Роль в жизни
- -
- 100%
- +
Видя вопросительный взгляд напарника, Сашка продолжил:
– Есть здесь один. «Спасает» их за деньги. А наше дело, что? Пускать или не пускать. Как скажут. Дело не наше, маленькое. Наше – пускать или не пускать. Да, сам увидишь. Знают они, врачи. Может и делится. Да Серёг? – снова обратился к пациенту охранник, – Знают ведь?
Валерьяныч не стал задавать вопросы. Мир давно не был, точнее никогда не был тем миром, где всё можно было объяснить с помощью научных теорий. Ни история, ни социология, ни философия, ни его собственные психология и психиатрия не справлялись в попытке объяснить, а уж тем более повлиять на поведение людей. «Неизменно одно – смерть» – заключение, которое он словно метрическую систему прикладывал к любой ситуации. Смерть – абсолютный ноль сознания. Но физика говорит, что он не достижим, этот ноль. «Значит смерти нет? Нет «ничего»? Всё что выше – имеет право на жизнь, точнее является жизнью. И зло, не исключение».
Они добрались до столовой, заварили крепкий чай и немного поговорили. Бывший психиатр, потерявший жену, а вместе с ней нет, не смысл жизни, а цель. И больной, всегда имеющий цель – физическую цель. Выдаваемую ему его истрёпанным телом, и изредка задумывающийся над смыслом своего несложного существования. С этого момента они стали видеться и разговаривать. Недолгие беседы, никогда не касающиеся прошлого Сергея, по крайнем мере, того прошлого, в котором можно было найти следы его недуга. Но чаще, они говорили о настоящем. Банальном и житейском. О сортах яблок, о футболе, который оба не смотрели. «Чепуха, это всё чепуха» – говорил Валерьяныч, – «Но как ни странно, в этой чепухе наша жизнь». Сергей не помнил, чтобы кто-то так был интересен ему, как этот охранник. К третьей встрече он неожиданно заметил, что начал «выкать» этому странному человеку. Наверное потому, что узнал о его прошлом.
– Вы же не собираетесь меня лечить? – спросил он, втянув в лёгкие пар, наполненный никотином и кисло-сладкими молекулами. Мята, грейпфрут и древесные, скорее ванильные тона. Подержав в лёгких, он выдул эту смесь в пространство вокруг себя. Пар, больше похожий на дым, продержался облаком несколько секунд и разорванный ветром, уже неразличимый для глаз, понёсся запахи по двору клиники.
– Я? Нет Я многих вылечил. Ты Тебя нельзя вылечить. Какой толк?
– Почему? Нет толка?
– Тебе сорок.
– Тридцать девять.
– Тридцать девять, – усмехнулся потерянному году человеческой жизни профессор. – Больше половины жизни ты, Серёжа – наркоман. Я бы не взялся. Берут деньги и всё Не то, что безразлично им Тогда бы всё теряет смысл. Это иллюзия нужности. Ты существо Существуешь. Понимаешь? Можешь сказать: «Я есть». Такое нельзя выбросить как кота, за дверь, потому что кот метит. Человек! Вот и лечат, если есть кому платить. Не было бы Денег. То Участковый утром... Выломают дверь, вызовут скорую. Подпишет справку о смерти. Никому не будет дела до твоей жизни. Вот и получается, что враньё Иллюзия весь этот гуманизм. Но поверь моему опыту Нет. Исхода у тебя нет. Думаю, что я проживу дольше тебя. Хотя Хотя, чего загадывать. И давай, друг, снова на ты перейдём. А то действительно, как будто я тебя лечу.
– Тогда почему?
– Что?
– Мы сидим и болтаем о чепухе.
– Я не знаю Себя лечу. Хм. Как жена умерла Ты первый. С кем вот так, об этой «чепухе». А может просто. Просто.
– Просто банан?
– Да бывает и так.
