Роль в жизни

За несколько месяцев до этой ночи, в середине октября он вернулся в Москву. Ева исчезла. С момента её «изгнания» ни смс, ни «голосовых». Тишина в соцсетях. Однажды он словил себя на мысли, что беспокоится о ней. «Но что с ней станет?». Нужно признать… нашему герою нужно было признаться себе, что как бы он внутренне ни сопротивлялся, эта девушка всё же успела ступить на ту территорию его души, на которой отпечатки пребывания ни вытравливаются, ни зарастают, ни затираются, какие бы старания и фокусы не прилагала последующая жизнь человека. Да, его семьёй натоптано несравнимо больше, но всё же… всё же его сознание, его жизненный опыт и мышление завесили и от пережитого с этой девушкой. И «что с ней станет?» эту фразу подсознание отказывалось принимать в свой раздутый архив. По крайней мере, в такой форме. Неконтролируемой части мозга нравился более правдивый вариант: «она важна, отложим на полку приятных воспоминаний».

За несколько месяцев до новогодней ночи Роман встретился с Борисом Семёновичем в ресторане и аккуратно прощупывал вопрос выхода из бизнеса.

– Не юли… Ты меня… Не первый день вместе. Что там? – сказал пожилой человек, имеющий как жизненный, так и профессиональный опыт в подобных беседах.

– Да-нет. Как-то, как-то странно, Борис Семёнович. Не хотелось возвращаться.

– Если нашёл чего – бери! Бери себе! Я тебя для этого и посылал, чтобы в тебе немного алчности… Жадность помогает в бизнесе. А в тебе мало, но во всяком человечке она… – Борис Семёнович оборвал фразу, и странно откашлялся, взявшись за грудь. – Шалит.

– Может к врачам?

– Так я и так… Никто не болеет так долго и дорого, как те, кто болеет под присмотром врачей.

– Да, Монте… Как, как его… Монтень. Я знаю.

– Монтень! Знаю, что знаешь. Старые люди повторяются. Ты от меня это слышал. Так вот, я болею «и долго, и дорого». А больше? Что?

– И что врачи?

– Что? Операцию – говорят. Но шансов половина… Эй нет… Давай им… Я привык контролировать. Лягу… Ну, когда там, там, например с почками они или ещё… Было. Пару раз. Ложишься и всё… Ничего… Тело. Делай что хочешь. Умом понимаю. Проснусь живым. Ну, – почки не будет. Так проснусь! Умом. И проснулся и то… Неприятно, как чурка. Чурбан. Я привык всё видеть… Контролировать. Понимаешь?

– Конечно.

– Да. А тут пополам. Пополам. Понимаешь?

– Да.

– Пятьдесят процентов. И то, – врут! Врут. Так что, так что я лучше под присмотром, а не под ножом. Лучше уж вот так… Кашлянуть и всё. Да это, это ладно. Ерунда. Я ещё на Максимкиной свадьбе… Не сомневайся. Так что? Чего у тебя там?

– Не знаю. Посмотрел, как они живут. И тоже захотелось.

– Кто? Кто живёт? – удивился пожилой человек, и снова закашлял.

– Виноделы. Может воды?

– Коньячка!

Борис Семёнович обернулся в поисках официанта и заметив девушку прикрикнул:

– Эй! Эй! Иди сюда!

К столу подошла некрасивая, полноватая девушка с татуировкой на шее и мило, немного дежурно заулыбалась.

– Коньячку, милая. Коньячку.

– Я принесу меню.

– Не надо, нет. Самого дорогого, что есть. И лимончик пусть порежут. На четверти, вдоль пусть разрежет. Две рюмки. Рюмки две! Поняла?

Официантка утвердительно кивнула.

– Я не буду, Борис Семёнович. Утро. – отреагировал на косвенное предложении выпить, Роман.

– Мне! Одну выпью. Заем лимончиком, – Борис Семёнович говорил медленно и громко, чуть повернувшись к девушке, – А затем, снова запью лимончик… коньяком. Такая шутка. Один прибалт научил. Ещё при «советах». Сам себя смешу. Дурацкая. Но позволяет без зазрения сто граммов с утра принять. Неси родная, неси.

Девушка, получив утренний заряд оптимизма от старого, умирающего человека, и не спеша, с не сходящей с лица улыбкой пошла к бару. Борис Семёнович продолжил диалог:

– Та-а-а-к. И что?

