Роль в жизни

Работа была скорее утомительная, чем тяжёлая. Трактора неспеша тянули за собой прицепы – сложные механизмы, успевающий на ходу вырыть борозду, схватить побег, вставить его в это углубление и присыпать землёй. На прицепе сидели несколько работников, следящих за подачей саженцев. Остальные процессией шли позади и время от времени, лопатой и руками поправляли недочёты техники на земле. А они случались не редко, так как почва изобиловала камнями и плотными участками. Местами твердая материнская порода практически достигала поверхности. «Хорошо, когда такая почва. Лоза должна страдать» – повторяли красивые книжные слова люди, никогда в жизни не пробовавшие страдать вместе с лозой. Они приезжали раз или два в год. Тусили. Много дегустировали… много пили. Вкусно ели. Уже к пандемии до Российского юга добралась тенденция эно-гастрономического туризма. Со временем санкции лишь ускорят этот процесс, направив поток людей внутрь страны. Тех, кто неплохо зарабатывал, боролся со скукой и не получил «шенген».

К вечеру удалось посадить треть растений. Они торчали из красноватой земли множеством изогнутых фаланг. Выстроенных, спускающимися к ручью, рядами. Роман почувствовал усталость, только когда сел в машину. Дике разлёгся на заднем сидении, наотрез отказавшись от кузова.

– Набегался?

Пёс даже не поднял голову.

– Тогда домой. Завтра работы не меньше.

Было уже темно. Дальний свет фар Тойоты, слишком холодный для жизни, словно и не реальный, отбросил длинные тени от новых жителей этой земли. Тени тысячами стрелок, двигались вместе с разворачивающейся машиной. Будто солнечные часы, начали отмерять начало их жизни. Роману пришла мысль о том, что ещё вчера никаких теней не могло быть на этом месте. «Как странно…. Странно» – думал он. «Моя измена привела к этим теням. В одном месте жизнь распалась, а в совершенно другом – появилась. Ни я, ни Юля, ни Макс…». Он остановил машину. Заглушил двигатель. Выключил свет… Тени исчезли.

На следующее утро его ждало первое разочарование. Всё, что вчера было праздником, в новый день оказалось будничной рутиной.

– А где все? – спросил Роман тракториста.

– Не знаю. Позвоните Петру Романовичу.

Так Роман узнал, что отца Желтокревича звали Роман.

– Воскресенье. Вчера продолжали. Вряд ли очнутся раньше полудня. Да многие уже уезжают. Мои ребята… приедут. Им час – полтора, наверное, – ответил Петр Романович сонным голосом по телефону.

Роман уселся на свою землю. Разве земля может кому-то принадлежать? Вчера он был гостем на собственном участке, а сегодня ответственность за пустующие две трети земли легла неприятным ощущением на его плечи.

Люди Желтокревича прибыли только после обеда и посадить удалось не много. Звонить и ругаться было глупо. Не было ни контракта, ни четких обязательств. Только устная договорённость помочь с устройством виноградника и переведённые деньги на счёт незнакомой компании. Спешки нет, говорил Пётр. Земля и лозы никуда не денутся. Погода стоит хорошая. Можно не спеша высаживать, когда будут свободные люди. Понедельник оказался занят и у трактора, и у людей Желтокревича. Во вторник люди нашлись, но сломалась сажалка. В среду, ни шатко ни валко посадили ещё часть. Но половина участка раздражала нашего героя пустотой, сея глубоко внутри его души сомнения о нужности всего происходящего. Эйфория спала, и началась настоящая работа над новым человеком. Почему-то вспомнилась Ева: «Интересно, где она?»

– Нет, нет так не пойдёт, – сказал Роман лежавшему у его ног псу. Не выбирая слова, он набросал сообщение Желтокревичу: «Жду до завтрашнего вечера отчёт по проделанной работе. По посадке, и закупке лоз. Прошу подготовить недостающие документы по земле».

