«Царица, которой не было. До монастыря два года»

— Воду принесла?

— Принесла, государыня.

Воду действительно вскипятили, остудили и накрыли чистой тканью. От неё слегка пахло дымом, зато на поверхности не плавало ничего, способного иметь собственную родословную. Василиса сделала глоток.

— Нормально.

Мавра просияла так, будто лично отстояла честь государева колодца.

— Я сказывала, чистая.

— После кипячения стала ещё чище.

Улыбка исчезла.

— Разве чистота бывает больше или меньше?

— Бывает.

— Как?

Василиса посмотрела на совершенно серьёзное лицо девушки и поняла, что сама создала себе проблему. — Об этом потом.

— Аксинья Тимофеевна сказала, коли я спрашиваю, надобно ответ ждать.

— Аксинья Тимофеевна хочет моей смерти.

Мавра прижала таз к груди.

— Не хочет!

— Тогда пусть запретит тебе задавать вопросы до завтра.

Девушка наконец поняла, что государыня шутит. Или решила, что безопаснее сделать такой вид. Василиса прошла от кровати до окна и обратно. Всего несколько шагов, но после трёх дней горячки они дались тяжелее подъёма по мокрой тропе. Тело Евдокии было моложе её собственного, однако двигалось иначе: спина сама выпрямлялась, подбородок чуть приподнимался, шаг выходил плавнее, чем у женщины, привыкшей к трекинговым ботинкам, рюкзакам и корням под ногами. Даже слабая Евдокия умела идти так, чтобы окружающие расступались. У двери появилась Аксинья Тимофеевна.

— Матушка-государыня, вам велено лежать.

— Кем?

— Лекарем.

— Тем самым, который дважды выпустил из меня кровь?

— Он человек учёный.

— Я заметила. Особенно хорошо изучил способы оставить больного без сил.

Аксинья вошла, закрыла дверь и только после этого сказала: — Отец Димитрий пришёл.

Василиса остановилась. — Мой духовник?

— Ваш.

Одно короткое слово снова разделило две жизни. Евдокия доверяла этому человеку, исповедовалась ему, наверняка рассказывала о муже, страхах, ревности, обиде, надеждах на сына. Василиса не знала даже его лица.

— Давно он при мне?

— Четвёртый год.

— Какой он?

Аксинья поправила на ней рубаху, застегнула верхнюю петлю и лишь затем ответила: — Слышит больше, чем говорит.

— Очень ободряющее описание.

— Другого нет.

— Он предан Лопухиным?

— Богу.

— А после Бога?

Аксинья посмотрела на неё поверх пальцев, занятых завязкой. — После Бога у каждого человек свой. Только вслух об этом лучше не спрашивать.

— Ты его боишься?

— Духовника бояться полезно.

— А доверять?

— Прежняя государыня доверяла.

Снова прежняя. Василиса подошла к зеркалу. Тусклое лицо отражалось в металлической поверхности словно из глубины воды. Волосы заплели и убрали под лёгкий домашний головной убор; бледность уже не была смертельной, но глаза казались слишком большими.

— Оставь нас с ним одних.

— Обычно при первом разговоре после болезни…

— Я сказала, одних.

— Он сам решит.

— Даже так?

— Духовник не дворцовый слуга.

Вот это Василисе понравилось. Человек, который не обязан немедленно повиноваться царице, мог оказаться опасным, но именно поэтому его слова чего-то стоили. Отец Димитрий вошёл через несколько минут. Ему было около сорока пяти: худой, среднего роста, с тёмной бородой, в которой уже появилась первая седина. Ряса простая, почти без украшений, на груди крест, потемневший от частых прикосновений. Он не стал разглядывать Василису исподтишка. Посмотрел прямо и долго, потом поклонился.

— Евдокия Фёдоровна.

Голос был спокойным — не мягким и не суровым.

— Отец Димитрий.

Она произнесла имя осторожно, проверяя, не отзовётся ли что-нибудь внутри. Ничего. Священник это заметил.

— Телу полегчало?

— Телу лучше.

— А душе?

— Душе пока сложнее.

Отец Димитрий чуть повернул голову к Аксинье. — Оставьте нас.

Верховая боярыня перекрестилась, поклонилась и вывела Мавру. Дверь закрылась. Священник не спешил начинать разговор: подошёл к иконам, перекрестился, поправил почти догоревшую свечу и только затем сел возле стола. Василиса осталась стоять. Видимо, ей полагалось ждать разрешения. Она выдержала несколько секунд.