– Неважно. Наверное, войду в работу…

После небольшой паузы, не сводя с Романа нескромный, изучающий взгляд, выдержать который было сложно, как близким Борису Семёновичу людям, так и его недругам или конкурентам, он продолжил:

– Понимаю Рома… Не твоё! Все эти виноградники, вино. Каждый хорош на своём месте. Нам строиться. Ты наши глаза. У тебя получается… И тут, и там… Голова на плечах, на месте. Ты с людьми... На тебя смотрят, думают… Вот, этот смог. Получилось. Коллектив. А надо чтобы верили. Тогда…

Подошла официантка с коньяком, прервав своим появлением Бориса Семёновича. Он выпил залпом первую рюмку, затем положил в рот четверть лимона и прожевал его вместе с кожурой. Удивительно, но при таком количестве кислоты мускулы его лица оставались неподвижными, чего не скажешь о девушке и Романе. Их кожа на лице напряглась и скукожилась, а рот наполнился слюной, и уже казалось, что не Бориса Семеновича, а их спасает вторая рюмка коньяка. Точно продуманное представление. Даже жена горького пьяницы, вряд ли бы осудила последнего за принятие спасающего эликсира после четверти лимона.

На выдохе, чуть побагровев в лице, Борис Семёнович высказался о сложившийся ситуации:

– Ты, Рома не спеши. Подумай. Я думаю, не твоё это…

«Не твоё!» Слова свернулись клубком и словно змея, гревшаяся на солнце и мешавшая боязливому ребёнку пройти по широкой улице, мешали Роману сделать следующий шаг в своих видениях... Он замер, не отваживаясь признаться себе в том, что, побаивается интуиции тестя.

Спустя всего две недели после этого разговора, Роман бросил в яму горсть земли. А вместе с ней и два слова, теперь не имеющие ценности. «Не твоё… не твоё». Человек, который предъявил бы вексель, требуя по счетам за своё жизненное предсказание, лежал за лакированным дубовым шпоном. Он больше не кашлял, не запивал коньяком лимон, не следил за супругой и не оберегал от невзгод дочь и внука. Он больше не мог даже рассуждать о своём страхе не проснуться.

От похорон остались неприятные воспоминания. Максим, которого держит мать за руку, не позволяя подойти к собственному отцу. И её тёмные очки, скрывающие взгляд. Ещё холод подмёрзшей земли в руках. И стук! Стук камней среди шлепков влажной глины о крышку гроба – ненужного, дорогого, вычурно красивого ящика. Для проводов человека нет идеального времени. Осень и зима сливаются со смертью, утяжеляя, налипая грязью на и без того не лёгкие мысли стоящих вокруг безликой, поглощающей жизнь ямы. Весна и лето дразнят и пугают несправедливостью, противоречием расцветающего и продолжающегося мира.

Стоя в тот день среди живых людей в черных одеждах, Роман вспомнил о кипарисах. Как не хватало ему здесь, среди ноябрьского дождя их зелени, их благородной стройности. Как не хватало ему слёз, хоть чьих-то слёз по этому человеку за лакированной крышкой, исчезающей под грязью, впитавшей дождь холодной глины. Лопата за лопатой. «Даже лягушек нет. Даже о лягушках некому пожалеть. Проворные ребята» – подумал Роман тогда о похоронной команде. «Скольких они закапали? Нужно чтобы плакали. Кто-то должен плакать, когда эти проворные ребята машут лопатим!».

От того дня остались неприятные воспоминания, и одно решение, один путь – на юг. К кипарисам.

Ноябрь и декабрь ушли на продажу доли в компании, остатков недвижимости и передачи дел новому руководителю. Коллеги спрашивали о стране, полагая, что уже запасена квартирка и вложены суммы для второго гражданства. Тогда многие меняли страну пребывания. Выбирали, как правило, между Испанией, Лондоном и штатами. Роман отделывался фразой о южном направлении. Он понимал, что его откровенность в географическом вопросе вызвала бы новые вопросы. Общаться ему ни с кем не хотелось. Даже внутри себя он не мог в полный голос заявить о намерениях. Часть его, та которая носила белые сорочки не более трёх стирок, та его часть, которая привыкла, что бороду ему стрижет барбер, та, которая готова была жить не задумываясь, та, которая, считала, что смерть вообще… смерть это не с ними… Он побаивался откровенничать с этой частью, подбрасывая ей приманкой картинки морской глади.