К концу следующего дня виноградник был засажен. Без скатерти-самобранки. Без флейты и детей виноделов. Чудесным образом с раннего утра три трактора и десяток людей приступили к работе. Лишь раз они остановились на сорокаминутный перерыв для того, чтобы, запивая чаем из термоса проглотить несколько бутербродов.

Вечером Роман созвонился с московскими знакомыми и получил нужные ему контакты.

Спустя месяц он сидел в современном, просторном кабинете в Краснодаре. В офисе ещё пахло краской. На стенах висели фотографии виноградников, виноделен и людей, связанных с вином. Чертежи оборудования были оформлены как арт-объекты. Дипломы, сертификаты.

Напротив него сидел приятный толстяк. Нет не полный человек. Толстяк! Он был больше похож на ветеринара, чем на эксперта по винному бизнесу.

– Что Вы посадили? – спросил он с участливым выражением на лице.

– Пино нуар. Двенадцать гектар. И восемь пино блана. Саженцы французские. Мерсье. Успели. Весь март на иголках…

Лицо толстяка скорчилось в соболезнующей, грустной улыбке, появлявшейся у многих в первый год войны, когда люди без слов прощупывали отношение друг друга к событию двадцать четвёртого февраля.

– Впрочем и вся страна. Да. Документы, – выложил папку на стол Роман и продолжил, предвосхищая дальнейшие вопросы эксперта, – Плотность – пять четыреста на гектар. Междурядье – метр сорок.

– Эта, Вы успели углубиться… Эта… Как будто для себя. Пино нуар. Ваш партнер. – сбиваясь с мысли, соря речью, ответил оппонент Романа.

– Он не партнёр, – перебил Роман, – Случайный знакомый. Мне досталось его вино в Москве. Вместе с активами винной компании. Не важно. Нет! Для него… Не вариант. Мы проверили. Правда, задним числом. Тут я конечно… Эйфория какая-то… По документам всё на мне. У меня хорошие юристы.

– Долгий и рискованный бизнес. Эта. Винный. Эта, есть поговорка, такая – «Был богатым человеком, до того, как стал виноделом».

– Хорошо-хорошо. Разве готовый виноградник не стоит своих… Вложенных денег?

– Нет. Пока нет. Нет рынка. Желания. Амбиции. По-разному. Первое, и… наверное, самое важное. Да. Эта. Вы садили сорт наугад. Есть данные? Анализ. Анализ, эта… почвы, климата?

– Не знаю. А что? Нельзя посадить тот, что хочется?

– Можно. Посадить эта... можно что угодно. Но не даст, то что хотите, если параметры не подходят. Эта как, ну как, ну как, например… Ну как, – запрячь в Якутии… эта, в упряжку вместо лаек… Долматинцев. В тундре. В минус сорок.

– Почему долматинцев? Смешно. Сказочно у Вас... Суть я понял. Я решу этот вопрос. Он ведь не просто так посоветовал мне пино нуар. Наверное делал… Наверное, у него есть эти данные.

– Известный он, эта… персонаж в наших кругах. Скорее всего, скорее…. Да, Вы правы. Но даже… Я не закончил. Даже, если есть эти данные, эта. О терруаре. И он подходит для пино нуара, то совсем не факт… Знаете, знаете… такая французская поговорка: «Вино сложно делать только первые двести лет». Понимаете?

– Да.

Эксперт решил всё же разъяснить суть винного фольклора и продолжил:

– Да. Да. Смысл в том, что только спустя значительное время… Понимаете, ведь первый результат вы поймёте только через десять-пятнадцать лет. Эта. Первые… виноград будет на четвертый. Но чтобы оценить потенциал. Эта. Понимаете?

– Да. Мне кажется, я уже слышал.

– Да! Да! – продолжил толстяк, и оторвался от офисного кресла. Он направился к винному холодильнику. Если бы кресло было живым, оно бы порадовалось этому перерыву и пожаловалось на судьбу очередному посетителю, говоря, что вот-вот амортизатор лопнет. Как лопнули швы между кожаных полос обивки. Слишком тяжёлый человек. Много ест и много пьёт…

– Вот! Вот! Посмотрите, – сказал эксперт, и расслабив мышцы, плюхнул своё тело обратно в кресло, – Вот, это Бургундское. Эта. Здесь указано «Кло». И название.

