Убивая Ноябрь
- -
- 100%
- +
Коннер прочищает горло:
– Следующий вопрос.
– Погодите, у меня есть ответ.
Он с многозначительным видом смотрит мне прямо в глаза:
– Я сказал «следующий вопрос», Новембер.
– Сочетание слуха и осязания, – быстро говорю я, прежде чем он снова открывает рот. Не потому, что мне не хочется оставить вопрос без ответа, но потому, что мне не нравится, когда меня затыкают.
Он не реагирует.
– Что ты выберешь: влезть на дерево, отправиться к морю или не чувствовать боли?
Я колеблюсь. Папа частенько устраивал такие личностные тесты – мне они представлялись своего рода загадками. Я всегда шутила, что это в нем говорит бывший сотрудник ЦРУ. Но теперь мне очень хочется разобраться, как связаны между собой поездка к морю, мое наиболее развитое чувство и то, какое время суток я предпочитаю, день или ночь.
– Это несложный вопрос, – говорит Коннер, и мой мозг мгновенно берется за дело.
Влезть на дерево, вероятнее всего, означает, что ты хочешь здорово провести время, насладиться настоящим моментом. Отправиться к морю? Ты покидаешь привычную среду обитания, потому что она тебя не удовлетворяет. Не чувствовать боли… не очень понимаю, что за этим может стоять, кроме прямого значения.
Коннер тянет себя за бороду и, делая заметки, смотрит куда-то между своей папкой и мной.
– Не чувствовать боли, – говорю я, хотя мне куда больше подходит вариант «влезть на дерево». Вот только если я что-то и поняла насчет этой школы, так это то, что здесь не в цене беззаботное веселье.
Он что-то бурчит себе под нос.
– Что у тебя с пространственной координацией?
– Все в порядке.
– С физической выносливостью?
– Я всю жизнь занималась самыми разными видами спорта… так что хорошо.
– С шифрами?
– В смысле, с их разгадыванием? – Черт, этот мужик не тратит зря ни единого словечка.
– С разгадыванием и созданием.
Я пожимаю плечами:
– У меня нет опыта.
Он поднимает на меня глаза, и я чувствую, что он мне не верит.
– Что ж, хорошо. Это задаст нам отправную точку в выборе занятий.
Ну конечно, занятия. Только теперь я понимаю, что занятия, о которых говорили и Блэквуд, и Лейла, – не просто курсы по выбору, а собственно программа обучения. Не то чтобы я расстроюсь, если не буду здесь изучать математику и английский, но меня изумляет, что в старшей школе можно вот так игнорировать общеобразовательные предметы.
Коннер опускает свою кожаную папку на стол. Смотрит на нетронутую еду на подносе.
– Ты разве не хочешь хлеба с джемом?
– Нет, спасибо. Пожалуйста, ешьте, я не хочу, – говорю я, стараясь не смотреть на аппетитные ломтики хлеба.
– Ты, наверное, голодна. Ты ведь еще не завтракала, – говорит он с улыбкой.
После того как мне что-то подмешали, чтобы доставить сюда, я точно не соглашусь попробовать этот хлеб. Смотрю ему прямо в глаза:
– Это ведь кабинет тестирования и вы меня здесь тестируете? Поэтому я не могу не думать, что эта еда тоже часть теста, и мне совсем не хочется знать, что к ней подмешано.
Выражение его лица меняется, словно он нашел, что искал.
– Ты недоверчива. Или, возможно, попросту не доверяешь мне.
Его слова меня ошеломляют. Впервые в жизни кто-то счел меня недоверчивой. Отчего-то мне кажется, что эти его слова отличаются от всего, что он говорил прежде, как будто теперь он проверяет на прочность мою психику, а не просто собирает информацию.
– Не люблю дважды совершать одну и ту же ошибку, – осторожно поясняю я.
Он молчит, а я буквально вижу, как в голове у него крутятся шестеренки, пока он решает, что я собой представляю. До странного неловко чувствовать, как кто-то тебя оценивает, если не знаешь, что конкретно в тебе оценивают и какие выводы делают.
Коннер откидывается на спинку дивана. Его расслабленная поза кажется едва ли не радушной: я словно беседую с отцом кого-то из друзей, а не с чинным специалистом по тестированию учащихся. Папа. В пустом желудке острой болью разливается тоска по дому.
– Как много тебе известно об Академии, Новембер? – спрашивает Коннер.