Роман сменил автомобиль. Правильнее сказать, сменил автомобили на один – настоящий внедорожник. Большой белый пикап, гудящий на асфальте рельефом протекторов шин. Несколько раз он хотел взять Макса на выходные. Но не взял. Работы было много, и ему не хотелось оставлять дела на приходящий год. Он справедливо, как ему казалось, отложил сына для нового человека. Нового себя. Где-то в городе Ева несколько раз мигнула схожим силуэтом чужих женщин, напомнив о своём существовании в его жизни, не вызвав эмоций. Кипарисы. Роман был уже там, среди них, готовясь встретить свою семью. С теми, кто поплачет о нём.

По приезду из Крыма он снял дачу в Подмосковье. Небольшую, уютную, старую. Отдающею настоящей жизнью. Хотелось думать, что здесь проводили выходные счастливые и умные люди. По крайней мере внуки не стали убирать с полок книги, чьи страницы сохранили отпечатки пальцев их родителей и дедов. Это единственная персонализация, со вкусом восстановленного деревянного дома, сдаваемого в аренду, придавала ему ценности. Как и почти вековой сад, с ухоженными доживающими свой век деревьями. Он застал редкие яблоки на яблонях, застал кружение, поменявшихся в цвете листьев, застал их прелый запах на земле, казавшийся теплым, как звук шипящей радиолы. Удивлялся красоте чернёных, крючковато-ломанных веток старых яблонь, покрытых отливающей органзой инея. Созерцание простых, повторяющихся явлений, нисколько не скрываемых природой от человека, компенсировало Роману всё более чуждый ему социум. Окружающие подмечали эту странность в вечном балагуре и оптимисте. Но в первую очередь, странным это изменение было для него самого.

Он задумался об идеальном друге, которого у никогда не было. Может если… Он сам? Его копия, клон. Один в один, включая сознание и память. Появился бы такой, сел рядом. Было бы им о чём поговорить друг с другом? Стали бы они лучшими друзьями? Ответ на вопрос, заданный однажды утром, по пути на работу, был дан к вечеру. И дан собакой. Дике. Подросший щенок, стоял неподвижно у калитки в ожидании своего хозяина… Друга. Заслышав острым слухом знакомый гул мотора пёс подошёл к старым дубовым воротам задолго до того, как белый джип остановился перед ними. Роман, удивившийся такой преданности с благодарностью и несвойственной ему нежностью потрепал собаку за уши.

– Ты… Ты, сколько так стоишь? — спросил человек собаку и слёзы предательски подкатили к нижним векам. Самому чёрствому из нас сложно не реагировать на такую бескорыстность. На спине Дике лежал сантиметровый слой снега. Даже его собачьи следы скрылись за эти полчаса неподвижного ожидания. «Нет. Нет. С чего мне с такой…так… Так ждать себя самого?» – в мыслях ответил на собственный утренний вопрос Роман.

– С тобой сложно говорить, Дике. Ты собака. Получается монолог, – погладив прислонившуюся к его коленям собачью голову, заметил Роман, – Но, честно говоря, твои молчаливые реплики стоят хорошей пьесы.

В камине трещали дрова. Второй день валил снег и завтра некуда не нужно было ехать. Год был окончен. Ещё один день и наступит новый. В вечер тридцатого декабря две тысячи двадцать первого года Роман сидел у огня в глубоком низком кресле, сделанным явно много лет назад умелыми руками. Пожелтевший лак на подлокотниках ближе к их краю сменялся отполированной поверхностью. «Сколько ему? Сколько людей вот так же подвигало его ближе к огню далёкими зимами?» – задумался он и подлил вина в бокал. Ещё он попытался вспомнить, когда в последний раз пил виски? Но так и не нашёл точной даты. У кресла стоял Дике, уложив голову на колени Романа. Он ничего не требовал, в этой сторожевой стойке добра. Быть рядом! Достаточно.

– Ложись, а то я устал держать твою голову. Не пошевелиться! – избавляя друга от ненужной неловкости и вины за желание оставить свой дружественный пост, сказал Роман и нарочно потянулся за новым куском хлеба. Дике, делая вид, что совсем не устал стоять, улёгся у ног человека, разбросав длинные уши по полу. Но, по тому с каким грохотом его кости, не обросшие ещё ни мускулатурой, ни уж тем более, жиром, ударили по дощатому полу, становилось очевидным упрямство собаки в выражении своих чувств.