Прошел почти месяц. Сергея выписали. Он казался матери изменившимся, но чужим. Она не была готова к такой перемене в сыне. Он вяло отвечал на её расспросы, не просил денег. Мерседес летел по автостраде. Анна Федоровна и не думала притормаживать на камерах – странное возбуждение охватило её сознание.
– Что с тобой? Тебя там пытали, что ли? Серж!
– Здесь камеры, ты что не слышишь? – спокойно ответил Сергей матери, после очередного предупреждения навигатора.
– Да чёрт с ними! С тобой что? Ты какой-то странный. Пообедаем? Хочешь кушать? Можем в «Тополях». А потом домой.
– Я снял квартиру.
– Какую квартиру?
– Обычную. Однокомнатную.
– Как? То есть. Что значит снял? Зачем?
– Я буду жить отдельно.
– Что за глупости? Зачем? А дом? Я должна жить одна? Ничего не понимаю.
– Я решил, что хочу жить сам.
– Как? Господи! Ты Ты не На что? Кто тебя надоумил? Нет это не лечение, это вредительство! Я сейчас этого врача, как его Чёрт! Господи!
Сергей отвернулся и смотрел в окно. Мать говорила и говорила, а он перестал её слышать. «Начало августа» – подумал он. Начало августа, но в отличие от более южных районов средней полосы России под Тверью ещё не чувствовался безнадёжный поворот лета в сторону осени. Листва не потеряла цвет, а деревья объём. На этом символическом гребне времени пока не оставалось высохшей и пожухлой жизни. Воскресенье и платная дорога была наполнена путешественниками, возвращавшимися из северной столицы. В общей массе их средства передвижения разнились с машинами на других дорогах страны. Новее, больше, быстрее. Ягуары, мерседесы, Рендж Роверы. «В них люди, люди» – Сергей задумался, встретит ли он их снова? Они настолько рядом. Можно рассмотреть лица, придумать им занятия. – «Так рядом». Возможно, он встретит кого-то и не будет знать, что когда-то он мельком уже видел это лицо. Странные, новые мысли наполняли его голову. А жил ли он до этого момента?
– Так что с тобой!? – с трудом пробился к его мозгу звук голоса матери, – Что не так? Я всё тебе отдала! Всё! Живу можно сказать, можно сказать ради тебя. А ты решил отдельно. Живи! Я не против, – голос становился всё четче, и Сергей стал связывать и понимать смысловую нагрузку звуков, сложенных в слова и предложения, – Но тебе нужно повзрослеть. Тебе сорок. Нет профессии, нет! Жены, детей. Ничего нет. Ничего. Ничего у тебя нет.
– Тридцать девять, мам.
Валерьяныча уволили. Идти к главврачу не было смысла, он был в отпуске. Получив несколько ненужных бумажек и трудовую книжку, Вениамин Валерьянович упаковывал немногочисленные личные вещи в чемодан. Комната, в которой он провел чуть больше месяца, не вызывала в нём эмоций. Его напарник, теребя пальцем экран дешёвого смартфона лежал на кровати и по-своему переживал «несправедливость». Диалог был бесполезен, но профессор давно научился давать максимум людям, в которых находил хоть толику добра. В Сашке Понамарёве, окончившем 9 классов, отслужившем в армии, и не работавшем в своей тридцатилетней жизни никем, кроме грузчика и охранника, присутствовало что-то нужное миру, но было спрятано настолько глубоко в его сознании, что разглядеть его положительные качества могли не многие. Возможно Пётр, в своё время увидит их на небе, и Валерьяныч сейчас, на земле.
– Да и не занимается он вопросами охраны, – ответил профессор на очередную реплику Понамарёва, и повесил сложенный белый халат металлическое изголовье больничной койки.
– Но он же тебя из-за этого, ты же его вылечил. Он, сука, специально ушёл в отпуск и тебя уволил, чтобы в глаза не смотреть. Тоже! Уйду! – бросил в сердцах напарник профессора.