В этот момент кресло издало звук, похожий на хруст в суставах пальцев. Металлический и громкий. Эксперт с опаской посмотрел вниз:

– Однажды оно подо мной рухнет. Эта. Да. Да. Пора менять. Да… «Кло». Монахи эта, эта, они поняли, этот участок даёт отличные от других вина. И эта, да, дали ему собственное имя. Даже, да, обнесли каменной стеной. Представляете огород, где участок с огурцами имеет своё название, да, и обнесен кладкой?

– Я понимаю, – ответил Роман.

– Нет! Нет это не всё! Да.

Эксперт вскочил со стула и снова направился за бутылкой. Пневматический амортизатор приподнял плоскость сидения.

– Вот! Малькансор! – эта, это, да, Премер Крю в Морэ. Морэ Сен Дени. А рядом Ля Таш! Через десять метров, да, эта, Ла Таш! – толстяк опасно приблизился к креслу… И не раздумывая упал в него всем своим весом… «Очевидно, что он в принципе не может садиться, как делают это обычные люди. Слишком много лишнего для не развитых мышц» – подумал Роман. Он не мог сосредоточиться на предмете экспертизы, слишком комичен был тип, который пытался ему объяснить предмет его новой жизни.

Кресло удержалось. Снова скрежет. Но оно было крепким, действительно крепким немецким креслом. К сожалению, ему не повезло. Двадцать лет оно служило, как добротная дорогая дизайнерская вещь. Удобная и практичная. Лишь покрывалось шлейфом винтажа. Но неделю назад, его перенесли в этот новый офис из соседнего, выкупив всего за пять тысяч рублей. Никто и не знал, что много лет назад оно стоило, как автомобиль. Нельзя сказать, что предыдущее, совершенно новое кресло было не качественное. Нет, напротив, оно было символом новых китайских товаров – технологичных и надёжных. Но продержалось оно не долго.

– Я не могу открыть. Оно стоит… Да, эта. Обещаю, если мы заключим контракт, да, мы обязательно откроем. Отметим. Но не настаиваю. Да. После работы с нами… Мы, эта, да, да, недавно переехали. До этого у нас был офис в Анапе. Компания растёт, переехали сюда, в столицу. У нас на счету много… Хороших вин. Не Малькансор… Эта, это Вы же поняли, да? Нужно время.

– Двести лет?

– Нет! Сейчас всё быстрее. Лоза, не бамбук… Так быстро не бывает. Но не двести. Нет. Да. Но я… Я кое-что вам покажу. Эту мы откроем. Вы сразу поймёте. Клиент. Наш.

Эксперт снова победил гравитацию, и распрямив тело, встал с кресла. «Очевидно основная масса в районе ягодиц» – Роман уже не мог думать не о чём другом.

– Вот. Эта, да, не пино нуар. Все хотят повторить Бургундию. Да. Невозможно. Если бы могли уже давно.

– Но ведь есть…

– Что? Орегон? Баден? – беря очередную бутылку из холодильника, эксперт вставил вопрос с тоном, не требующим ответа. Бутылка была на нижней полке и ему, потратив неимоверные усилия, удалось присесть на корточки.

«Теперь ему придётся как-то встать» – подумал Роман. Действительно, толстяк был похож на перевернутого на спину огромного жука, который тщетно перебирает воздух множеством лапок. Но отыскав бутылку, он схватился за полку и всё-таки распрямил своё тело, чуть не опрокинув холодильник.

– Нет, никто. Эта, да. И в Крыму, на вашем участке не получится Шамболь. Нет. Вот посмотрите. Наш клиент. Он полностью следует… Мы ведём прокект. Пришлось пересаживать. Тоже пино нуар. Пришлось выкорчёвывать. Зато теперь – вот. Да!