На конце тонкого металлического прута оказался очередной тонкий ломоть бородинского хлеба, покрытый салом. Роман аккуратно добавил к этой гастрономической паре из детства несколько капель свежего нефильтрованного гречишного масла и отправил лакомство в камин, раскачивая и покручивая над языками пламени. Дике облизнулся, услышав шипение капающего на угли жира. Он не был голоден, но горьковатый, дымно-сладкий кусочек хлеба, покрытый чуть обуглившейся корочкой, был пределом его гастрономических опытов совместной жизни с Романом. Был, конечно, отличный, дорогой корм. Но парадокс собачей жизни заключался в том, что меньше всего животное, в чьих генах уже тысячи лет силуэт человека заслоняет собственную природу, меньше всего это животное хотело получать корм для собак. И дело было не во вкусе, а в принципе. Стоящий у стола питомец со просящим взглядом, как правило просит не калорий, а места в семье, места за семейным столом. Человек отломил часть хлеба и угостил собаку. «Стол», за который просился его друг, был пуст… И это то, что теперь больше всего занимало мысли Романа. Дела две тысячи двадцать первого года, столь катастрофического и отрезвляющего всю его жизнь, были сданы. Его ждал новый, в котором всё должно было быть по-другому.

Почти всю новогоднюю ночь он не спал. Считал снежинки, выставив полюбившееся кресло на веранду, и укутавшись в одеяло. Строил планы, набрасывал эссе о счастье. Нет, не на бумаге. В голове. Стирал спорные или не ясные мысли, снова брался за бокал вместо карандаша. Бутылка шампанского опустела к часу ночи, и он открыл красное. Тот самый понравившийся пино нуар круглолицего винодела. Но вино не вызывало эмоций. «Скорее всего, открытая веранда в январе не лучшее место для красного вина? Или год урожая? Моложе. Или я слишком устал в прошлом году? Спать!» – думал он.

Но не спалось. Не спалось, как не спится приговорённому к гильотине в ночь перед казнью. Не спалось, как не спится юноше, вернувшемуся домой после первого поцелуя. «Спать! Мне обязательно приснится хороший сон» – решил Роман. Ведь можно долго думать о чём-то хорошем, и тогда эти мысли незаметно, дымкой, пеленой переберутся в сон. Он перетащил кресло обратно в дом и в конце концов остаток тепла тлеющих в камине углей и сопение Дики сделали своё дело. Спать!

Чудесный сон. В плоскости времени планеты он длился совсем немного. Но время относительно, и скорее всего, человек, первый раз это сказавший, озвучил свою мысль после пробуждения. Роман не мог его вспомнить как не пытался, но его наполняло чувство, что сновидение было чудесным и таким, каким он его загадал. Он открыл глаза новому дню, проспав всего два часа. Будильник – на восход солнца! За полчаса! Не пропустить! Он очистил снег вокруг ворот. Вот она – его новая эпоха. Утро нового года. Ещё несколько дней назад, разжигая камин, и не найдя ничего подходящего под рукой, он отломил от дворовой метлы прутья и подумал о горячем паре и хлестких ударах банщика по его спине. Отмыться! С нуля! Всё с начала! Даже коже он не давал шансов оставить толику прошлогодней грязи среди её клеток. Юношеский символизм, стандартная и очередная точка отсчёта любого человека, дающая право перечеркнуть предыдущие ошибки. Дарящая мнимое представление о ненужности работы над собой, стирающая ластиком прегрешения в прошлом. С пятого класса, с института, после дня рождения, с нового ежедневника, с нового года! С нового года всё будет по-другому… Но… Простая статистика, подсчёт собственных «новых» начал, говорит разуму, что со временем всё вернётся на свои места и мы назначим очередной отсчёт.

Но не будем забирать у нашего героя веру в перемены. Возможно, я не справедлив к нему, и это действительно новый человек, не спеша пересекающий тёмное, зелёно-коричневое, присыпанное пудрой снега, полотно леса. Он ехал в баню, с понятным желанием вымыться!

Ева проснулась поздно. Отбросив тонкое покрывало, высвободившись из его уюта, он какое-то время пролежала на огромной кровати подставляя своё тело под теплое движение воздуха, идущего от моря. Стеклянная стена бунгало была распахнута. Короткие тени пальм намекали, что утро безвозвратно пропущено, и солнце уже высоко. Она была одна. Отсутствие утренней болтовни – приятный бонус за потерянное утро. Достаточно лежать в дремоте пробуждения, потягивая мышцы и наслаждаясь возможностью никуда не спешить, и ни с кем не говорить.