– Другое. Я даже не пытался. Чего мне тебя обманывать. Ни одной мысли не было. Ни одной записи. Да и вряд ли он хотя.
– Пытался не пытался, а парень другой. А этот, сука! Ревнует. Вот и уволил. Тем более ты профессор. Испугался, что Что, лучше самого. Я такое вижу. У нас был один. Тоже. Тоже во так Я его на чистую воду выведу. Он когда вернётся. Я всё ему скажу. Пока не буду увольняться. Специально дождусь и выскажу. А потом – пусть. А скажет, сука! По морде, дело не сложное!
– Ладно, ладно! Остынь. Халат передай. А я потихоньку. Пошёл. Телефон есть. Звони, как запьёшь.
Глава 10
Глава 10. Февраль
Анна Федоровна была вне доступа. Юля с маниакальностью нажимала кнопку вызова. Раз за разом. Пять, десять. Она бы нажала и сто раз на зелёную иконку, но внезапно ей пришло в голову холодное, и здравое понимание случившегося. Ненужности и невозможности разговора. Она даже засмеялась, защищаясь от будущего. Нет, нет! Этого не могло быть. Не с ней, не сейчас. «Не со мной! Не сейчас. Нет! Нет!».
Это было с ней и сейчас…
Хлопья снега – слипшиеся в мягкие комки снежинки, бесшумно опускались на землю и тут же таяли. Но так было с первыми из них, с сотыми, тысячными. Гранит нехотя принимал их жертвенный холод, впитывая его в себя. И вот уже тут и там появлялись белые пятна. Ночь, с каждым часом приносила всё более холодный воздух, пока наконец мороз, такой же бесшумный, как и снег, окончательно не закрепил победу зимы. Всю ночь Юля не спала. То и дело она подходила к окну и растворялась в этом наступлении зимы, простаивая и смотря на белеющее полотно двора. Это было спасением. Не думать. Лишь смотреть, как медленно спускаются с черного неба огромные хлопья. Странное рождение белого цвета из черноты неба, стерильность красоты первого, позднего снега. Словно невидимые, но точные руки со скальпелями ампутировали её мысли о случившемся и о будущем. И она стояла, и стояла. «Сейчас», не желая начала нового дня.
С появлением первых признаков, наступающего утра, женщина сварила себе кофе, нашла новый блокнот, и усевшись за стол, открыв первую страницу, такую же чистую и белую, как запорошённый двор её дома, провела вертикальную черту, разделив лист на две равные части, написав сверху дату: «6 декабря 2021 года».
В левой колонке значился ряд трагических событий, без сомнения – чёрная полоса её жизни. Если бы за чёрным был ещё более мрачный цвет, Юля без раздумий раскрасила бы в мыслях случившийся этап её жизни этим цветом. Предательство, смерть и обман. До вчерашнего письма были только предательство и смерть.
