Убивая Ноябрь

Глава вторая

ЗАПРАВЛЯЮ БЕЛУЮ ЛЬНЯНУЮ рубашку в обтягивающие черные брюки: эти предметы одежды таинственным образом обнаружились у меня на кровати, когда я вернулась из ванной. Гляжу на себя в зеркало над комодом, но узнаю только свою длинную косу. Вообще же я выгляжу так, словно переоделась в пирата для средневекового фестиваля. Если бы Эмили меня увидела, она бы смеялась целый год напролет. Жаль, что у меня нет при себе телефона, чтобы запечатлеть мой новый облик.

Кто-то стучится в дверь спальни.

– Входите! – говорю я, и дверь распахивается.

Лейла одета точно так же, как я, но пиратский наряд лишь подчеркивает ее грацию. Волосы у нее собраны в хвост на макушке и падают на спину. Она выглядит еще более царственно, чем прошлой ночью, если такое вообще возможно.

– Если мы скоро не выйдем, то опоздаем. А я никогда не опаздываю.

– А я вечно опаздываю, – дружелюбно отвечаю я. – Надеюсь, ты сумеешь меня переучить.

Она хмурится.

– Откуда все это взялось? – Указываю на черные ботинки на шнуровке. – Когда я вернулась из ванной, они стояли на сундуке в ногах кровати.

Она хмурится еще сильнее.

– Служанка.

– Служанка? – Я осекаюсь. – Да ты шутишь.

Папа в жизни даже уборщицу не приглашал в дом, а теперь у меня есть служанка? Похоже, эта школа влетела ему в копеечку. Узел, завязавшийся у меня внутри вчера вечером, затягивается. И папино решение, и вся эта ситуация – что-то тут не сходится.

Лейла чуть распрямляется, что кажется совершенно невероятным, ведь осанка у нее и прежде была просто идеальной.

– Вовсе нет.

М-да. Чопорности у нее больше, чем у моего девяностолетнего учителя физики.

– А ты, случайно, не знаешь, куда подевалась моя одежда? – спрашиваю я. – И где вещи, которые я привезла с собой из… – я вспоминаю про первое правило, – …дома. Их нигде нет.

– На территории школы запрещены личные вещи. Директор Блэквуд забирает их и запирает на время учебы.

– Даже мои туалетные принадлежности и…

– Вообще все.

Недовольно хмыкаю. Я уже соскучилась по своей наволочке с соснами из комплекта постельного белья, о котором мечтала несколько месяцев. А шарф, который Эмили связала мне прошлой зимой, стал неотъемлемой составляющей моего повседневного наряда, пусть даже он и кривоват. Получается, все дорогие моему сердцу мелочи заперты черт знает где и я не смогу их получить.

– Кстати, насчет запретов. К чему такая секретность? – спрашиваю я.

Лейла с подозрением глядит на меня:

– Зачем ты у меня об этом спрашиваешь?

Конечно, памятуя о строгости здешних правил, я не ждала, что она вот так сразу выложит мне всю подноготную этого места, – но и такой настороженной реакции тоже не ожидала. Да, теперь она меня по-настоящему заинтересовала. Улыбаюсь обезоруживающей улыбкой, которая всегда и во всем мне помогает:

– Я просто надеялась, что ты сможешь мне это объяснить.

– Не говори глупостей. – Одним плавным движением она вздергивает подбородок и отворачивается от меня. Не удивлюсь, если она отрабатывала этот театральный жест перед зеркалом – на случай, если ее кто-нибудь разозлит.

Иду следом за ней в гостиную. Она открывает высокий шкаф, достает из него две черные накидки с капюшонами, длиной до пола, и протягивает мне одну из них.

Я с любопытством осматриваю накидку – шерстяную, подбитую бархатом. В карманах лежат перчатки.

– Это что, мантия?

– Это плащ, – поправляет она, – причем безупречного качества.

Примерно на уровне сердца, с левой стороны груди, на плаще виднеется герб, который я заметила в кабинете у Блэквуд. Он вышит серебряными и бордовыми нитками.

– Historia Est Magistra Vitae, – вслух произношу я. С латинскими корнями у меня все отлично, я много чего запомнила, когда стала интересоваться происхождением разных имен, но в грамматике я полный ноль. – История, учитель, жизнь?

– История учит жизни – девиз Академии Абскондити, – произносит Лейла и вздыхает так, словно вовсе не хочет в тысячный раз повторять одно и то же. – Бордовый цвет – символ терпения в бою. Серебряный – символ мира. Дуб означает силу и долголетие. Факел – правдивость и ум. А сфинкс – всезнание и скрытность.

