивым и модным остался его образ в памяти девушки.
В отличие от Кристины, в чьей жизни букет срезанных цветов оставил долгое и яркое воспоминание, Роман забыл о нём ровно в тот момент, когда нажал на экране своего телефона кнопку «оплатить». Со счёта списалась сумма, входящая в категорию «погрешность». Романа волновали другие потраченные деньги. Уже две недели он ежедневно звонил поставщику саженцев. Контейнер задерживался.
Международная логистика, и без того подорожавшая в разы за последние годы, после первых месяцев военного конфликта приобрела эпитет – «непредсказуемая». Всё что знал Роман – сто тысяч растений в пути. Фургон с рефрижератором торчал на границе Польши и Белоруссии. Он и без того рисковал, затеяв посадку в столь краткие сроки. Но ждать до следующей весны? Он доверился малознакомым людям и в очередной раз – провидению. И если аудит планов Бога провести сложно, то собрать информацию о недвижимости в Крыму – вполне реальная вещь, тем более, как раз этим ремеслом наш герой зарабатывал на жизнь. Но сомневаться – означало рисковать временем. А он торопился. Торопился стать новым человеком.
Упускать комиссионные Желтокревич не хотел. Сколько их было здесь? Решивших, насмотревшихся кино, представляющих себя – идущими в ряду между лозами, удерживая за руку малолетнего сына. Бутылка вина, на которой твоя фамилия! Её можно открыть в старости, отмотав время. Спасёт ли она? Утвердит ли в мысли, что всё было не зря?
Винодел не вёл подобную статистику, но по опыту знал, что половина из них бросит вложенные активы, как только осознаёт, что красное пятно на скатерти, расползающееся нечёткой границей – это единственное, в чем похоже их первое вино на то… Из ресторана. То, которое они хотели повторить. То, за которое сомелье не стесняясь, просил с них пятьдесят, а то и сто тысяч рублей. А такой же прохиндей в Европе, почти ту же сумму в евро… То, которое и вовсе не продают, ссылаясь на то, что вы случайный посетитель, а оно чертовски подорожало, и не важно какой длинны ваша зашвартованная лодка в ближайшей «марине», его отдадут по честной, старой цене. Но не вам!
Нет, беда не приходит одна. Бог с ней, с той, которая сидит за столом с несчастным собственником виноградника и говорит, что получившееся вино – слабое, потому что молодо. «Посмотри», – говорит она, «Посмотри – в нём есть потенциал! Оно станет лучше. Разве ты не чувствуешь? Это же аксиома виноделия! Не говори, что ты не знал, когда всё затеял? Даже самые великие хозяйства не используют виноград с молодых лоз для своих лучших вин. Лозе нужно время чтобы проникнуть глубже в землю и только, тогда! Тогда! Когда она выстрадает, через десять – пятнадцать лет она даст хорошее вино». «Десять? Десять? Ладно… Ещё четыре? Окей, я потерплю». Но в разговор вступает вторая. Потому, как беда не приходит одна. «А что ты будешь делать с двадцатью тысячами бутылок вина, лежащими на складе?» – хихикая, спрашивает она.
Посредственное вино не сложно сделать. Его сложно продать. И вот предприниматель, бывший успешным в своём основном бизнесе, осознаёт, что не так уж он и хорош, как бизнесмен. Чиновник, вложивший активы родственников в винодельню имени себя, признаёт, что как они пришли, так ушли. Деньги. И тешит себя мыслью, что сделал что-то хорошее для страны. Подбирает слова для разговоров в комитете: «Я создал рабочие места».
«Сколько их было? И будет?» – думал Желтокревич, не считая грехом недосказывать будущим «коллегам», о том, что, может пойти не так. Потому, как он сам… «Трудом и потом». Трудом, потом, хитростью вгрызался в землю и людей ради этого… Ради чего?
Каждый год… каждый год природа будет позволять соревноваться с ней. Каждый год будет рождаться ребёнок. Он чуть подрастёт и его будут хвалить. Или ругать. И нужно защищать и драться за него с идиотами, ничего не смыслящими в вине и называющими себя сомелье, и винными критиками.
Ради чего? Вас будут узнавать в немногочисленной профессиональной среде. Летом к Вам будут приезжать дамочки в шляпах, укрывающие от южного солнца подсохшую кожу стареющих лиц. Блогерки. Они будут охать и фотографироваться с виноделом. С Вами! Кто-то разложит коврик для йоги в самом красивом месте, набравшего силу виноградника. Кто-то отметит хештегом «круто» ваше вино в снежном Новосибирске и сердце застучит нарушившимся ритмом. Кто-то воровски ночью откроет краны в ваших бочках и сольёт труд нескольких лет на пол. И весь винный мир наденет траурные маски на лица и сделает Вас святым. Винным святым. Не забыв повысить цены на ваши предыдущие и будущие вина в несколько раз. Ваш сын… Реальный сын, человек… Повзрослев, скажет, что будет заниматься дизайном яхт или онлайн магазином по продаже вейпов в Питере. Скажет, что ему совсем не интересны ваши французские бочки из лимузенского дуба по тысячи евро за штуку, как не интересна и степень их обжига.
И не будет смысла… Ни в чём.