– Очень мало, – отвечаю я, и, судя по его виду, он точно знает, что я говорю правду.
– Директор Блэквуд попросила меня немного рассказать тебе о нашей истории и о том, чего от тебя здесь ждут, – продолжает он.
Наклоняюсь вперед.
– Спасибо. – Я готова впитать всю информацию, которую только получится из него вытащить.
Он опускает руки на колени, скрещивает пальцы.
– Но, – веско добавляет он, – этот краткий экскурс не заменит того объема информации, который приобретают наши ученики за пропущенные тобой первые два года учебы.
Я чувствую, что он меня предостерегает, и это сбивает с толку. Если они так переживают, что я многое пропустила, зачем вообще было меня брать?
– Но прежде чем мы перейдем ко всему этому, уточню. Директор Блэквуд четко разъяснила тебе наше первое правило, не так ли?
– Нельзя раскрывать информацию о себе и своей семье, – говорю я.
Коннер кивает.
– Кроме того, мы просим соблюдать осторожность с учениками, которых ты, возможно, знаешь лично. Мы понимаем, что кто-то из вас неминуемо встретит здесь знакомых. Но как раз в те моменты, когда нам наиболее комфортно, мы наиболее уязвимы, – говорит он, и я снова чувствую, что он будто бы пытается что-то выяснить.
– Это несложно, – говорю я. – Я никого не знаю.
Он смеряет меня долгим взглядом и прочищает горло.
– Что ж, тогда приступим к делу… Академия, элитное заведение для наиболее талантливых и блестящих отпрысков, была задумана и построена стараниями первоначального Совета Семей. Тогда все Семьи впервые объединили усилия ради общей цели, придя к выводу, что безопасность детей и развитие у них стратегических навыков следует поставить на первое место, забыв о политике. Мы по-прежнему придерживаемся этого принципа.
Теперь я совершенно ничего не понимаю. Мне хочется спросить: «О какой такой политике вы говорите?», но он продолжает, прежде чем я успеваю даже рот раскрыть:
– Не могу назвать тебе конкретную дату, когда была создана эта школа, поскольку из соображений секретности некоторые сведения вообще не были записаны, и все же многие сходятся во мнении, что это произошло около полутора тысяч лет тому назад. Примерно через тысячу лет после образования первых трех Семей. Зато я точно могу тебе сказать, что Академия Абскондити существует в этом конкретном здании с 1013 года. – И он чуть поднимает подбородок, словно считает этот факт поводом для гордости.
Опять то же самое слово, Семьи. Когда я спросила о нем Лейлу, она повела себя так, словно я нарочно хотела ее разозлить. Коннер тоже явно считает, что мне известно его значение, а я не уверена, что хочу признаться ему в обратном. Я киваю, показывая, что внимательно слежу.
– Все ученики посещают обязательные основные занятия, – говорит Коннер, – и определенные спецкурсы, такие как обучение акцентам, боевые искусства, шифрование, бокс, стрельба из лука и растениеводство. Уровень специфических навыков у учеников разных лет различается, однако существует строгое разделение между начальным уровнем – это первые два года обучения – и продвинутым. Если ученик, завершивший обучение начального уровня, не может должным образом выполнить требования, предъявляемые к учащимся на продвинутом уровне, ему не разрешается продолжить обучение. – Коннер замолкает с таким видом, словно пытается внушить мне, как важны эти его слова.
– Но поскольку мне семнадцать, я, надо полагать, попадаю на третий год обучения, к продвинутым ученикам? – произношу я.
– Именно так. Нас заверили, что твоя физическая подготовка вполне это позволяет. Но основной предмет, объединяющий все то, чем мы здесь занимаемся, – это история. К сожалению, ты пропустила два с половиной года занятий, на протяжении которых мы не только изучаем историю первоначальных Семей, но и анализируем важные исторические события, на которые они оказали влияние. Главная цель твоего обучения здесь – обсуждение стратегии в свете различных исторических событий. Директор Блэквуд надеется, что тебя достаточно хорошо информировали и потому ты не станешь мешать учебе своих соучеников. Как я уже сказал ранее, от учеников мы ждем исключительно превосходных результатов.