Не успев закончить фразу, Лейла уже распахивает дверь и стремительно выходит в коридор.

Иду за ней. Закрываю за собой дверь в наши комнаты, натягиваю плащ, думая про украшающий его герб. В каменном коридоре светлее, чем прошлой ночью, но по-прежнему холодно, и от этого мне не по себе.

Лейла не просто назвала мне школьный девиз, а старательно перечислила символы школы. Я прикусываю губу. Странно, что для герба выбрали цвета, символизирующие мир и одновременно терпение в бою, ведь это, казалось бы, полные противоположности. А еще я, конечно, совсем не разбираюсь в гербах, но точно знаю, что сфинкс чаще всего связан с египетской или греческой культурой.

– Так вот, насчет здешней секретности…

– Нет.

Я внимательно гляжу на Лейлу. Интересно, что бы случилось, если бы она встретилась с моим отцом. Зуб даю, они бы переиграли друг друга в гляделки, но при этом не проронили бы ни слова. Наверняка она из тех девчонок, которые притворяются, что никогда не пукают, а если вдруг допускают оплошность, то от ужаса хлопаются в обморок. Я фыркаю от смеха.

Лейла резко оборачивается ко мне:

– Что такое?

Раздумываю, не рассказать ли ей о том, что мне пришло в голову.

– Слушай, мы ведь тут вместе, правильно? Ну, в смысле, в этом, не знаю, замке. По крайней мере на ближайшие две недели, пока не разъедемся по домам на праздники. – Пока не разъедемся по домам, и точка.

Она хмыкает:

– Я не поеду домой ни на какие праздники.

Вглядываюсь ей в лицо, пытаясь отыскать хоть намек на какое-то чувство, но ничего не вижу. Я с ума сойду, если не вернусь домой на праздники.

– Ну и ладно. В любом случае мы могли бы провести это время с толком.

Лейла, не глядя на меня, сворачивает в каменный коридор, в стенах которого прорезаны узкие стрельчатые окошки. Стена такая толстая, что подоконники вполне можно было бы приспособить под сиденья. Представляю, как когда-то из окон выглядывали лучники, как они встречали противников дождем из стрел.

– В этом здании нужно освоиться, – объявляет Лейла, пропустив мимо ушей мое предложение. – Коридоры проложены не по прямой, но важно помнить, что снаружи здание прямоугольное. Если держаться наружной стены, всегда сумеешь найти дорогу.

Я словно беседую с сотрудницей нашего супермаркета Агнес: та вечно что-то напевает себе под нос и едва обращает внимание на окружающих. Вместо того чтобы отвечать на твои вопросы, она говорит о том, о чем в этот момент думает. У нас с Эмили она вместо печеньиц с предсказаниями. Если Агнес замечает, что спаржа быстро портится или что ростки на картошке похожи на пальцы зомби, мы знаем, что ничего хорошего нас не ждет. Но вот если Агнес объявляет, что скоро подвезут новую партию мороженого, значит, день будет отличным.

– А если ты оказалась на улице, во внутреннем дворике или в саду, значит, ты где-то в центре прямоугольника, – продолжает Лейла ровным тоном, словно читает мне текст из путеводителя. – Все здание трехэтажное, кроме башни. В ней четыре этажа.

– Там находится кабинет Блэквуд, – прибавляю я, радуясь, что хоть что-то запомнила.

– Да, – соглашается она и бросает на меня удивленный взгляд. – Можешь ориентироваться по этой башне. Если считать, что башня – северное крыло, то спальни девочек – восточное. Ровно напротив нас, в западном крыле здания, расположены спальни мальчиков.

Пока мы идем, я считаю двери и повороты, подмечаю то трещину в стене, то чуть более крутую ступеньку. На ярмарках все дети обычно таскались за мной, потому что мне достаточно было один раз обойти территорию, чтобы запомнить, где что находится. Папа говорит, это оттого, что я как одержимая изучала и запоминала каждый сантиметр леса у нас за домом, а ориентироваться в лесу в миллиард раз сложнее, чем в здании или на сельской ярмарке.

Лейла доходит до конца коридора, спускается на три ступеньки вниз и сворачивает налево.