Потом, потом проиграв гонку с жизнью сын вернётся к отцу и глотнув вина с собственной фамилией на этикетке, встанет у плуга рядом с вами. А вы сдержите слёзы, и подумаете, что всё было не зря и есть смысл… Может быть ради этого?
Желтокревич не задавался подобными вопросами открыто. Желтокревича вряд ли можно было назвать хорошим и честным человеком. Честь? Перед людьми, разве нужно? Но что-то удерживало его душу на поверхности, не давая ей окончательно уйти на дно. Каждый год стартовала гонка. Многие он выиграл… Судьи были не честны. Он делал лучшие вина. Он знал, каким должно быть хорошее вино. И часто люди подавались его искренности.
Туман. Роман приоткрыл окно и холодный пар, впитавший ароматы сырой, сопревшей за зиму травы, перевалил через подоконник и потёк в комнату. Была ночь. Свет дворовых фонарей расплывался мягким контуром по непрозрачности воздуха. Солнце и не думало оголять на востоке свой огненный край, а он уже был на ногах. Он почти не спал нынешней ночью. Ждать было невыносимо.
– Ладно. Сегодня можно. Поеду не спеша.
Дике с визгом радости прыгнул в открытый кузов пикапа и улёгся на хлопчатом комбинезоне рядом с резиновыми сапогами. Каждый раз, услышав рокот дизеля, он вымаливал грустным взглядом возможность прокатится с ветерком. Пёс знал куда лежит их путь. Они были там почти каждый день в течении последнего месяца. Март собаки и человека прошёл на будущем винограднике. За месяц обычный пустырь превратился в ухоженное место готовое к приему лоз. Бульдозеры, экскаваторы, трактора, самосвалы. Почву переворачивали, проводили водоотводы, куски скал, словно гнилые зубы вырывали из земли и складывали на краю участка. Какова размером должна быть зубная фея, чтобы унести эти трофеи? И сколько монет оставит она взамен? Феей был Роман. Он много тратил и щедро платил, по старой столичной привычке ускорять дела деньгами. Он даже купил оцинкованную шпалеру и опорные стойки, которые понадобятся только через год. Кто бы мог подумать, что проволока и металлический профиль столько стоит? Но финансовая сторона его пока не волновала. Это уже не погрешность в его счёте, но далеко не последние деньги.
Его разбудил громкий дизель трактора. Открыв глаза, Роман не сразу понял, где он. Мимо проходили чужие люди, совершенно не обращая внимания на владельца участка, задремавшего в машине. Казалось, что где-то вдали играет флейта. Он приподнял голову и увидел Юлю… И Макса, играющего с Дике. Звук флейты усиливался. Запахло огнём. Вот кто-то в оранжевой шапочке… Желтокревич! Желтокревич по-хамски обнял Юлю и поцеловал в затылок. «Нет, – сон. Сон» – подумал Роман и зажмурил до боли глаза, пытаясь проснуться. «Что я делаю здесь? Что?» – Он не мог вспомнить, почему он здесь? Звук флейты приблизился к машине и уже начал резонировать от её металла.
– Мне показалось, что это она, Юля – моя жена, – сказал Роман сидя за вытянутым столом.
– Нет, это моя жена, – ответил Желтокревич, и поцеловал в щёку девушку. Она была моложе, но небольшое сходство с Юлей было. Манера держаться?
Обширная скатерть, сшитая из лоскутов, целиком накрывала длинную поверхность, сложенную из четырёх раскладных столов. По-прежнему играла флейта, но теперь можно было рассмотреть лицо музыканта. Парень с тонкими усиками и выбритой головой. Он сидел за столом и время от времени прерывал музыку трапезой. Запах костра чудесным образом преобразовался в запах чуть подугленного мяса. Сыры, хлеб, зелень. Вино. Люди. Проголодавшиеся к обеду, честно отработавшие половину дня, они преломляли руками хлеб, с аппетитом отрывали с костей мясо барашка и в меру запивали вином. Те же бутылки без этикеток. Разноликость сидящих, была под стать кускам материи, сшитым в единое целое и покрывающим стол. Почти два десятка человек всех возрастов.
– Как это? Кто… всё организовал? Я думал приедут гастарбайтеры или какая-то бригада… Не знаю. Точно не так – спросил Роман Желтокревича, когда стол опустел.
– Считайте, входит в стоимость услуг. Я об обеде. За технику и часть людей вы заплатили. Ну, а остальных вы уже знаете. Это праздник. Как рождение дитя. Такое нельзя… просто с бригадой. Понимаете? – ответил Пётр. Последние слова о празднике звучали искренним штампом. Пафосом, достойным трибуны.
Роман действительно успел со всеми познакомиться, пока они ходили за трактором до обеда. Несколько друзей Желтокревича из Питера по винному бизнесу, специально приехавших «для такого дела». То ли сомелье, то ли торговцы вином. Пару блогеров. Два местных винодела с женами и детьми. Одного из них, Сергея, Роман помнил по встрече в июле. Парень, играющий на флейте – айтишник и одновременно хороший музыкант из Судака, давнишний приятель Петра. Как выяснилось, он приезжает каждый раз, потому что ему нужен физический труд в поле, для вдохновения. Жена и сын Желтокревича – тоже Макс, и лишь на год старше сына Романа. Девушка лет двадцати, томно посматривавшая в сторону «Пита», как иногда звала винодела молодежь. И ещё несколько людей, работавших у него на винодельне и винограднике.