Теперь мне наконец становится ясно, почему в качестве девиза здесь выбрали фразу «История учит жизни». А еще я ясно понимаю, что папа убьет меня, если окажется, что он зря потратил кучу денег на тайную частную школу, рассчитывая, что там я буду в безопасности, но меня отошлют назад, потому что я провалю экзамен по какой-то там загадочной истории. Потираю ладони и говорю:
– А если мне захочется, ну просто на всякий случай, немного позаниматься дополнительно? Можно мне какую-то книжку почитать, или учебник, или что-то такое?
Коннер так долго смотрит на меня мрачным взглядом, что я даже решаю откашляться, надеясь, что этот звук его отвлечет и он перестанет на меня пялиться.
– Судя по всему, ты не понимаешь, что эта история не была зафиксирована в письменном виде. А значит, ты, возможно, вообще не сумеешь выжить здесь, среди наших учеников.
От слова «выжить» у меня по телу пробегает дрожь. Так что я смеюсь. Смеюсь, потому что это у меня как раз таки здорово получается. Потому что я привыкла смеяться, чтобы разрядить ситуацию. А еще потому, что отчетливо понимаю: я оплошала и мне нужно поскорее это замять.
– Ясное дело, я не про учебник по истории Семей. Я имею в виду какой-то учебник, который мог бы мне помочь, ну вы понимаете, со всеми тонкостями.
Он хмыкает так, словно я его не убедила, но в его глазах больше не видно угрозы.
– Или, может, вы еще что-то мне посоветуете, – прибавляю я. – Я вся внимание.
Он откидывается на диванные подушки.
– Что ж, с этим тебе все-таки придется разобраться самой.
Открываю рот, собираясь ему ответить, но сама себя обрываю на полуслове. Вот козел, а!
Доктор Коннер встает:
– А теперь прошу, следуй за мной. У меня для тебя последнее задание.
Встаю с мягкого дивана, откидываю назад косу. Коннер отодвигает от стены два стула и ставит их друг против друга. Я жду, что он сядет на один из стульев, но он этого не делает. Вместо этого он одергивает пиджак и встает за стулом справа от меня.
– Прошу, садись. На любое место.
Если я сяду на стул, за которым он не стоит, то окажусь спиной к двери. Не знаю, что тут виной, фэншуй или еще что-то, но мне никогда не нравилось сидеть спиной к выходу. С другой стороны, я в жизни не сяду на стул, зная, что Коннер стоит у меня прямо за спиной, всего в паре дюймов. В итоге я оглядываюсь по сторонам и сажусь на пол, спиной к стене, туда, где прежде стояли эти самые стулья.
Я не пытаюсь объяснить свое решение, а он ни о чем не спрашивает. И на этот раз даже не читает мне лекцию в духе «Я предоставил тебе выбор». Он просто делает очередные пометки.
Потом он протягивает мне лист бумаги, на котором изображены восемь цветных квадратов.
– Пожалуйста, подпиши под всеми квадратами числа, от одного до восьми. Один – тот цвет, который тебе больше всего приятен, восемь – больше всего неприятен. Не думай над этим слишком долго. Просто выбери цвета, которые тебе больше нравятся.
Ошеломленно гляжу на него. Сначала все эти вопросы, а теперь цветовой тест?
Коннер протягивает мне ручку и карандаш.
Беру карандаш и ставлю единицу под желтым квадратом, а двойку – под зеленым. Эти цвета напоминают мне о солнце и деревьях, они – полная противоположность пребыванию в этом мрачном, унылом здании. Ставлю тройку под красным квадратом, но тут грифель ломается и целиком отлетает. Смотрю на Коннера, тот глядит на меня очень внимательно, без тени удивления на лице. И не предлагает мне ни ручку, ни другой карандаш.
Он что, ждет, что я попрошу помощи? Да ни за что. Я сую карандаш в рот и вгрызаюсь в дерево. Потом отрываю кусочки деревяшки ногтями, пока не показывается кончик грифеля. После этого продолжаю подписывать цифры под квадратиками. Коннер следит за каждым моим движением.
Закончив, поднимаюсь и отдаю ему листок.
Он кивает, словно видит то, о чем и так уже знал.
– Можешь идти, – бросает он через плечо и идет к своему столу.
– Можно задать вам вопрос? – говорю я. – Насчет еды, которую вы мне предложили. Ее можно было спокойно есть?
Коннер разворачивается и вытаскивает из кармана пиджака маленький пузырек.
– Антидот, – произносит он с улыбкой.
В ужасе гляжу на него. Я предположила, что еда – тоже часть теста, но уж точно не думала, что преподаватель, которому нужно помочь мне поскорее влиться в коллектив и учебу, решит меня отравить.