– Полагаю, что расписание занятий здесь совсем не похоже на все, к чему ты привыкла. Некоторые занятия следуют друг за другом, но чаще всего между уроками делают перерыв, потому что они почти всегда требуют значительных физических усилий. Самые загруженные дни здесь – с понедельника по пятницу, в выходные занятий меньше. Но преподаватели могут в любой момент вызвать учеников на импровизированное испытание. – Она убирает выбившуюся прядку волос. – Мы входим в северное крыло. Здесь расположены классы и кабинеты преподавателей. – Она указывает на стену. – А в южном крыле общие помещения – обеденный зал, библиотека, оружейные и так далее.

Я резко останавливаюсь.

– Погоди. Что еще за оружейные?

Она тоже останавливается.

– У нас довольно обширная коллекция рапир. И едва ли не лучшие в мире луки и ножи.

Чувствую, как мой рот расползается в улыбке. Я в жизни не держала в руках настоящую рапиру. Папа позволял мне упражняться только с деревянной, и я немало их переломала, потому что упражнялась очень охотно. Где, говорите, у вас тут целая комната ножей и луков? Мне туда.

– Но вот яды могли бы быть и получше, – продолжает Лейла, словно беседуя сама с собой. – Правда, сейчас об этом не стоит и говорить, ведь до того крыла мы доберемся только в обед.

Улыбка разом сползает с моего лица.

– Яды?

– Я слышала, что в следующем семестре программу расширят, значит, все еще может измениться. – Она говорит так, словно речь о самом обыденном предмете.

Насколько я понимаю, учить обращению с ядами имеет смысл в двух случаях – если ты собираешься эти яды применять или если считаешь, что кто-то может подсунуть яд тебе. Ни та ни другая причина мне вовсе не по душе.

– А ради чего нам изучать яды?

Она смотрит на меня так, словно не верит, что я это всерьез.

– Ты рада, что мы работаем с ножами, но не понимаешь, зачем изучать яды? Если ты пытаешься изобразить наивность, у тебя не слишком-то здорово получается.

Пристально смотрю на нее:

– Обращаться с ножами, стрелами и рапирами – полезное умение. А яды нужны исключительно для того, чтобы вредить другим людям.

– Конечно. А ножи – для щекотки, – с безразличным видом отвечает она и шагает дальше. – У тебя встреча со специалистом по тестированию. Его кабинет в конце этого коридора.

Я хватаю ее за запястье, но не успеваю удержать – она мгновенно вырывается. И глядит на меня в упор. А я впервые обнаруживаю на ее лице признаки хоть какого-то чувства.

– Никогда так не делай.

– Не брать тебя за руку? Ладно, прости. Но можешь прервать экскурсию, а? Что тут у вас за история с ядами и наказаниями по принципу «око за око»? – Ощущение, что в этой школе что-то не так, нарастает с каждой минутой. У меня возникает смутное подозрение, что я чего-то не знаю об этом месте, хотя должна бы. – И с гибелью учеников? Знаю, мне нельзя спрашивать, кто были эти ученики и все такое, но ты можешь хоть что-то мне объяснить? Мне уже пора нервничать или как?

На мгновение мне кажется, что она растерялась.

– Я не знаю, что ты хочешь услышать.

– Правду. Зачем нашим родителям отправлять нас в изолированную от внешнего мира школу, в которой все правила подразумевают, что нам неминуемо грозит опасность? Мне не нравится не знать, где я оказалась, но еще больше не нравится мысль, что мой отец скрыл от меня информацию.

– Здесь опасностей меньше, чем где бы то ни было, – говорит Лейла с таким видом, будто я оскорбила ее в лучших чувствах.

– Мне так не кажется.

Она наклоняется ко мне и ровным голосом говорит:

– Я просила тебя больше не изображать наивность.

– Я ничего не изображаю. – Замолкаю, подбирая слова. Нутром я чую, что нужно идти ва-банк. – Мне жаль, что мои вопросы тебя раздражают, но, раз уж моего отца здесь нет…

– Говори тише. – Ее голос звучит повелительно, гневно. Она оглядывает пустой коридор и с силой, которой я от нее не ожидала, тащит меня обратно на лестницу, по которой мы сюда пришли. – Может быть, ты не притворяешься. Может быть, ты действительно не знаешь. Но глупость – не оправдание. – Она говорит чуть слышно, почти шепотом, но в ее тоне явно слышится обвинение.

– С чего ты взяла, что я притворяюсь, задавая все эти вопросы? Зачем мне это делать?