— Батюшка, я ещё слаба.

— Так сядьте, государыня.

Ни раздражения, ни извинений. Василиса опустилась на лавку напротив. — Три дня вы пребывали между жизнью и смертью, — сказал он. — Что осталось в памяти?

Перед глазами сразу возникли ледяная вода, дрожащий свет над головой, мамин голос и испуганное лицо другого Петра.

— Река.

— Какая?

— Горная. Холодная. Я падала с высоты.

— Прежде бывали в горах?

— Бывала.

Ответ вырвался автоматически. Священник чуть наклонил голову.

— Где?

Вот и первая яма. Василиса сцепила пальцы на коленях.

— Не знаю, как ответить.

— Как умеете.

— Правда может меня погубить.

— Ложь тоже добра не приносит.

— Но обычно действует медленнее.

В глазах отца Димитрия мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Прежде вы иначе со мной говорили.

— Знаю.

— Что именно знаете?

— Что стала другой.

— После тяжёлой болезни человек меняется.

— Не настолько.

Священник замолчал. Он не бросился читать молитвы, не позвал свидетелей и не попытался немедленно обнаружить в ней нечистую силу. От этого становилось только тревожнее.

— Иконы узнаёте?

Василиса посмотрела в угол. Спаситель, Богородица с Младенцем, Николай Чудотворец. Остальных святых она назвать не могла. — Некоторые.

— Молитву Господню помните?

— Помню.

Она начала произносить знакомый с детства текст. Первые слова дались неуверенно, потом молитва продолжилась сама, но звучала чуть иначе, чем в прежней жизни: старее было произношение, непривычнее движения языка. Словно Евдокия молилась вместе с ней. Отец Димитрий дослушал до конца.

— Креститесь верно.

— Рука сама знает.

— А душа?

Василиса посмотрела на пальцы. — Не знаю.

Священник провёл большим пальцем по краю креста и на несколько секунд замолчал.

— Подобное лучше не говорить где попало.

— Потому и говорю вам.

— Почему мне?

— Аксинья сказала, что Евдокия вам доверяла.

— Вы мне доверяли.

Василиса подняла глаза. — Евдокия вам доверяла.

Тишина изменилась. Отец Димитрий поднялся — не резко, но теперь смотрел на неё иначе. — Кто вы?

У Василисы пересохло во рту. Можно было отступить, сослаться на горячку, спутанную память, больную голову. Наверное, так было бы разумнее. Сказать правду на третий день в чужом веке было почти безумием: достаточно одному человеку решить, что перед ним бесноватая или опасная самозванка, — и никакие знания будущего уже не помогут. Но этот человек четыре года исповедовал прежнюю хозяйку тела; ложь он заметит, даже если правду не поймёт. Продолжать изображать Евдокию перед ним казалось не менее опасным.

— Меня зовут Василиса Дмитриевна Трусова.

Священник медленно перекрестился.

— Крещёное имя?

— Василиса.

— Кто дал?

— Родители.

— Где они?

— В Петербурге.

— Не знаю такого города.

— Его ещё нет.

Отец Димитрий сделал шаг ближе.

— Что значит «ещё»?

— Его построят на Неве. Через несколько лет.

— Кто?

Василиса взглянула на дверь, за которой существовал молодой Пётр, пока ещё занятый Преображенским и потешными полками.

— Государь.

Священник долго смотрел на неё.

— Вы хотите сказать, что пришли из грядущих лет?

— Да. Через триста с лишним лет.

— Каким путём?

— Утонула. По крайней мере, думаю, что утонула.

— И очнулись в теле государыни.

— Да.

Отец Димитрий вернулся к иконам. Некоторое время стоял неподвижно, затем тихо произнёс молитву; Василиса разобрала просьбу вразумить и не дать принять ложь за истину. Потом он снова сел, но чуть в стороне, словно прямой взгляд мешал слушать.

— Расскажите ещё раз. Без догадок. Только что видели и что с вами случилось.

Василиса рассказала о горной группе, о другом Петре, сорвавшемся у края, о падении, воде и пробуждении в чужой комнате. Отец Димитрий ни разу не перебил. Когда она закончила, он ещё долго молчал. За стеной кто-то прошёл по коридору, скрипнула половица, в печи осыпались угли.