Мужчина говорил о бутылке в его руках. Он на ходу вставил штопор в пробку и ловким движением откупорил бутылку. Несколько секунд и в его левой руке оказалось два бокала. Вернувшись к столу, он по привычке нацелил свой огромный зад на поверхность черной, затертой кожи. Роман посмотрел на кресло…

– Мне пора.

– Извините, что так получилось. У вас есть мой телефон. Эта… Эта, да. Позвоните. Я сделаю скидку.

– Не переживайте. Бывает.

Скидка была не нужна. Как и помощь. С него хватило истории с другой помощью… Скорой. Роман сел в машину. Дике сделал круг почёта по салону, приветствуя хозяина. Перескочив с переднего на заднее сиденье, он без устали вертел хвостом. Снова пригнув вперёд, на колени Роману, он принялся обнюхивать его, учуяв запах крови.

– Ну! Ну! Дике! Ты уже тяжёл для таких фокусов.

Роман отодвинул пса и тот уселся на соседнее сидение, не переставая двигать ноздрями, слово ковшами снегоуборочной машины. Его интересовали молекулы, отрывавшиеся от рукава пиджака хозяина. Немного крови действительно впиталось в тонкую шерстяную ткань.

Да, немецкое кресло не выдержало. Мало того, что оно сложилось под ста шестьюдесятью килограммами, так его лопнувшая алюминиевая трубка пневматического амортизатора пробила правую мышцу… правую ягодичную мышцу Сергея Павловича Железнякова. Так звали нашего эксперта. Заостренному по надлому металлу пришлось потрудиться, чтобы отыскать ткани мускулатуры в многолетнем слое жировых отложений.

Картина, перед пытающимся сдержать смех Романом, предстала странная. На полу среди осколков бокалов сидел огромный человек, страдающий от боли в задней части своего тела. Кроме того, кровь из его ягодицы обильно вытекала на пол, смешиваясь с вином из разбитой бутылки. Вином, которое Роману так и не удалось попробовать. Но ситуация переходила в критическую и смех исчез. Исчезла и брезгливость, когда через несколько минут Роману пришлось сдерживать собственной ладонью кровь, прижимая её к розовой бугристой коже Сергея Павловича.

Спустя пятнадцать минут, врач скорой помощи – пожилая женщина, видевшая многое в своей практике, зашла в офис и застала двух мужчин в луже красной жидкости. Один из них – практически Гаргантюа, распластался на полу со стянутыми штанами, второй – элегантный мужчина с красивым лицом сидел рядом, на корточках, прижимая руку к ягодице великана.

Они не стали друзьями, за это короткое время, но столь пикантная и личная ситуация повлияла на обоих.

– Хватит нам этих экспертиз. Они не вернут... Ты будешь очень доволен Максом. Он добрый парень. Откуда я знаю? Я знаю. Такие вещи чувствуешь. С виноградом и вином та же история, мой друг. Давай заедем к ещё одним ребятам. Тебе понравится, там можно бегать по винограднику.

Роман направился в сторону Анапы. За последний месяц он проделал большую работу. Пробовал вина, связывался с людьми их делавшими, изучал продажи. Он был похож на детектива, собирающего информацию. Отличие было в том, что детектив ищет следы прошлого, а роман искал следы собственного будущего.

И с каждым новым визитом он понимал, что его путь намного сложнее, чем он себе представлял. Всё чаще случались моменты, когда ему хотелось остановиться. Отменить всё. Он был близок к точке принятия решения, как пилоты, в разбегающемся по полосе самолёте. Точке, после которой уже нельзя отменить взлёт. В случае нашего героя это не был вопрос жизни, но слово «катастрофа» было вполне уместно, если говорить о вложениях в строительство винодельни и дома. Финансовая. Предварительные расчеты показали – продажа оставшейся недвижимости, и нынешнее средства в банках почти полностью покрывают его новое хобби. Но, во-первых, никто и никогда ещё не реализовывал проекты по предварительной смете, а уж тем более по арифметике на коленке, на данных, собранных из опыта виноделов, в подвалах или ангарах которых уже бродило, смешивалось, зрело и разливалось вино. А во-вторых… Поначалу Роман не мог понять существенную разницу в цифрах, озвучиваемую в разных местах.