– Я ничего тебе не скажу, запомни, – шипит она в ответ. – Но, упомянув своего отца, только отца, ты дала понять, что твоя мать, вероятнее всего, мертва. Теперь я кое-что о тебе знаю. А еще знаю, что, судя по твоей речи, ты выросла в Америке. Одежда, в которой ты приехала, позволяет сделать вывод, что ты привыкла к холодному климату, а если учесть конкретные предметы твоего гардероба, ты скорее из сельской местности, чем из крупного города. Черты лица подсказывают, что твои предки родом из Западной Европы. Я бы сказала, из Южной Италии, если учесть цвет твоих глаз и волос. Это сужает круг поиска до нескольких Семей, к которым ты можешь иметь отношение. Мне продолжать?

Я таращу на нее глаза. Кто такая – нет, что такое эта девушка?

– Семьи? Какие еще семьи?

Она распахивает глаза, сжимает кулаки.

– Ты слишком громко говоришь и ведешь себя крайне неосторожно. Ты ни при каких обстоятельствах не получишь от меня информацию. Неплохая попытка, но ты проиграла.

Ее слова колют меня, как иглой.

– Подожди…

– Этот разговор окончен, – отрезает она. – Не могу поверить, что директор Блэквуд поселила нас вместе. – И она быстро шагает прочь.

Черт. Похоже, я облажалась. Обаяние тут не работает, давление тоже. Поднимаю руки в знак того, что сдаюсь.

– Слушай, я правда не пытаюсь тебя взбесить. Вот честно. Моя лучшая подруга говорит, что порой я давлю на людей так сильно, что буквально загоняю их в угол. Я постараюсь остыть и не буду больше заваливать тебя вопросами. Но я с тобой не играю и не понимаю, во что я такое «проиграла».

Прежде чем она успевает ответить, двери вокруг нас начинают открываться, и в коридор выходят ученики, одетые в точно такую же одежду и такие же плащи, что и мы. У них что, урок закончился? А я даже звонка не слышала. Но я привыкла к тому, что на переменах ученики вопят, толкаются и смеются, а здесь все говорят очень тихо и двигаются крайне осмотрительно.

Лейла аккуратно прокладывает нам путь среди до странного тихих школьников. Взгляды, которые они на меня бросают, так неприметны, что, если бы я их не ждала, ни за что бы не сообразила и решила бы, что мои новые соученики вообще меня не замечают. В моей школе на каждого новенького пялятся с раскрытыми ртами – не то что здесь.

Поеживаюсь. Мне становится не по себе – и потому я снова задумываюсь, зачем все-таки папа отправил меня сюда. Это похоже на тест, своеобразный способ доказать мне, что он был прав, когда всю мою жизнь убеждал меня, что я слишком доверчива. Я почти слышу, как он говорит: «Погляди внимательно на это место, а потом докажи, что я ошибаюсь, говоря, что людям всегда есть что скрывать». Странно вот что: хотя мы с папой частенько не сходились во мнениях, когда речь шла о том, кому следует доверять, мне все равно всегда казалось, что он втайне гордится тем, что я во всех вижу только хорошее. Но, может, я ошибалась.

– Лейла, – произносит какой-то парень, подходя к нам, и я мгновенно выныриваю из собственных переживаний.

Он удивительно похож на Лейлу – всем, кроме роста: она ниже меня дюйма на три[4], а он на столько же выше. Но у обоих одинаковая царственная осанка, одинаковые заостренные черты лица.

– Как странно, – продолжает он. – Зная тебя, я предположил, что вы уже должны были добраться до кабинета Коннера. – И он ей подмигивает.

По его замечанию я понимаю, что она, вероятнее всего, рассказала ему обо мне сегодня утром. Или так, или они откуда-то узнали заранее, что я приеду, но это смущает меня еще больше. Здесь нет ни телефона, ни интернета, так что, если они обо всем знали заранее, эта новость дошла до них раньше, чем до меня.

– Уважительная причина. – Лейла глядит на меня с таким видом, словно перед ней неопознанная столовская еда. – Аш, это Новембер, моя новая соседка по комнате. Новембер, это Аш.

– У Лейлы появилась соседка по комнате. Кто бы мог подумать, что этот день наступит!

Он смотрит мне прямо в глаза, и я невольно отступаю на шаг назад. Под его взглядом я чувствую себя совершенно беззащитной, словно он ярко осветил прыщик, который, как я надеялась, никто не заметит. По сравнению с холодностью, которой буквально сочится Лейла, он кажется приветливым и радушным, и все же в его словах нет и толики доброты.