И если измена близкого ей человека подрывала её душевное состояние, то смерть отца делала её не защищённой. Физически. Они никогда не были близки с Борисом Семёновичем, чьё имя было приставлено к её имени в виде отчества во всех документах. Теперь память об отце оставалась только в этом искажённом падежом, имени, дополненном к её собственному. И всё? Ещё неудобства. Да, они не были близки, но она чувствовала, что вокруг неё был непробиваемый купол. Достаточно большой, чтобы жить самостоятельно, и достаточно крепкий, чтобы в эту самостоятельную жизнь не врывались житейские трудности. Это касалось финансов… да всего. Виз, школ, врачей. Порой ей думалось, что успешность Романа был парниковой под этим колпаком, несмотря на все его личные качества. И вот отец в списке слева. Он болел. Долго. Так долго, что казалось это не болезнь, а дурное настроение. Или характер. Всего за день его не стало. Это произошло в самом конце октября. Ещё и сорока дней не прошло. Отсутствие защиты Юлия Борисовна ясно почувствовала только прошлым вечером, когда прочла письмо от адвоката. Квартира, которую она выменяла, оказалась совсем не её, и сейчас «законные» владельцы требуют её выселения. Письмо было адресовано адвокатом отца. Она помнила этого лысеющего коротышку, преданного их семье. Оказалось, Борис Семёнович был в курсе и решал вопрос своими инструментами, не тревожа дочь. Но после его смерти возникли сложности. И так далее, и так далее. Не из юридических тонкостей, а из тона письма, она ясно поняла, что с квартирой придётся распрощаться. Как ни странно, Юля думала не о деньгах, а о сложившейся атмосфере нового места. Ремонт, где она впервые в жизни исходила не из семейных вкусов, а из собственных. Признаться, Рома никогда не давил в выборе мебели и стиля. Рома не ездил бесчисленное количество раз с ней и дизайнерам выбирать обои и цвет стен. Он доверял её вкусу, соглашался с её привычками… Но, что-то всегда сдерживало её индивидуальность. Её внутренний мир в их совместной жизни подчинялся обобщениям мира семейного. Если ей хотелось белых стен, она думала, что это слишком радикально. «Тогда, почему не английские обои?» Если ей хотелось крупных роз и завитков в викторианском стиле, она вспоминала о брутальных внедорожниках мужа и обсуждала это противоречие с психологом.
И вот с новой квартирой, где всё, всё – от рамок на фотографиях до высоты плинтуса выбрано согласно её внутреннему «я», с этой просторной для новой жизни квартирой нужно прощаться. На самих фотографиях, со вкусом и знанием развешанных по стенам осталось только её половина, как в переносном, так и в прямом смысле. Там, где композиция не позволяла Романа отрезать, его удалил дизайнер. Итогом подобной ампутации стали вертикальные линии в интерьере. Рамки с семейными фотографиями теперь висели в большинстве своём, в книжном, а не в альбомном формате. Это точно подметил Макс, сказав: «Семья это – горизонтальная плоскость, где всем есть место». Откуда в детях такая точность мысли?
Прощаться с тихим двором, окруженным новым зданием в центре Москвы? Прощаться… Хорошо, это в левую колонку. Справа, в «плюсы», можно записать недвижимость, оставшуюся после смерти отца. Наследство. «Надеюсь, у него не было, что скрывать от мамы» – Юлю передернуло от кинообраза женщины или девушки, пришедшей на суд с адвокатами в большой чёрной шляпе и заявляющей права на наследство. Но прошло уже больше месяца и никакого грязного белья не вылезло. Не сказать, что память о жизненном пути отца была белой, как сегодняшний утренний двор за окном… но внешние приличия всегда соблюдались в их семье. С самого детства все научились многозначному молчанию. И именно поэтому, откровенная и открытая (как ей казалась) жизнь с её мужем была контрастом её детству и юности, а измена Романа, столь сильно ударила по ней.
Список данностей рос, помогая женщине расставить свои мысли, желания и возможности хоть в какой-то порядок. Но многие вещи не поддавались упрощённой классификации на «плюс» и «минус». Куда поставить желание отомстить? Анне Фёдоровне. Роману. Этой девчонке. Чем заниматься? Юлия Борисовна не нуждалась в средствах при муже. Скорее всего, банковские счета отца позволят ей не работать и дальше, поддерживая необходимость быть деятельной и успешной мнимой филантропией, фондами подруг, путешествиями и организацией быта семьи. Теперь укороченной, теперь вмещающуюся в вертикальный формат. Прежде Юля не жаловалась на скуку, имея привилегию продлевать молодость и данную ей природой классическую красоту лица и тела. Она всегда высыпалась, в меру ела. В меру любила. В меру развивалась, читая нужные книги и запоминая ровно то и столько, сколько требовалось для положительной оценки окружающим её социумом. Она нашла в жизни свой срединный путь. Жизнь была бесконечной.