Он садится за свой письменный стол.
– Тебе пора, – объявляет он. – Мне нужно соблюдать расписание.
Хватаюсь за ручку двери. И пулей вылетаю из его кабинета.
Глава четвертая
ВЕДЯ ПАЛЬЦАМИ ПО холодной, неровной каменной стене, молча шагаю вслед за Лейлой вниз по лестнице. Я рассказала ей про выбор стула и про карандаш, но она в ответ только спросила, как я поступила. Тогда я задумалась, какую именно информацию выдам ей, если отвечу. И предпочла промолчать.
Лейла ведет меня в увешанный гобеленами зал, через который я проходила накануне ночью, по пути в кабинет Блэквуд. Молодая охранница распахивает перед нами дверь на улицу. На ней такие же кожаные нарукавники и кожаный ремень, как у парней, которые вчера привели меня в мою комнату.
– Спасибо, – говорю я охраннице, но она не отвечает. Тихо пыхчу от злости.
Но все мое недовольство испаряется, едва я касаюсь подошвами мягкой травы в прямоугольном внутреннем дворике. На улице холоднее, чем в школе, и все же разница невелика, хотя стоит декабрь. Конечно, в помещении здесь холоднее, чем у меня дома, – наверное, поэтому я и не чувствую перепадов температуры. Влажность здесь примерно такая же, что и в Пембруке, а значит, я по-прежнему не понимаю, где оказалась: во многих уголках Европы погода зимой примерно такая же, как у нас в Коннектикуте. А еще воздух буквально пропитан густым запахом мха и сырой земли, словно мы в самой чаще леса.
По периметру дворика растут дубы, старые, с неохватными стволами, но и это тоже ни о чем не говорит, ведь дубы широко распространены и в Европе, и в Северной Америке. Но хотя эти дубы и не могут ничего подсказать, они приводят меня в неподдельное восхищение. Их кроны старательно острижены, так что листва плотным сводчатым навесом перекрывает весь дворик и до земли доходят лишь редкие лучи света. С ветвей свисают разной длины толстые канаты, и от этого дворик выглядит словно веревочный парк в духе книжек про Питера Пэна.
Берусь за ближайший канат, тяну за него.
– Кажется, тут не так уж плохо, – произношу я пересохшими губами и только теперь понимаю, что разглядывала дворик разинув рот. Мух ловила, как сказала бы Эмили.
– В этом дворе у нас проходят спортивные занятия, однако ученикам строго запрещается лазать по канатам в отсутствие преподавателя, – говорит Лейла, явно почувствовав, что мне не терпится опробовать все эти канаты. Но даже ее реплика не способна испортить для меня этот восхитительный миг.
– Когда у нас здесь занятие? – спрашиваю я.
– Завтра, – отвечает она.
– Только у третьего и четвертого года? Или и у младших тоже? – уточняю я и глубоко вдыхаю запахи деревьев и свежескошенной травы.
– У нас здесь другая система. Пятнадцати– и шестнадцатилетние ученики относятся к начальному уровню, семнадцати– и восемнадцатилетние – к продвинутому, – объясняет она. – У нас не бывает совместных занятий с младшими учениками. Чаще всего расписание у них менее плотное, чем у нас, чтобы оставалось время для тренировок.
Киваю. То же самое мне сказал Коннер.
– Вопрос: если все так суперсекретно, как после этой школы поступить в университет? Здесь ведь не выдают аттестат об окончании школы?
Лейла глядит на меня так, словно я несу полный бред:
– А зачем нам в университет?
– Но зачем ходить в школу, куда якобы берут только лучших из лучших, если не собираешься потом поступать в университет? – спрашиваю я.
– Зачем тратить четыре года на учебу в университете и изучать абсолютно бессмысленные предметы, если можно просто сказать, что окончил университет, и дело с концом? – парирует она.
Таращу на нее глаза. Значит, я ошиблась, решив, что это какая-то странная подготовительная школа, в которой в придачу ко всему учат навыкам выживания. Похоже, здешние ученики всерьез считают, что никакое другое образование им вовсе не нужно. Вот только кем можно стать, если тебя учат только обращению с оружием, истории и искусству дезинформации? Шпионом? Наемным убийцей? Агентом секретной службы? Я хочу верить, что ошибаюсь, что папа никогда не отправил бы меня в подобное место, но, если честно, ответ Лейлы только сильнее меня запутал.