— Там, откуда вы пришли, государыня Евдокия уже умерла?

— Давно.

Отец Димитрий кивнул, принимая ответ как факт, и после короткой паузы спросил: — А здесь?

— Не знаю.

— Вы желали ей смерти?

Василиса даже нахмурилась от неожиданности. — Нет. Я не знала её живой. Для меня она была именем из истории.

— Тогда отчего говорите, будто украли её жизнь?

Василиса посмотрела на незнакомые руки. — Потому что живу ею. Алексей обнимает меня и думает, что я его мать. Аксинья служит мне, потому что видит её лицо. Пётр разговаривает со мной как с женой. Даже тело отвечает раньше, чем я успеваю решить.

— Как отвечает?

— Движениями, привычками. Я завязала письма узлом, которого не знала. Молитву произнесла не так, как привыкла. Когда Алексей вошёл, руки сами поднялись к нему. А прежней памяти нет — ни лиц детей, ни прошлого, ни вас.

Отец Димитрий потёр пальцами край креста. Василиса долго смотрела на него, прежде чем решилась произнести мысль, от которой самой стало холодно.

— Может, её душа погибла из-за меня. Может, осталась здесь и не может говорить. А может… очнулась вместо меня в реке.

Перед глазами возникло собственное тело, бьющееся в ледяной воде, и женщина семнадцатого века, которая не знает ни застёжек рюкзака, ни того, как выбираться из течения. Василиса закрыла рот ладонью.

— Господи…

Отец Димитрий перекрестился.

— Этого мы знать не можем.

— А если она была там? Она бы утонула. Я сама едва…

— Но вы не выбрались, — тихо напомнил он.

Жестокая правда прозвучала без жестокости.

— Что мне теперь делать?

Священник посмотрел на образ Богородицы.

— Жить так, чтобы не умножить зло.

Василиса ожидала чего угодно — молитвы, запрета, хотя бы длинного наставления. Ответ показался почти издевательски простым.

— И это всё?

— Для начала немало.

— Я заняла её место.

— Не по своей воле.

— Но пользуюсь им.

Священник посмотрел на дорогую ткань её рубахи, потом на дверь, за которой ждали люди государыни.

— Уже пользуетесь.

— Значит, виновата?

Отец Димитрий помолчал, подбирая слова. — Не берите на себя грех, которого не выбирали. Но и хозяйкой чужой жизни себя не объявляйте. Не губите сына этой женщины, не позорьте её имя и не распоряжайтесь её прошлым так, будто оно было вашей ошибкой.

Василиса поняла, что он услышал больше, чем она произнесла.

— Вы знаете, какой Евдокия была женой. Она цеплялась за Петра, плакала, пыталась удержать его.

— И вы уже решили, что поступили бы разумнее.

Это не было вопросом. Василиса отвернулась. Именно так она и думала. Прежняя Евдокия не понимала мужа, мешала его делам, просила любви; Василиса станет другой — полезной, спокойной, нужной. Та проиграла, она не проиграет. Удобная и отвратительная конструкция.

— Я не знаю, как она могла поступить иначе, — признала Василиса.

Отец Димитрий чуть смягчился.

— Вот с этого и начните. Не спешите судить тех, о ком знаете только конец. И не ломайте заведённого прежде, чем увидите, на чём оно держится.

— Даже если заведённое неправильно?

— Сначала поймите. Потом решайте.

Василиса упрямо выпрямилась. — Я историк. Я изучала это время.

— По книгам?

— Да.

Священник провёл большим пальцем по краю креста.

— Книги писали люди. И писали после того, как всё случилось.

— Значит, им легче было назвать дорогу, чем тем, кто по ней шёл, — продолжил священник. — Вы помните один путь. Не Божий замысел.

— Но я знаю, чем закончится жизнь Алексея.

Отец Димитрий не стал спрашивать сразу. Несколько секунд только смотрел на неё.

— Он умрёт в крепости, — сказала Василиса. — Его будут допрашивать. Пётр будет участвовать.

Священник закрыл глаза.

— Знаете или помните?

— Для меня это одно.

— Теперь уже нет.

— Почему?

— Потому что вы здесь.

Эта мысль прозвучала почти пугающе просто.

— Значит, всё может измениться?

— Я не пророк. Допускаю лишь, что человек не знает всего.