Но снег за окном, бесшумно выпадающий из тьмы, вызвал этой ночью в ней новое чувство. Стоя у окна, она как будто поняла как всё устроено. Всё. Где Бог, где вселенная, где остальные люди: жившие, живущие, будущие жить. Где её место среди этих людей. Она слилась с ночью. Нет, не проблемы мешали ей уснуть, а понимание, чистота осознания своего предназначения приковали её к окну той ночью.
Ещё вчера… они бы помогли. Психолог. Психолог бы помог. Священник. Найти проблему и решить её. Обозначить, знать. Каяться. Любить. План, действия, результаты. Желания, душа. Но всё это… Слова. И то, что стоит за ними – исчезло. Стёрлось, когда взгляд Юли перескакивал с одного комка на другой. Снег словно гипнотизировал, вводил в транс, шепча на ухо беззвучным голосом, рассказывая, то, что знать утром будет опасно для продолжения жизни.
Проснулся Макс и нужно было помочь ему собираться. Школу никто не отменял.
– Доброе утро, мама, – поздоровался мальчишка, застав мать за обеденным столом с ручкой и блокнотом. – Мне приснилось… как будто мы с тобой на лодке. Но не вода, а вокруг… как будто зелёное поле. А у меня лицо папы. А я… я хотел проверить. Мне казалось… так казалось. Понимаешь? Не по-настоящему, понимаешь?
– Да друг. Понимаю, – взъерошив на голове сына и без того лежащие в разные стороны волосы, ответила Юлия Борисовна. – И что? Что дальше?
– Я хотел проверить. Моё это или папы. И решил нагнуться к воде. К морю. Но это трава, не вода. Понимаешь?
– Да.
– Так я понял, что это не вода. А поле.
– А цветы? Или только трава?
– Какие цветы?
– Не знаю. Разные. Ромашки или… Я не знаю. Маки или васильки. Луговые.
– Нет. Нет. Это была трава. Как газон. Но мы плыли, как по морю. Были волны от нашей лодки. Понимаешь? Это странно.
– Ты испугался?
– Странно как-то. Я не боялся, но неприятно. И что у меня не своё лицо, а папино. А что снег? – отвлёкся от обсуждения сна Максим и подошёл к окну. – Красиво. Можно в снежки поиграть. Наконец-то. А то нет и нет.
– Иди умывайся и приводи себя в порядок.
– А вы с папой… Это насовсем? Может он вернётся и поэтому мне снилось, что у меня его лицо?
– Нет. Это окончательно. В эти выходные поедешь к нему, он давно требует.
– Ура! – по-детски бестактно отреагировал Максим.
– Да уж… Ура… Иди, иди чисти зубы. В тебе нет и грамма добра ко мне. – Почему? Я люблю тебя.
– И я. Извини. Иди, иди! – одёрнула свою ревность Юлия.
Вечером, когда Макс вернулся из школы, мать огорошила его очередным переездом. Он только-только разложился своим бесчисленным игрушечно-ученическим скарбом по комнате, и вот снова коробки, складывание и раскладывание. Встреча с отцом была отменена. Наказание бывшего мужа за «ура» его сына? Сознательно – нет. Мысль, встретить Новый Год, в не принадлежащей ей квартире возмутила Юлию, и она принялась за действенные меры, прикрываясь бурностью процесса и мнимой бравадой от всего катастрофического, что ей казалось, с ней случилось. Резким и четким движением, положив ладонь на левую колонку, искренне считая, что так же легко, как она закрыла список «минусов» рукой, она избавится и от них в своём сознании. В этом списке была измена Романа. И насколько успешен не был психолог, пытавшийся оставить ей часть счастливого прошлого, со временем, и главное с не заканчивающимися ударами судьбы в Юлиной душе всё более закреплялось желание обновления. Чистого листа. И смена ещё одной квартиры не стала трагедией. Наоборот, она делала прошлую жизнь ещё на один шаг дальше. Юля готова была на десяток переездов, лишь бы с каждым новым, отдаляться от прошлого. Как в пространстве города, так и пространстве памяти.