– У тебя раньше не было соседки? – спрашиваю я.

Блэквуд говорила, что в школе всего сто учеников, но здание огромное, так что меня не удивляет, что некоторые ученики остаются без соседей по комнате. Хотя мне в этом унылом месте было бы одиноко без соседки.

– Не все мы годимся для подобного, – говорит Лейла. Ее слова звучат скорее как предупреждение, а не как объяснение.

– Полагаю, Лейла о тебе хорошо заботится? – вступает Аш прежде, чем я успеваю ответить. Чем больше он говорит, тем больше я отмечаю в нем черт, сходных с Лейлой, – движения бровей, высокие скулы, даже округлая линия роста волос.

– Она замечательный экскурсовод, – говорю я. – Вот только я пока что не лучший экскурсант. Я все время забрасываю ее вопросами. – Замолкаю, собирая воедино все, что знаю о нем. – Аш – это сокращение, правильно? А полное имя – Ашай?

Его улыбка становится шире, но теперь выглядит явно натянутой.

– Именно так. Я удивлен, что Лейла рассказывала обо мне. Это на нее не похоже.

И не говори.

– Она не рассказывала. Просто Аш – не египетское имя. А раз Лейла – имя как раз египетское, я решила, что и у тебя тоже должно быть египетское имя. Вы ведь брат и сестра? – Восторга, который обычно охватывает меня, когда я так делаю, на этот раз нет. Сейчас мне кажется, что я сболтнула что-то неуместное.

Аш смотрит на Лейлу, не на меня.

– Ты ей сказала, что мы из Египта?

Это «мы» подтверждает, что я была права и они действительно брат с сестрой.

Лейла задирает подбородок.

– Естественно, нет.

Несколько долгих секунд они просто смотрят друг на друга, не произнося ни слова, но даже я по напряженности их взглядов понимаю, что они общаются между собой.

Аш переводит взгляд на меня:

– У меня сегодня после обеда есть время. Можно мне присоединиться к вашей экскурсии? Или я подменю Лейлу, если, конечно, ей нужен отдых.

Все мои инстинкты подсказывают, что нужно отказаться, извиниться перед Лейлой, пообещать, что я перестану задавать ей вопросы, если только она не сдаст меня ему.

К счастью, Лейла качает головой.

– Ты же знаешь, это моя ответственность, – говорит она, и я чувствую, что признательна ей. Хотя, конечно, вряд ли стоит считать комплиментом, если тебя назвали чьей-то ответственностью.

– Что ж, тогда, полагаю, мы увидимся за обедом. Ах да, Лейла… – И он протягивает ей небольшую косичку из сосновых иголок.

Пока Лейла обшаривает опустевший карман своего плаща, Аш победно ей улыбается.

– Пять – четыре, – с ноткой досады в голосе говорит она. – Ты выиграл.

Аш чуть кивает нам обеим и вновь исчезает в потоке учеников, которые скорее напоминают шпионов, чем учащихся старшей школы. Когда он рядом, его энергичность кажется чрезмерной, но теперь, когда он удаляется от нас, я лишь с трудом удерживаюсь, чтобы не посмотреть ему вслед. Не могу понять, почему – пугает он меня или будоражит.

Глава третья

Я САЖУСЬ НА ОДИН из бордовых диванов в кабинете тестирования, освещенном лишь отсветами пламени из большого камина. Стены увешаны портретами сердитых стариков и старух, потолок весь исчерчен пересекающимися деревянными балками. Провожу носком ботинка по вытертому ковру, гляжу в высокое, узкое окно, за которым видны лишь толстые ветки деревьев.

Доктор Коннер ставит на столик передо мной серебряный поднос с горячим, только из печи, хлебом, маслом и джемом. В животе у меня урчит. Мало что может сравниться со свежевыпеченным хлебом, это вообще одна из лучших вещей в мире. К тому же из-за того, каким замысловатым образом меня доставили в эту школу, я понятия не имею, когда в последний раз ела.

– Что ж, Новембер, я задам тебе несколько вопросов, – произносит доктор Коннер, садясь на диван напротив меня. Акцент у него, кажется, британский. На нем черный пиджак, похожий на пиджак Блэквуд, из карманчика на груди торчит бордовый платок. По виду он примерно папин ровесник, а может, даже на несколько лет моложе. – Самое главное – отвечай честно, – продолжает он, закидывая ногу на ногу и открывая кожаную папку. – Это значительно увеличит вероятность того, что мы подберем для тебя соответствующие занятия. Мы нечасто принимаем учеников в середине учебного года, тем более таких взрослых, как ты, и потому у нас нет возможности спокойно, без спешки оценить твои сильные и слабые стороны, как мы поступили бы, будь ты обычным новичком.