Со временем он осознает, что виноделие, это способ высосать из вас все деньги, которые у вас есть. И не важно сколько их было до идеи обзавестись собственным виноградником. Мера здесь одна – «все». Здравый смысл и опыт управленца раз за разом усаживали его за составление бюджета. Таблица с формулами росла. Он просчитал все варианты. В том числе, выхода из бизнеса на разных этапах. Он просчитал «посредственное вино», просчитал успех и даже введение сухого закона. Добавил дотации государства и взлетевшую кредитную ставку. Да и война набирала обороты – новые и новые санкции. Да, были возможны пошлины на импортные вина. Но даже с таким, благоприятным для отечественного виноделия раскладом, в конце таблицы у Романа выходили цифры критичные для любого здравого инвестора. Нужно остановиться, ещё не было поздно. Он не так много потратил. И пока, новых средств не вложено, его виноградник – это была вполне ликвидная история.

Но у лозы всегда свои планы. Уж кто-кто, а она умеет обвивать человеческие души, с детской непосредственностью разрушая любой здравый смысл. Пробивавшиеся пушистые листья, из, казалось бы, безжизненной древесины. Из обычной палочки, которую можно бросить Дике и он вернёт её хозяину с немым ожиданием нового броска. Лоза возвращала и возвращала человека к себе. Любого, связавшегося с ней. Заставляла трогать её, согревать в весенние заморозки множеством костров. Находить десятки дел у её шершавого ствола.

Каждое растение, из этих тысяч посаженных близнецов, с одинаковым генным прошлым, каждое из них обретало характер и собственные корни. Выпускало отростки с пушистыми полупрозрачными, сморщенными листьями, светящимися под утренним солнцем. Играя в его лучах удивительно мягкими, теплыми оттенками зеленого. Они напоминали скукоженных, ещё не умеющих ходить, родившихся щенят.

Похожее ощущение причастности к природе даёт сад, посаженный человеком. Или дуб, погруженный корнями в лунку у дома. Годичными кольцами он начинает отсчитывать историю своей жизни. И вашей. И будьте уверены, этих колец хватит до конца дней, посадившего его. И многих, будущих жить после него. Но разве яблоки стоят споров, больших, чем выбор сорта для цветаевского пирога? Да, их хруст, да их вкус, стекающий соком по нёбу ребёнка, остаётся на всю жизнь, консервируя в памяти детство. Но разве написано о дубах, яблоках, тыквах, хлебах, столько, сколько о вине?

– Разве может бутылка вина стоить, как зарплата моего Дениса Егоровича.

– А кто он у Вас?

– Помощник.

– Помощник?– Даже не знаю кто чей. Я его или он мой… Вон он. Ковыряется. В начале ряда с проволокой.

– Сколько ему? – увидев работника, укутанного не по погоде, с осанкой и движениями немолодого человека, спросил собеседника Роман.

– Под семьдесят. Всю жизнь здесь. Здесь виноградники… Колхоз ещё… После Отечественной лозы посадили. Здесь. Родился здесь – всю жизнь на земле. Это я пришлый, а он здешний. Мы когда купили землю, потом всё выкорчевали. Один человек остался, торчал среди этих старых лоз.

– И сколько вы ему платите? – не стесняясь говорить о цене труда, спросил Роман собеседника.

– Восемьдесят-девяносто. От времени зависит. Ну… премирую. Бывает. Человека удерживать нужно. Сейчас с людьми – дефицит. С такими, кто работает. И знает. И думает. Я уж, теперь и не прошу думать… Других. Молодёжь. Думать не прошу. Хватает, что приходят. И то! Поискать! Такие времена, да. А Вы Роман, как Вас по батюшке?

