«Царица, которой не было. До монастыря два года»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Потешное дело

Василису разбудили затемно. Первую секунду она решила, что снова лежит в палатке и кто-то из туристов собрался встретить рассвет на вершине, не предупредив руководителя группы. Потом почувствовала тяжесть волос на подушке, услышала потрескивание лучины и вспомнила всё сразу: Москва, 1694 год, Евдокия Фёдоровна, Пётр. Над кроватью склонилась Мавра.

— Матушка-государыня, вставать пора.

— Уже утро?

— До заутрени недолго.

За окном стояла густая темнота, по стеклу ползли ледяные узоры, из щелей тянуло холодом.

— В моё время это называлось ночью.

Мавра привычно сделала вид, что очередную странность государыни не услышала. В комнате уже суетились женщины. На лавке лежала одежда для поездки: рубахи, тёплый сарафан, душегрея, шуба, платки и высокая меховая шапка. Василиса посмотрела на всё это с тоской.

— Если на мне будет ещё хоть один слой, я до саней не дойду.

Мавра поправила мех на её плече и деловито проверила застёжку.

— Дойдёте, матушка. Мы поможем.

— Очень обнадёживает.

Одевали её почти час. Сначала Василиса пыталась запомнить порядок, потом поняла, что женская одежда семнадцатого века устроена по принципу оборонительного сооружения: каждый новый слой защищал от холода, посторонних взглядов и возможности самостоятельно покинуть помещение. Когда женщины закончили, она чувствовала себя матрёшкой, внутри которой по недоразумению заперли живого человека.

— Я смогу в этом сидеть?

— Сможете, — уверенно ответила Аксинья.

— Ходить?

Мавра задумалась.

— Ежели медленно.

— А убегать?

Обе женщины посмотрели на неё.

— От кого? — спросила Аксинья.

— Надеюсь, ни от кого.

После разговоров с Петром и отцом Димитрием надежда казалась чрезмерно смелой. Аксинья обошла её кругом, поправила складку сарафана, подтянула пояс и отступила, оценивая результат.

— Теперь государыня готова.

— Государыня уже устала.

— Это тоже как положено.

Перед выходом Василиса подошла к иконам. Тело само подсказало движения; она перекрестилась, поклонилась и попыталась подобрать слова. Просить успеха было неловко: она не знала, кто и зачем перенёс её сюда, и не была уверена, что имеет право менять чужую жизнь. Поэтому попросила о более скромном. Не дать сегодня сделать глупость. Потом вспомнила, к кому едет, и мысленно добавила: и помочь пережить чужие. Алексей ждал возле лестницы. Мальчика укутали так плотно, что из мехов выглядывали только глаза и кончик носа; в руке он сжимал деревянную лошадку.

— Матушка, ты к батюшке?

— К нему.

— Возьми меня.

Слова прозвучали быстро, словно он повторял их всё утро и боялся забыть. Василиса присела перед ним; под тяжестью одежды движение превратилось в небольшое спортивное достижение.

— Сегодня нельзя.

— Почему?

Правдивых ответов было несколько, и ни один не подходил четырёхлетнему ребёнку. Она не знала, захочет ли Пётр видеть сына, не понимала, как вообще обращается с маленьким Алексеем, и не хотела превращать первый день в Преображенском в семейную сцену, где ребёнок ждёт ласки, а взрослые проверяют друг друга на прочность.

— Я еду смотреть государевы мастерские. Там холодно, шумно, люди работают с огнём и тяжёлым железом.

— Я огня не боюсь.

— Верю. Но мне сегодня надо внимательно слушать и задавать много вопросов.

— Я тоже умею спрашивать.

Это было правдой. За последние дни Алексей успел выяснить, почему мать пьёт воду из накрытого кувшина, зачем открывает окно и отчего Мавре больше нельзя облизывать ложку перед кормлением.

— Тогда у меня для тебя другое дело. Проверишь, все ли буквы знаешь.

Мальчик оскорблённо выпрямился. — Все.

— Даже фиту?

Он замялся. Василиса понятия не имела, полагалось ли четырёхлетнему ребёнку уверенно знать фиту, но расчёт оказался верным.

— Почти все, — признал Алексей.

— Вот и разберись с остальными. Вечером расскажешь.

Она взглянула на Мавру. Девушка испуганно приоткрыла рот.

— Я, матушка?

— Ты умеешь читать?

— Немного.

— Значит, проследишь, чему его учат.

Аксинья явно уже представляла, во что превратится ещё одно поручение государыни.

— Для царевича учитель имеется.