– Понимаю. Конечно, – отвечаю я. Мой мозг уже вовсю ведет собственное тестирование. Коннер происходит от «cunnere», то есть «инспектор», и «cun», что означает «экзаменовать». – Вам прислали выписку оценок из моей школы?

Он вскидывает бровь:

– Конечно, нет. Уверяю тебя, подобная информация нам здесь ни к чему. Все, что обсуждается в моем кабинете, строго конфиденциально и используется только для целей обучения. К твоим документам имеют доступ только два человека – директор Блэквуд и я.

Я вспоминаю предостережения Лейлы и Блэквуд. Может, он решил, что я его проверяю, чтобы узнать, владеет ли школа какой-то личной информацией обо мне?

– А, ну и хорошо. Тогда давайте перейдем к вопросам, – предлагаю я уже с меньшим энтузиазмом.

Он проводит ладонью по своей бородке и хмуро смотрит на меня.

– Ты интраверт или экстраверт?

– Экстраверт. На все сто процентов, – отвечаю я.

– Есть ли у тебя травмы, так или иначе ограничивающие свободу движений?

– Не-а. Никаких травм.

– Насколько хорошо у тебя развито чувство равновесия? Ты способна пройти по карнизу, по ветке дерева, по канату?

Я буквально чувствую, как лоб у меня собирается в складки, пока я обдумываю этот вопрос. К чему он вообще ведет, интересно? Он как будто проверяет мою готовность заниматься экстремальными видами спорта, а не академические способности.

– По ветке дерева. У вас тут правда есть ученики, способные ходить по канату?

– Насколько хорошо ты умеешь лазать? – продолжает Коннер, проигнорировав мой вопрос.

– Отлично.

Он на миг поднимает на меня глаза:

– Что в твоем понимании отлично?

Похоже, его вопросы вообще не коснутся моих успехов в учебе.

– Лучше всего я лазаю по деревьям, но могу взбираться и на скалы, и по столбам… могу влезть на что угодно, если только у этого предмета есть фактура и я найду за что ухватиться. У нас было… – Я обрываю себя на полуслове, не успев рассказать ему, что в Пембруке мои друзья частенько держали пари насчет того, на что я смогу влезть и насколько быстро. Первое правило, напоминаю я себе.

Он вскидывает брови.

– Свет или темнота?

– И то и то.

– Свет или темнота?

– Говорю же, мне все равно.

– Я рад, что ты так считаешь, – произносит он с таким видом, что мне сразу ясно: он вообще ничему такому не рад. – Но когда я предлагаю тебе выбор, то ожидаю, что ты выберешь один вариант.

Я невольно сдвигаюсь со своего места на диване, хотя сидела вполне удобно.

– Темнота.

– Почему? – спрашивает он и снова глядит на меня.

– Ну… – произношу я и замолкаю. – Темнота меня не пугает, но порой бывает очень полезна.

Он кивает и делает какую-то пометку. На данном этапе нашей беседы я бы многое отдала, чтобы узнать, что он записал.

– Как тебе кажется, какое чувство у тебя развито сильнее других?

– Хм-м. Дайте-ка подумать.

Когда я была еще совсем маленькой, мы с папой начали играть в такую игру: одному из нас завязывали глаза и другой уводил его в лес близ нашего дома. На протяжении пяти минут ведущий петлял и ходил кругами, пытаясь как можно сильнее запутать того, у кого были завязаны глаза. Но если второй игрок вслепую умудрялся найти обратную дорогу и добраться до дома, он выигрывал. Я всегда выигрывала благодаря слуху и осязанию: я вслушивалась в звуки леса и касалась руками деревьев. Папа же утверждал, что всегда искал путь назад, к дому, полагаясь на обоняние. Я по-прежнему считаю, что это просто невероятно. Он стал придумывать для меня такие стратегические игры на природе, когда мне исполнилось шесть. После того, как умерла мама. В длинные выходные мы уезжали за город с палаткой, и он учил меня самым разным вещам. Пожалуй, это были навыки выживания, но мне тогда казалось, что это сложные загадки и игры. Папа никогда ничего такого мне не говорил, но, думаю, он пытался вымотать меня, и физически, и духовно, чтобы у меня не оставалось сил на вопросы о маме.