Отец Димитрий поднялся и подошёл к окну. — Что ещё случится? — Многое.

Он сразу поднял ладонь.

— Не рассказывайте.

— Почему? Вы не хотите предупредить людей?

Священник обернулся.

— Кого именно? Сказать человеку, что через десять лет он умрёт? Что сын предаст отца? Что царь совершит тяжкий грех? Вы уверены, что такое знание спасёт?

— Иногда спасает.

— А иногда человек сам идёт навстречу тому, чего испугался. Смотрите на живых людей, а не только на их будущие могилы.

Василиса опустила глаза. — Пётр ещё не отправил меня в монастырь. Алексею ничего не сделал. Но я знаю, что всё случится.

— Может случиться.

— Вы цепляетесь за слова.

— Потому что словами вы уже выносите суд.

Она встала и подошла к окну. Во дворе женщины вытряхивали половики, слуга тащил корзину дров, дальше кричали погонщики. Кремль жил обычной жизнью, не подозревая, что женщина в царских палатах только что объявила священнику судьбу ещё не построенного города и не выросшего царевича.

— Я не хочу спасать всю Россию, — сказала Василиса. — Хочу не попасть в монастырь, сохранить Алексея и, может быть, сделать несколько вещей лучше.

— Каких?

— Пётр зовёт иностранных мастеров. Но если после них никто не сможет продолжить работу, страна будет зависеть от каждого приехавшего немца или голландца. Я предложила проверять, чему учатся русские.

— И государь согласился?

— Нет. Позвал меня в Преображенское и решил проверить, откуда у жены такие мысли.

— И правильно сделал.

Василиса резко повернулась. Отец Димитрий не смутился.

— Прежняя Евдокия иначе смотрела на его дела. После болезни вдруг говорит о мастерах, учениках и зависимости от иноземцев. На его месте я тоже стал бы смотреть внимательнее.

— Очень поддерживающий разговор.

— Вы пришли ко мне за поддержкой?

— Пока не знаю, зачем пришла.

— И я пока не знаю, зачем вы здесь.

Это прозвучало честнее утешения.

— Вы расскажете Петру?

— Сказанное духовнику не становится дворцовой беседой.

— Но вы не обещали хранить тайну.

— Моего сана вам мало?

— Я вас не знаю.

— И я вас.

Несколько мгновений оба молчали. Ни доверия, ни союза — только тайна, которая теперь принадлежала двоим. — Я жила с мужчиной пять лет. Без венчания, — сказала Василиса.

Отец Димитрий поднял глаза. — Мужем его считали?

— Мы жили как муж и жена. Всё собирались пожениться.

— Перед Богом «собирались» не значит «сочетались».

— В моё время многие так живут.

— Грех от числа людей не меняется.

Ответ был ожидаемым, но Василиса всё равно почувствовала раздражение.

— Мы любили друг друга.

— Не сомневаюсь.

— Сейчас скажете, что любви было недостаточно?

— Скажу, что обязательство всё откладывали.

Слова попали болезненнее, чем она хотела признать. Они с Андреем пять лет выбирали кольца и подходящее время; потом подходящего времени не осталось.

— Мы расстались почти год назад. Я думала, что отпустила. А когда тонула, вспомнила его.

— Хотели вернуться?

— Домой. К родителям. К нему тоже, наверное, хотя мы уже не были вместе.

Отец Димитрий не стал объяснять ей её собственные чувства.

— Исповедоваться желаете?

Василиса невольно усмехнулась. — Разве я уже не исповедовалась?

— Вы рассказали, кто вы и откуда пришли. Исповедь начинается с того, за что человек отвечает сам.

Он подошёл к иконам и надел епитрахиль. Вот тогда Василисе стало по-настоящему страшно — не перед ним, а перед необходимостью разделить две жизни. Какие грехи принадлежали ей? Близость с Андреем была грехом Василисы, но признавать её приходилось губами замужней Евдокии. Обида на Петра — её собственная или доставшаяся вместе с телом? Можно ли каяться в намерении изменить историю, если она ещё не знала, что именно сделает?

— Не знаю, с чего начать.

— С того, в чём не сомневаетесь.

Василиса долго смотрела на образа.

— Я злюсь на Петра.

— За что?

— За то, что он оставил жену умирать. И за то, что сделает потом.