— Прекрасно. Учитель будет учить, а Мавра потом спросит, что Алексей запомнил.

— Я всё запоминаю, — сообщил Алексей.

— Тем легче будет доказать.

Он всё ещё выглядел недовольным, но спорить о буквах перестал.

— Ты вернёшься?

Последние слова прозвучали тише. Василиса обняла его. Ей было непривычно, как быстро тело приняло этого ребёнка: она ещё путалась в именах дворовых женщин, но уже знала, как Алексей кладёт голову ей на плечо и что поглаживание между лопатками успокаивает его быстрее слов.

— Постараюсь вернуться сегодня.

Мальчик поднял голову. — А если батюшка не отпустит?

Вот теперь пообещать было легче всего — и именно поэтому нельзя.

— Тогда сразу пришлю тебе весть.

— Точно?

— Точно.

— Это обещаешь?

— Это обещаю.

Алексей подумал, принимая условия, потом поцеловал её в щёку и отступил. У двери ждал Роман Хлебников. Подьячий держал кожаную сумку с таким выражением, будто внутри лежали доказательства государственного преступления, совершённого лично им.

— Всё взял?

— Всё, матушка-государыня.

— Чернила не замёрзнут?

— Спрятал под кафтан.

— Перья?

Роман поколебался.

— Два в сумке. Третье в сапоге.

— Зачем в сапоге?

— Вчера решил, что третье отберут. Сегодня подумал, что лучше заранее спрятать.

— Осваиваешься.

— Стараюсь выжить.

Аксинья одобрительно хмыкнула. Пётр прислал за Василисой широкие тяжёлые сани, обитые мехом. Впереди били копытами две лошади; слуги проверяли упряжь, стряхивали с полозьев снег и спорили, кто забыл подогреть кирпичи для ног государыни.

— Мог бы сам приехать, — пробормотала Аксинья.

— Мог бы.

Обе знали, что не приехал бы. Василиса устроилась под меховым пологом, напротив села Аксинья. Роману определили место в других санях вместе со слугами и охраной. Когда они выехали из Кремля, Москва только начинала просыпаться: над крышами поднимался печной дым, на улицах появлялись первые сани, звонили колокола, лаяли собаки, перекликались торговцы, у церквей темнели фигуры нищих.

Василиса смотрела через узкую щель в пологе. Она преподавала эту эпоху, рассказывала школьникам о сословиях, ремёслах, церковном расколе и первых преобразованиях, показывала карты, портреты и аккуратные изображения московских улиц. На картинках прошлое выглядело чистым. Настоящее пахло дымом, рыбой, кожей, конским навозом и человеческим жильём. У обочины женщина продавала горячие лепёшки, рядом мальчик лет семи колол дрова, по улице шёл старик с корзиной за спиной. Перед богато одетым всадником люди торопливо уступали дорогу. Другой мир — и всё же люди в нём смеялись, ругались, торговались, мёрзли и пытались заработать почти так же, как в её времени.

На одном из перекрёстков царские сани остановились. Дорогу перегородил тяжёлый воз с бочками: передний полоз провалился в разбитый снежный ухаб, всё перекосило, возница кричал на лошадь, царский кучер ругался в ответ. Один из сопровождавших всадников подъехал ближе и хлестнул возницу плетью по плечу.

— Не бить! — резко сказала Василиса и откинула полог.

Всадник опустил руку не сразу. — Он государыне дорогу загородил.

— Полоз провалился. От плети ухаб мельче не станет. Помогите вытащить сани и поедем.

Несколько слуг подхватили передок; через пару минут воз уже стоял у края дороги. Возница поклонился, прижимая ладонь к плечу, и царские сани снова тронулись.

Аксинья дождалась, пока перекрёсток останется позади. — Одного человека вы спасли. Теперь служилые будут гадать, где заканчивается приказ расчищать государыне дорогу и начинается запрет торопить.

— Значит, надо было позволить его ударить?

— Я сказала другое. Ваше слово дальше едет, чем эти сани. А куда доедет, не всегда видно.

Василиса прикрыла полог. Несколько сказанных ею слов не исправили дорогу и не отменили привычку бить слабого ради удобства сильного; они лишь добавили новое правило, которое кто-нибудь обязательно поймёт по-своему.

— Напомни потом узнать, кто отвечает за этот участок дороги.

— И имя всадника?

— Тоже. Сначала хочу понять, почему он решил, что обязан ударить человека ради моего удобства.

— Потому что служит вам.

— Вот это меня и беспокоит.