– Просто Роман, так удобнее.

– Роман. Вы, Роман, правда пили такие вина? И что, что? Стоят того? Я свои продаю по пятьсот рублей за бутылку. А там дальше уже от жадности. Магазины… Пили, да? За сто тысяч?

– Да. Бывало и дороже.

– Сколько? Сто пятьдесят?

– Да и полмиллиона.

– И такие пили? И что? Что? Выпил бокал, и нет зарплаты Дениса Егоровича? Стоило того? По вкусу, вот так чтобы… Я значит за пятьсот рублей… Это же в тысячу раз больше моей бутылки… Ох-ох-ох. Стоило-то того?

– Я Вам, Алексей Николаевич, не смогу ответить на этот вопрос. А что Вы так вина свои низко цените? Я пробовал. Неплохое вино. Бутылка, пробка. И этикетка у вас приличная.

– А так, знаете, легче. Привык. Я… Мы… мы, свою копеечку зарабатываем, в плюсе. А не надо продавцов держать в штате, да. Сам себе и коммерческий, сам и менеджер, сам, по продажам. Наше дело – вино делать… На жизнь всем хватает. И Денису Егоровичу и мне. В штате двенадцать человек. Старики мы, нам много не надобно, а что собаке вашей сколько? Лабрадор?

– Да. Сколько? Год уже. Время летит. Да – год. Я и забыл.

Годовалый Дике носился среди виноградников. Стояли первые дни мая. Прогноз погоды уверял, что ночные температуры останутся в пределах средних показателей. Местные виноделы с облегчение выдохнули и занялись повседневными, запланированными делами. Роман продолжил неторопливую беседу, прогуливаясь с собеседником между рядами лоз:

– А что, какие сейчас дела на поле? Заморозков не было, мня все пугали.

– Весной заморозки, да. Этой не было, слава Богу! Потом… потом – летний град, и вуаля – осенние дожди. У нас как у Вивальди. Знаете? Четыре сезона. Не хватает только полноценной зимней напасти.

– Морозов?

– Бывают. Но так, чтобы вымерзало. Нет. Здесь, которых следует боятся… Морозов нет таких. На своём веку не помню. Не век живу, не век. А семьдесят два годочка прожил. Да. У нас в южной части не грозит. Весенние – да! Правильно пугали. Да. А если почки нет, то зима не страшна. Здесь… Если за пятнадцать – двадцать. Да! Тогда – да. Но здесь таких нет. Дальше, на север, в степях – да. Но там всерьёз, там никто и не делает. При «советах» были колхозы, да и сейчас есть. Но там укрывное кое-где – землёй прикапывают и столовый из гибридов. А на поле… Что делать, спрашиваете? Подвязали?

– Да. Уже и шпалеру натянул.

– За месяц? Ну, молодцы, молодцы. Пока деньжата есть значит. Значит и энтузиазм. Сейчас столько виноградников красивых. Едешь, едешь – глаз радуется, налево. Направо. Ровно растут. Красиво. Шпалера оцинкованная, стойки. Якорные, так те с пружинками. Красиво. Дорого это. Не скажу, что не нужно. Нужно. Но это, знаете… У нас вот по старинке. Бетон. Поэтому и пятьсот рублей за бутылку. А нам старикам? Что? Нам и бетон. Лишь бы не болела. Она этой красоты не видит. Глаз у ней нет. Растение умное. С характером. Но глаз нет. Видеть не может, да. Это – да.

Алексей Николаевич говорил тихим хриплым голосом. Он был крымчанином, но большую часть жизни прожил в Керчи, и всегда работал в областях далёких от сельского хозяйства. Немного помолчав, потеряв и снова найдя нить разговора, он заговорил о вопросе Романа.

– Тогда, что? Что делать? Ждать! Первый год особо и нечего.

Дике быстро распознал характер пожилого человека, и уже доверил свой живот и грудь человеческим ладоням, улегшись на спину у его ног.