Отец Димитрий не задал нового вопроса. Просто ждал, и тишина вынудила говорить дальше.

— Я боюсь его. Не так, как прежняя Евдокия. Она боялась потерять любовь. Я боюсь потерять свободу, сына и жизнь. И уже думаю, как стать для Петра полезной, чтобы он не смог от меня избавиться.

Отец Димитрий не смягчился.

— Хотите употребить знание против него?

— Хочу выжить.

— Одно другого не исключает.

Василиса почувствовала, как внутри поднимается раздражение: слишком легко было задавать правильные вопросы тому, кому не грозил монастырь.

— Значит, ничего не делать?

— Я этого не говорил.

— Тогда что?

Священник устало провёл ладонью по бороде.

— Делайте то, что считаете нужным. Только помните: государь не вещь, которую можно повернуть удобной стороной. И царевич не стал вашим только потому, что вы знаете его будущую беду.

— Я не хочу им владеть.

— Хорошо, коли так.

Василиса опустила руки. Этот разговор всё время возвращал её к вопросам, которые хотелось отложить хотя бы на неделю. — Вы думаете, власть меня испортит?

— Власть всякого испытывает.

— Я уже видела, как легко приказывать.

Отец Димитрий едва заметно поднял брови. — Понравилось?

Василиса вспомнила открытое окно, вскипячённую воду и женщин, которые немедленно исполнили её волю.

— Да.

— Это и запомните.

Исповедь закончилась не облегчением, а появлением ещё одного груза, который теперь нельзя было притвориться незамеченным. Священник снял епитрахиль и аккуратно сложил.

— Вы станете мне помогать? — спросила Василиса.

— Сохраню сказанное.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет. Я не знаю, кто вы и для чего Господь попустил этому случиться.

— Я сама не знаю.

— Потому не торопите меня.

У двери он остановился.

— И ещё одно, государыня. Коли ваши действия станут опасны для царевича, я предупрежу тех, кто сможет вас остановить.

Василиса медленно выпрямилась. — Даже зная, что я хочу его спасти?

— Можно так бояться потерять ребёнка, что не дать ему ни жить, ни дышать.

Он произнёс это буднично, без красивой чеканности, и оттого фраза задела сильнее.

— А если я стану опасна для Петра?

— Государь способен защищаться сам.

— А для веры людей?

Отец Димитрий посмотрел на неё тяжело. — Не объявляйте себя посланницей будущих времён, не обещайте чудес и не заставляйте людей выбирать между вашей пользой и спасением души.

— Вы мне не доверяете.

— Нет.

Честность ударила, но не обидела. Скорее наоборот.

— И всё равно сохраните тайну?

— Я ваш духовник. Это не то же самое, что быть вашим союзником.

Он открыл дверь. Аксинья стояла сразу за порогом, хотя наверняка утверждала бы, что проходила мимо.

— Государыне нужен покой, — сказал священник.

— А душе? — спросила Аксинья.

— Душе тоже. Но она покоем пока пользоваться не умеет.

Когда отец Димитрий ушёл, Аксинья пропустила его мимо и только после закрыла дверь.

— Что сказал?

— Что не выдаст меня. И выступит против, если решит, что я опасна для Алексея или веры людей.

— Ещё лучше.

Василиса уставилась на неё.

— Почему?

— Человек, который всегда согласен, либо глуп, либо уже продал согласие другому.

— У тебя на всё есть придворное объяснение?

— Почти.

— А обычное человеческое?

— Его при дворе быстро отучают говорить вслух.

Аксинья помогла ей вернуться к кровати.

— Отдыхайте.

— Некогда. Пётр велел ехать в Преображенское, и я не хочу приехать туда пустой головой. Нужны бумаги о мастерах, учениках, толмачах, жалованье и поставках.

— Узнать и принести государевы бумаги — не одно и то же.

— Я не прошу украсть.

— Хорошо, что уточнили.

— Что можно получить законно?

После недолгого раздумья Аксинья перечислила расходные книги двора, росписи подвод, копии писем и сведения о том, что отправляли в Преображенское. Списки мастеров были в приказных руках.

— Значит, нужен человек, который понимает, в чьих именно.

Аксинья задумалась лишь на мгновение.

— Есть один. Роман Хлебников, подьячий при вашем дворе. Молодой, но бумаги понимает.

— Почему я его ещё не видела?