– Но чем тогда занимаются здешние выпускники? Раз уж в университет они не идут? – осторожно спрашиваю я.
Лейла искоса взглядывает на меня.
– Тем, что скажут Семьи, – отвечает она и отворачивается. – Постарайся не отставать. Нам еще много всего нужно осмотреть.
Иду за ней в просвет между деревьями. Я пытаюсь придумать, как бы расспросить Лейлу о том, что мне нужно узнать, не разозлив ее и не получив еще более загадочный ответ. Больше всего меня смущает вот что: после всего, что я сегодня услышала и увидела, эта школа не кажется мне местом, куда можно запросто заскочить на две-три недели и так же быстро смыться. Теперь я совершенно убеждена в том, что папа не сказал мне кое-что очень важное. И странное чувство, возникшее у меня из-за этого, мне вовсе не нравится.
Мы проходим сквозь сводчатую арку, образованную из свитых лоз, и оказываемся в пестрящем яркими красками саду. Здесь небо тоже закрывает плотный, тщательно подстриженный навес из листьев. Но вместо канатов для лазанья сад украшают гирлянды ярко-фиолетовых ягод и белых цветков. Красивоплодник? Кажется, так назывался этот куст, если верить атласу растений, который папа не раз хотел сдать букинисту, но я стойко сопротивлялась. Из огромных, поросших мхом камней высечены скамейки. Голубые, фиолетовые и белые цветы, высаженные на клумбах, образуют замысловатые узоры.
– Это наш сад-гостиная, – гордо объявляет Лейла. – В светлые часы ученикам разрешается проводить здесь свободное время. Благодаря навесу из листьев снег сюда почти не попадает. Под зданием школы у нас горячий источник, и поэтому мы почти круглый год можем любоваться цветами.
Навскидку я припоминаю, что горячие источники есть в Великобритании, Франции, Исландии, Германии и Италии. И наверняка еще в куче мест, о которых я просто не знаю. То есть этот факт тоже не поможет мне угадать, где же находится школа.
– Чудесное место, – говорю я и вдыхаю сладкий цветочный запах. Но насладиться им сполна не получается, потому что я никак не могу отвлечься от мыслей о шпионах, наемных убийцах и об отце.
– У нас здесь постоянно работает садовник. Он ведет факультатив по ботанике и помогает преподавателю курса о ядах, – говорит Лейла. – Но здесь он, конечно, ничего смертельно опасного не сажает, – добавляет она, заметив встревоженное выражение у меня на лице. – Та теплица расположена во внешнем периметре.
– Что за внешний периметр? – спрашиваю я.
– Между зданием школы и внешней стеной, – говорит Лейла. – Туда имеют доступ только некоторые преподаватели. Там же выращивают фрукты и овощи, держат молочных коров и кур. – Она указывает на еще одну арку, чуть заметную за стеной деревьев. – Тот проход ведет на открытое поле. Сейчас там занимаются стрельбой из лука.
– Что значит открытое? Там нет навеса из листвы? – спрашиваю я.
Она мотает головой:
– Вся наружная территория школы закамуфлирована. Кроме того, на крышах высажены деревья, а стены увиты плющом.
Моргаю, не сводя с нее глаз. Впервые до меня наконец доходит, что я оказалась в старинном здании, местонахождение которого никому не известно, без всякой связи с внешним миром.
– Зачем это? Чтобы местные за нами не следили? Или чтобы школу не засекли с самолетов?
– Насколько я знаю, – говорит Лейла, глядя на небо, – школу закрывает какая-то высокотехнологичная камуфляжная сеть, которая отражает сигналы радаров. Благодаря ей здание практически невозможно обнаружить, а со стороны оно выглядит как обычный холм.
Теперь я уверена: то, от чего папа пытался меня уберечь, отправив сюда, по-настоящему опасно. И от этого я лишь сильнее переживаю за него и за тетю Джо. И ругаю себя за то, что не вынудила его рассказать мне больше.
Лейла идет к арке, которую только что мне показала, и жестом велит мне следовать за ней.
Что я и делаю.
– Ты вроде как сказала, что там сейчас идет занятие?
– Да, – подтверждает она и проходит в соседний двор.
Я иду за ней по пятам.
И ахаю от изумления.