– Дике?! Ты что? – удивился поведению своего пса, Роман. Правда, в его словах не было ни ревности, ни укора.

– Доверяет, – поглаживая пса по бело-рыжей шерсти, сказал Алексей Николаевич. – Да. Собаки. Я держал. Борзых. Им здесь вольно. Охотился. Но последняя… Сколько? Уж года три, как нет. Усыпил последнюю. Болела. Смотреть не мог. Усыпил.

– Болела? Отчего? – поинтересовался, Роман, скорее для поддержки разговора, чем интересуясь.

– Болела. Старостью болела. Что собака, что человек, что лоза. Все мы… Я не стал больше заводить. Я-то, я-то, переживу. Попереживаю. Переживу, и не такое… А собака не человек… Жену хоронил, детей даже. Нет, собака, не человек. Да. А вот ей как? – водя по худому животу Дике, – говорил Алексей Николаевич, – Подумайте! Ей? Она, собака. Если настоящая, она ведь, ведь она… она не будет жить нормально без хозяина. Вот и помирай, зная, что собака остаётся тосковать. Нет, так смерть встречать нельзя. С грузом. Зная, что тосковать будет.

– А люди? Дети, родные. Да Вам рано ещё.

– Рано не рано, а придётся. Семьдесят два годочка. Я считать умею. Чукотка прожила со мной двенадцать. Чукоткой звали. Борзая. А в восемь лет, это ещё крепкая собака. А мне восемьдесят будет, когда ей восемь. Это, если новую сейчас заводить. Да так вот. Болел. Уже и попрощался со всеми, думал – нет. Но выкарабкался. Вот, вот – эти, – схватив за листья одно из растений, продолжил винодел, – Им тогда… Первый урожай, нормальный. Только посадили, четвертый год им был. Мы половину виноградника к тому году пересадили. Старые уже – не родили. Болели. И лозы стареют… Да. Они и не дали мне помереть. Всё думал, думал. Думал какое вино получится. Думал, чтобы града не было. Летом. Осенью, чтобы дождя не было. Вот лето проболел, а думал о вине. Химия, операция. Говорю, попрощался уже.

Алексей Николаевич вздохнул, задержав преднамеренно в груди воздух на несколько секунд. Затем похлопав по карманам, найдя портсигар, извлёк сигарету.

– Покурить бы… Вы курите?

– Нет. Бросил.

– Чукотку усыпил, – жадно втягивая дым, словно не курил долгое время, продолжил винодел, – А что? Ни она, ни я не ходили. Может она мне часть своей жизни, старости отдала. Кто знает. Усыпил. Укол вкололи. Я уже и сам лежал. Выкатили меня на коляске, чуть уговорил. Попрощаться, значит. На коляске, во двор. А её Денис Егорыч привёз. А что? Собака. Собака не человек. Собака… Но всё равно попрощаться надо было. Она и не ходила уже. Вот и живу. Как после такого плохое вино делать? Да и как продавать его за дорого? Пусть люди пьют. Не зря ведь это всё. Не зря. А люди… Людям положено. Зачем тогда, если у гробика не поплакать? Что один, что второй. Что мёртвый, что живой. Зря, значит жили вместе. Или работали. Если никто не тоскует. Так человек устроен. Нужно ему. Нужно. И собака, значит. И человек другой и вот растение это, оказывается нужны. Я не знал. Поздно. Даже, позднее чем Вы занялся этим делом. Сколько Вам?

– Пятьдесят один будет.

– А мне пятьдесят семь было. Земля досталась за долги. Был тут один… Да. Я думал перепродать. Хотел перепродать, значит. Заработать. Капитал кое какой был. Как раз к урожаю приехал, если бы после, то перепродал бы. И не говорили бы мы сейчас с вами. Если бы после приехал. А так вот ввязался, значит. Да. В две тысячи седьмом первый урожай свой. Вот так вот, вот так с Денисом Егоровичем и сошлись. Подружились. Может поэтому и живу ещё. Да.