— Пока вы лежали, приходил дважды. Я не пустила.

— Боялась, что услышит лишнее?

— Боялась, что запишет. Подьячие иной раз сами не замечают, как слова у них в строки превращаются.

Василиса представила человека, который способен случайно превратить государственную тайну в аккуратную строку, и решила, что именно такой ей сейчас и нужен.

— Зови.

— Ныне?

— Ныне.

Аксинья поправила край одеяла на кровати, где ещё недавно государыня не могла подняться без помощи.

— Вы едва стоите.

— Сидя бумаги тоже читают.

— Не всегда.

— Аксинья.

— Зову.

Роман Хлебников явился через час. На вид ему было около двадцати пяти: худощавый, русоволосый, с длинным лицом человека, которому с детства объясняли, что занимать лишнее место неприлично. Одет аккуратно, но небогато. Кожаную сумку он прижимал к груди так, будто внутри лежала не бумага, а чья-то голова. У порога Роман поклонился слишком низко.

— Государыня Евдокия Фёдоровна.

— Подойди.

Он сделал два шага и остановился.

— Ещё.

Подьячий послушно сделал третий.

— Я не кусаюсь.

Роман поискал глазами помощи у Аксиньи, но та оставила его один на один с новой прихотью государыни.

— Сказывали, после горячки всякое бывает, — осторожно произнёс он.

— Я передумала. Могу укусить.

Шутка явно не помогла: подьячий воспринял угрозу всерьёз, и Василисе пришлось первой сдаться.

— Это была шутка.

— Да, государыня.

По его лицу было ясно: положение шутка не улучшила.

— Аксинья говорит, ты разбираешься в приказных бумагах.

— Разбираю бумаги вашего двора.

— Только моего?

Роман крепче прижал сумку к боку.

— Что поступает к нам, то разбираю. Чужого без позволения не беру.

— Очень правильный ответ. Давно служишь?

— Третий год.

Василиса заметила, что с каждым безопасным вопросом он дышит немного свободнее.

— Кому подчиняешься?

— Казначее вашего двора. По письмам и расходам.

— Лопухиным?

Роман впервые поднял глаза. В них появилось не только испуганное повиновение. — Государыне.

— Хороший ответ.

— Правдивый.

Василиса указала на стол.

— Покажи, что принёс.

Он достал расходную книгу царицына двора, роспись подвод, копии двух памятей о тканях и свечном воске, список людей, ездивших в Преображенское. Сведений о мастерах, учениках и иноземном жалованье среди бумаг не было.

— Где это всё?

— По разным рукам, государыня. Что по полкам — у воинских служителей. Что закупают — у приказных людей и поставщиков. Что сам государь велит — у его двора. Лес в одном месте сыщется, железо в другом, мастера в третьем. Одной бумаги, где всё сведено, нет.

— А где список, кто за что отвечает?

Роман посмотрел так, словно она спросила, где хранится полный перечень московской грязи. — Такого списка не бывает. Всякий знает своё.

— А если не знает?

— Спрашивает старшего.

— А старший?

Подьячий развёл руками. Ответ был понятен. Василиса открыла расходную книгу. Строки читались медленнее писем: много сокращений, имён и сумм, но постепенно проступал смысл — воск, свечи, подводы, мука, ткань, люди, отправленные с поручениями. Роман объяснил, что книга отмечала лишь отправку груза. Имя принявшего записывать не требовалось; если что-нибудь пропадало, отвечал тот, кто вёз. Доказать передачу полностью возчик мог только свидетелями, если догадался их взять.

— Значит, ответственность записана, а доказательства передачи нет?

— Выходит, так.

— Это книга моего двора. Здесь можем писать иначе?

Роман уже потянулся за чистым листом, но остановился. — Коли казначея велит. — А если государыня?

Подьячий замялся, явно предпочитая, чтобы пределы царской власти сейчас объяснял кто-нибудь постарше. — Государыня может велеть казначее, — ответил он наконец.

— Прекрасно. Позови её.

— Матушка, — вмешалась Аксинья, — к Преображенскому это уже не относится.

Рука Василисы, лежавшая на расходной книге, замерла. Ещё утром она собиралась только подготовиться к одной поездке, а теперь уже мысленно переделывала учёт собственного двора. Отец Димитрий ушёл меньше двух часов назад, и его совет сначала понять заведённый порядок оказался неприятно своевременным.