Слева от нас пятеро студентов в одинаковых позах натягивают тетиву на луках. За ними, ожидая своей очереди, стоят еще человек десять. А справа от нас, на стене, висят деревянные мишени – не концентрические круги, а ряд иксов размером не больше четвертака[5].
– …Три! – командует жилистая, скуластая женщина, затянутая в такой же костюм, что носят ученики, только полностью черный.
Пять стрел пролетают мимо нас с такой скоростью, что я чувствую на лице холодок, и аккуратно вонзаются в верхнюю линию иксов. Ни одной мимо.
– Совсем не сложно, – говорит преподавательница.
Я сглатываю. Не верится, что они так великолепно стреляют.
– Теперь попробуйте в движении, – велит преподавательница. Кажется, у нее французский акцент.
Один из лучников выступает на несколько шагов вперед. От его взгляда мне вновь становится не по себе, так же как утром, когда мы с ним разговаривали. Аш. Он многозначительно улыбается нам с Лейлой, быстро толкает ногой пустоту, словно отпихивая соперника, и на ходу пускает стрелу. Та не просто попадает в крошечный икс, но раскалывает его ровно на две половинки. От изумления у меня отвисает челюсть.
– Просто невероятно, – говорю я Лейле.
Преподавательница оборачивается и смотрит на меня.
– Поскольку ты болтаешь у меня на занятии, я полагаю, что тебе хочется показать, насколько лучше ты стреляешь.
Прежде чем я успеваю произнести хоть одно слово, стрела, взявшаяся словно из ниоткуда, звенит в воздухе и вонзается в траву у моих ног. Машинально отпрыгиваю. Вслед за стрелой прилетает лук.
– Эм-м, я не… – начинаю я.
Лейла хватает лук. В мгновение ока натягивает тетиву и стреляет. И не просто попадает в мишень, но раскалывает пополам стрелу, которую послал ее брат.
– Это больше не повторится, профессор Флешье, – заверяет Лейла.
Флешье – фамилия явно французская, но к тому же связанная со староанглийским словом «Fulcher», то есть «изготовитель стрел». Начинаю догадываться, что у здешних преподавателей не фамилии, а псевдонимы. Уж очень они буквальны.
Слышу, как металл ударяется о металл, и снова оборачиваюсь к мишеням. В той же мишени, которую уже расколол Аш, дрожит новая стрела. Парень, пустивший ее, очень высок, у него светлые, почти белые волосы и уверенная осанка, благодаря которой его нельзя не заметить. Он подмигивает мне, и я, не успев хорошенько подумать, тут же расплываюсь в улыбке.
Лейла практически выталкивает меня обратно за арку, в цветочный сад-гостиную.
– Как ты смеешь меня так позорить!
Потрясенно гляжу на нее:
– По-моему, это я опозорилась. А ты, наоборот, расколола стрелу пополам. И теперь я даже всерьез жалею о том, что тебя взбесила.
– Есть правила, союзы, манеры, – объявляет Лейла. Я ее явно утомила. – Никогда нельзя перебивать преподавателя. Особенно… профессора Флешье… Она… Если ты еще хоть раз выкинешь что-то подобное, я попрошу тебя переселить.
Сжимаю губы. Никогда еще не видела, чтобы кто-то так взбеленился из-за обычной болтовни на уроке. А еще я никогда не видела, чтобы учителя себя так вели. Я здесь не в своей стихии, и инстинкты меня подводят.
– Прости, Лейла. Правда, прости. Я просто еще не привыкла к здешним правилам.
Выражение ее лица делается чуть менее напряженным. Она одергивает свой и без того идеально сидящий плащ.
– Ты уже второй раз за сегодня просишь прощения.
Я улыбаюсь ей уголком рта.
– Ты поймешь, что дела по-настоящему плохи, когда я начну покупать тебе подарки, – говорю я. – Моя лучшая подруга одно время составляла для меня списки того, что хотела получить в качестве извинения.
Лейла с любопытством смотрит на меня.
– Идем, – произносит она таким тоном, что я понимаю: она уже не слишком на меня злится.
Попетляв среди клумб, она подходит к дальней стене, проглядывающей за зеленью деревьев, и толкает тяжелую дверь. Я неохотно покидаю мягкий травяной ковер, на прощание коснувшись ладонью деревьев. Охранник закрывает за нами дверь. Над правой бровью у него странный шрам в форме икса. Он не произносит ни слова, но даже не пытается скрыть тот факт, что тоже внимательно изучает мое лицо.