Речь шла о Ли. Говорить не хотелось с ним. Это чувство обострилось неделю назад и становилось нетерпимым. Молодой человек двадцати восьми лет. «Миллионщик» – одобрительно-мещанское, вульгарное слово из лексики девятнадцатого века. Этим словом Ева в последнее время частенько «проходилась» по своему новому знакомому. Впрочем, её пренебрежение пока не мешало их сексуальным отношениям и совместному проживанию. Уже почти два месяца. На берегу моря, в городе, сто лет назад, бывшим рыбацкой деревней.

Миллион Ли, а его настоящее имя – Сергей, измерялся не в американской или европейской валюте, а в людях. Фолловерах. «Фоликах», как он говорил. По-русски, подобных людей, интересующихся чей-то жизнью, называли, и называют до сих пор – подписчики. Слово, чья семантика, обладает некоторой, пусть не научной, но вполне жизненной двойственностью, связанной с поколениями.

Житель постсоветского пространства, чья жизнь давно перевалила за её условную половину, заслышав это слово, представляет адресата и периодику – бумажные газеты и журналы, опускаемые в жестяные ящики, выкрашенные в синий цвет. Граждане, подписанные когда-то на «Мурзилки», «Крокодилы», «Гражданские авиации», «Комсомольские правды», просто «Правды» и сотни других изданий, платили за статьи и картинки, написанные и нарисованные более или менее образованными, а иногда талантливыми журналистами, получившими профильное или около профильное образование. И в каждом таком фолианте, заталкиваемом с разной периодичностью почтальоном в синий ящик, имелась фамилия редактора, отвечавшего за смысл и красоту изложенных строчек и абзацев в подконтрольном ему издании, и конечно, за соответствие законам и принципам государства. Эта нехитрая процедура подписки на журналы ещё сохранялась в России, но её редкие примеры держались сугубо на ностальгии по «старым, добрым» временам.

Начиная с тех россиян, кого Хоув и Штраус назвали миллениалами, имея в виду конечно всё молодое поколение планеты, ну или хотя бы ту его часть, которая не кипятит речную воду, чтобы её выпить, а открывает кран или бутылку, начиная с них, слово «подписчик» означает, что с определённой периодичностью в их главном жизненном пространстве – на экране размером с ладонь, будут появляться люди. Люди разного рода. Те, на которых они подписались, нажав на иконку с русским «подписаться» или английским subscribe.

«Фолики» Ли тратили на своего кумира 12 секунд в сутки. Сергей Кимович Наручников (а это имя Ли по паспорту) скрупулёзно следил за статистикой. Точнее, следила целая международная команда. Он начинал как фитнес-тренер, не стесняясь показывать чужим людям идеальное тело. К своему, без ста тысяч миллиону, он оставался тренером, но теперь уже тренером «личностного роста». С идеальным телом, умело работающий с криптовалютой. Говорящий, нет кричащий своим успехом и своим финансовым состоянием, что таким может стать каждый. Каждый из девяти ста восьмидесяти четырех тысяч четырёхсот восьмидесяти девяти человек, нажавших кнопку «подписаться» под страничкой Ли Сафалата. Для «успешности» успеха он добавил к корейскому имени деда слово из санскрита. Не трудно догадаться, как оно переводится. Нужно лишь подписаться и смотреть, смотреть, смотреть на него. Двенадцать секунд, это хорошо, это очень даже хорошо, если умножить их на миллион. Тогда, это двенадцать миллионов секунд.

Поначалу Ева заинтересовалась. Чуть азиатская внешность. Говорил правильные вещи и следовал им. Они познакомились на опере в декабре. Познакомились, ретируясь, попросту – сбегая от скучного и не понятного их молодости действия. Стуча каблуками в антракте по мраморным ступеням Большого театра. Она тогда улыбнулась, увидев ещё одного «любителя» арий. А Ева к декабрю очень давно не улыбалась людям. Он ответил. Приятной, и казалось честной улыбкой.

– Вам тоже понравилось? – пошутил он, обогнав Еву на лестнице и заглянув ей в глаза.

– Не могу удержаться. Бегу рассказать всему миру, насколько это захватывающе! – подхватила эстафетную палочку сарказма Ева.

– Но ведь антракт! Вы же обязательно вернётесь досмотреть?

– Обязательно!

– Предлагаю сделать это в хорошем ресторане.

– Что?

– Досмотреть Ивана Сусанина.