– Может нам переехать в Питер? Там бабушка, – заявила сыну его мать на следующий день. И знак вопроса в этом вопросительном предложении был лишним.
– А школа?
– Там есть друзья?
– Есть.
– А такие, чтобы ради тебя переехали в другой город? Если бы была волшебная палочка?
– Какая палочка?
– Волшебная. Как в сказке. Которая исполняет желания.
– Не знаю… Но я привык. И… Отец. Ну… Ну он же в Москве.
– Отец… Ты стал его так называть? На Сапсане три с половиной часа. Думаю, он и не такие крюки делал ради… Ладно, ладно. Это был вопрос. Подумай.
– И она исполняет любые желания?
– Палочка? Да.
– Да? Любые?
– Любые. В сказках точно.
– У меня есть. Если… Как в Гари Потере… Там ведь волшебство. Сказка, конечно, но ведь её снимают, а потом сморят. Хотя знают, что так не бывает. Я бы вас померил. И тогда не нужно переезжать.
К концу года документы Макса были уже в новой школе. Не трудно догадаться, что на карте Москвы этого учебного заведения не значилось. Санкт-Петербург, знакомый мальчишке по летним, редко, более чем недельным, пребываниям у бабушки за несколько дней до Нового Года оказался мрачным и неприятным. Не спасала ни иллюминация на площадях, ни яркие витрины в торговых центрах. Цепляясь за шпили, облака затемняли и без того не балованный солнцем город. Дождь сменял мокрый снег. А затем… затем, мокрый снег сменял дождь. Два агрегатных состояния воды монотонно чередовались на глазах горожан, иногда пуская в свою скучную карусель холодный морской ветер, хоть как как-то разбавляющий своей колючей решительностью зимнее уныние северной столицы. Температура в том декабре была аномально высока, и пластиковые ели сливались в цвете с газонами. Снег так и не закрепился, вызывая в душе Максима чувство, похожее на чувство развенчанного ожидания туриста, впервые увидевшего Пизанскую башню. «Накренившаяся» – вот верное её название. Ведь то что падает, должно упасть?
Новый год они встречали вчетвером. В доме Анастасии Петровны нашёлся мужчина… Юля не стала спрашивать, сколько этот скелет хранился в шкафу. Да и не нужно было. К моменту ударов московских курант «осенний» роман можно было записывать в семейные мемуары со всеми подробностями. Счастье било ключом, и обрётшие друг друга «половинки» не преминули возможностью описать его ещё раз во всех подробностях. Захар Ильич оказался весёлым, порядочным человеком. Ровесником своей возлюбленной. Он ждал её со школы, так и не признавшись в юности в любви. Пережил жену, вырастил детей. Пару раз они виделись в жизни, но время между этими пересечениями можно было считать декадами. Она, оказывается, тоже любила в юности, и тоже не признавалась. Ну а потом… Потом появился Борис Семёнович. Пристроил и подчинил, умело управляя семейными страстями.
– Представляешь, Юленька? Как же это всё в мире устроено-то. Грех говорить, но мне кажется даже Бог, даже он, даже тот, боялся его слежек. Он мне вручил Захарку, только на третий день, – тут женщина взяла своего нового мужчину с нежностью за руку и продолжила повествование за новогодним столом. – На третий день. Нет, не просто так. Как душа с земли, упокой её Господи. И вот иду, с вокзала, когда возвращалась с похорон. Утром выхожу из поезда…
– А я её сразу узнал, – перебил Анастасию Петровну Захар Ильич. – Совсем не изменилась. Мы в соседних купе ехали, я ещё в Москве заметил… Но не решился. Всю ночь, всю не спал. Представляете? Юля, представьте! Такое бывает. В соседних купе.