Она улыбнулась. Первый раз за три месяца. Хотелось забыться. Любыми средствами. Цирк, опера, курорты, романы, бары, отели. В конце сентября врач подтвердил её опасение. Никакой беременности у неё нет. Да, была задержка в цикле, да менялся гормональный фон организма. И без того красивая грудь округлилась и требовала не стеснять её старым бельём. Но плода не было. Не было сосуда для души. Одно УЗИ, второе. Врач, ещё один. Гинеколог. Специалист по гормонам, невролог, психолог, психиатр. Сказать, что ей было плохо? Нет-нет! Ей не было плохо. Как может быть плохо в пустоте? Мир исчез. Покрылся коростой. Мутной плёнкой. Ложная беременность. Но ведь это у собак! Разве бывает у людей? Второе название этого редкого синдрома – истерическая беременность. Психическое расстройство. УЗИ подтвердило… нет, не то, что Ева не беременна. Аппарат, просвечивающий тело, вдруг просветил её душу. Выявил, что в её жизни что-то происходит. В её душе что-то происходит. Не вполне нормальное? Нет-нет. Нормальное… Не вполне о-быч-но-е! Никак не совместимое с двенадцатисекундной статистикой временного бойфренда. Но тогда, тогда была просто приятная улыбка красивого человека. «Нет! Никаких психологов, я справлюсь. Справлюсь» – думала она. В её двадцатидвухлетней жизни ни оказалось ни одного человека, которому хотелось бы выговориться. Родители, сестра, подруги. Где они? Почему никому из них не хочется звонить? И она рассказала Сергею. Он скрывал, что его имя Сергей. Она скрывала, что её имя Женя. Тогда Ева рассказала Ли. Не всё. Невозможно рассказать всё, когда ты Ева, а он Ли. Но многое. И ей стало легче. Ненадолго, но легче.

– Давай сходим в мол? Я куплю тебе мелочей. Картье или Эрме, – он даже не обернулся, раздавая громкие финансовые авансы. Стянул почти до мошонки тонкие шелковые белые шаровары и сделал несколько снимков своего идеального живота. – Мне нужно добраться до миллиона. Нужно существенное. Готов потратиться.

– На меня? Не придётся сдавать обратно?

– Я поговорил с командой. Тысяч на пятьдесят. Только нужно чтобы ты была в кадре. Все уже ждут не дождутся увидеть твоё лицо. Они говорят, можно передержать… Интерес упадёт. Они договорились, можно купить Биркин.

– У меня есть. И это не пятьдесят.

– Биркин?

– Биркин.

– Настоящая?

– Да. В ней лежал ключ от Мазерати.

– Ты не говорила.

– О чём?

– Сдадим. Желающих много, – сменил тему Ли.

– Ты, сказал это мне, – с адресованной иронией продолжила Ева.

Но Ли не заметил пренебрежительно тона, и продолжил в том же духе:

– Да. Привычка, извини. Вечно всё сдаём. Живу налегке. Без гардероба.

– Это твои деньги? В смысле… подарок?

– Да. Почти. Какая разница? Подарок тебе.

– Давай Картье.

– Но… ты? Ты согласна?

– Что?

– В кадре. Нужно. Правда.

– Хорошо. Без проблем. А тебе?

– Что мне?

– Подарок.

– Мне? Почему?

– Двадцать третье.

Ева встала. Она сидела, укрывая тело покрывалом, натянув, его на плечи, как только услышала звук мотоцикла.

– Почему ты закрываешься? Я не могу понять, хани. Мы трахаемся каждую ночь. А утром на тебя не взглянуть.

– Давай сменим тему. Так что подарить?

– Это странно, это странно, хани. Хорошо. Но это странно. Ничего не надо. Это точно не мой праздник.

– Но это повод. Снимешь подарок.

– Я спрошу у них. Моя аудитория не интересуется… Этим. Это не просто так, когда уже миллион. Ты снимешься?

– Хорошо.

– Спасибо, спасибо хани.

Ли, с лицом благодарного за новый телефон ребёнка, подскочил к Еве, обхватил её вместе с покрывалом и оторвав от мраморного пола закружил по комнате. Она улыбнулась его детской выходке и окончательно всё решила. Нельзя! Нельзя злиться на этого мальчишку. Он такой. Его уже не изменишь. Он вряд ли повзрослеет. Будет кружить такую же как она, двадцатидвухлетнюю. Всю жизнь, не старея, как Дориан Грей.

– Ты понимаешь. Хани. Я не хотел говорить. Но это уже – всё. Я сегодня подписал. Отметим! Завтра отметим! – Ли захлёбывался от восторга.

– Что?

– Как только я набираю миллион, мы заключаем контракт. Я уже подписал предварительное соглашение. Отметим! Отметим! Это очень крупные ребята. Самые крупные! Я буду их лицом.