– В соседних купе, – нота в ноту повторила фразу за мужчиной Анастасия Петровна и продолжила за него, не в силах сдерживать эмоции. – Я тоже не спала. Ну… Плохо спала. Ворочалась. Утром стук в дверь… Я его сразу узнала. Доброе утро говорю, Захарка. Его в школе так все звали, Захар Петровича – Захарка.
– А до этого «сахарок». Такая кличка была, – вновь вмешался в разговор мужчина.
– Сахарок? Я не помню.
– Это ещё до того, как ты к нам в класс пришла. Она в шестом классе появилась, это я хорошо помню…
И они вспоминали и вспоминали. Перебивая друг друга, смеясь и кокетничая. Выпивая шампанское, заедая его чёрной икрой. После полуночи, в наступившем 2022 году, вчетвером они прогулялись по набережной, по строгому крою петровских улиц. среди тёмного, лакированного моросью гранита. Вернувшись, отогрелись чаем. Послушали импровизированный концерт в четыре руки на пианино. Оказалось, Захар Петрович тоже неплохо играет. И всё… Ещё ложка оливье, бокал шампанского, запах мандариновой кожуры. И всё… Новый год наступил. Реализация большинства желаний, загаданных в его канун многими людьми, будет прервана событием, за которое вряд ли поднимали тосты в эту ночь.
«Ужасно. Ужасно лично и бестактно» – так думала Юля уже утром, пытаясь анализировать своё упадочническое настроение. «Ужасно» – думала она, по отношению к отцу, К Борису Семеновичу, – «Ведь…Только-только. Не нужно траура и занавешенных зеркал. Но какое-то приличие должно быть?»
Но была мысль, как бы сказать… Мысль нижнего слоя. Не подсознание, нет – мысль. Напряжение мозга, без четкого образа. Без слов, без фиксации ощущений от мышления, поскольку они неприятны и эгоистичны. Там в этом нижнем слое Юле «чувствовалось», что это бестактно по отношению к ней, потерпевшей… потерявшей, то, что они только что нашли – желание жить вместе с другим человеком. Завтракать с ним. Обнимать его ночью. Переживать за его болезни и плохое настроение.
Утром Роман ехал в баню. Одинокая белая машина, летела сквозь левитановский зимний лес, взметая с асфальта только что осевший снег и оставляя за собой первые следы, в первом дне наступившего года. Хотелось отмыться. Воспоминания – сумбурные и размытые, нет даже скорее образы, всплывавшие в его голове в виде запахов, звуков, пересохшего горла. Странно для него? «Странно для меня» – думал Роман. Хотелось попариться, хотелось впустить в лёгкие горячий пар. Хотелось заваренного дубового листа и нагретых досок. Шипения воды на камнях и чуть йодистого запаха. Всего «этого» странно и страстно хотелось Роману ещё с ночи.
В отличие от северной столицы, подмосковная новогодняя ночь была сказочной. Хотя бы внешне. Лёгкий мороз, такой, что и руки не нужно прятать в карманы. Безветрие. Можно было следить за каждой снежинкой, парашютирующей к прохладной земле. Они не вырывались, не уклонялись от взгляда уносимые по диагонали порывом зимнего ветерка, а медленно и плавно, чуть подкручиваясь спускались на землю. Кажется, они даже выбирали место куда им лечь, чтобы выложить на земле идеальное, хлопчатое, отбеленное до блеска покрывало. У Романа складывалось ощущение что там, на небе, есть обязанность дежурить на праздники. И в этот раз очередь была за Петром Ильичом. Просидев всю ночь с бутылкой вина, воспользовавшись одиночеством, вобрав в себя дачную тишину, он всё понял и всё решил окончательно… Но вначале ему захотелось в баню.