Преображенское встретило её грохотом. Били барабаны, кричали команды, стучали молоты, ржали лошади, скрипели полозья, лаяли собаки. Над деревянными постройками поднимался дым, за оградой двигались шеренги солдат. Потешные — если это и было развлечением, то очень серьёзным. Солдаты перестраивались по команде, поворачивались, вскидывали оружие; офицеры ходили вдоль рядов и поправляли стойку. Молодой барабанщик выбивал ритм с таким лицом, словно от его палочек зависел исход настоящей войны.

Василиса сразу поняла, почему прежняя Евдокия могла бояться этого места. Здесь существовал отдельный мир Петра — не Кремль, не боярский двор с церемониями и известными заранее правилами. Здесь человека ценили не только за происхождение: мастер мог стоять рядом с дворянином, если умел делать нужную вещь, иностранец спорил с русским офицером, молодые люди хватались за работу прежде, чем выясняли, полагается ли она им по чину. Опасный мир. И очень живой. У ворот сани остановили. Начальник караула увидел царский знак, потом Василису и растерялся. Судя по лицу, он был готов к гонцу, боярину, иностранцу, обозу с порохом и небольшому вражескому нападению, но не к приезду царицы в мужской военный двор.

Люди начали оборачиваться, один старый служитель перекрестился, кто-то побежал сообщать дальше.

— Теперь весь двор к полудню знать будет, — тихо сказала Аксинья.

— Только двор?

— К вечеру Москва.

— Быстро.

— Про женщину всегда быстрее, чем про войну.

Сани остановились возле длинной деревянной постройки. Слуга откинул полог. Пётр стоял под навесом, где несколько человек разбирали пушечный лафет. Он был без шапки, несмотря на мороз; тёмный кафтан сидел небрежно, рукава закатаны, пальцы испачканы смазкой и сажей. Рядом толпились офицеры, мастера и несколько молодых мужчин. Один что-то рассказывал, размахивая руками, Пётр слушал вполуха и одновременно следил, как плотник укрепляет деревянную деталь. Он посмотрел в сторону саней — и не подошёл. Василиса поняла: проверка уже началась. Будет ли она ждать, пока муж встретит её как царицу, обижаться, требовать, чтобы все бросили работу и выстроились перед законной государыней?

Она откинула полог и выбралась наружу. Ноги сразу провалились в снег, сарафан мешал шагать, шуба тянула плечи; после болезни земля качнулась под ногами. Василиса остановилась, будто осматривала двор, дождалась, пока головокружение пройдёт, и только потом направилась к Петру. За ней двинулись Аксинья и Роман с сумкой. Люди кланялись, шум постепенно стихал, даже барабанщик сбился с ритма. Царица вошла туда, где, по мнению большинства присутствующих, ей делать было нечего. Пётр вытер руки о тряпку.

— Доехала.

— Как видите.

— Не развалилась?

— Ещё нет.

Пётр кивнул в сторону Романа. — Этого зачем привезла?

— Записывать.

— Вижу, что не плясать.

Роман втянул голову в плечи.

— Ты вчера про учеников говорила, — продолжил Пётр. — Вот тебе ученики. Гляди.

Не «советуй», не «решай» — только гляди. Молодой человек рядом с Петром улыбнулся. Приятное открытое лицо, быстрые глаза и выражение человека, одинаково способного рассмешить собеседника или незаметно унести его кошелёк. Александр Меншиков. Пока без княжеского титула и дворцов, но уже рядом с Петром настолько близко, что положение не требовало объяснений.

— Алексашка, — сказал Пётр. — Видел её прежде?

— Издали.

— Теперь близко поглядел.

Меншиков поклонился.

— Матушка-государыня.

— Александр Данилович.

Он чуть приподнял брови, явно не ожидая такого почтительного обращения. Пётр посмотрел с одного на другого. — И что?

Вопрос был ловушкой для обоих. Меншиков выдержал паузу и выбрал безопасное.

— После хвори государыня похорошела.

Пётр рассмеялся.

— А вы после знакомства со мной стали осторожнее, — заметила Василиса.

— Учусь быстро.

— Это полезно.

— Не всегда, — вмешался Пётр.

Рядом стоял высокий мужчина около сорока лет с ухоженными усами и открытым лицом.

— Франц Яковлевич Лефорт, — представил его Пётр.

Франц Лефорт. Один из людей, рядом с которыми Пётр построил себе другую жизнь. Лефорт поклонился легко, без московской тяжеловесности.

— Государыня. Государь много рассказывал о вашем разговоре.

— Надеюсь, только хорошее.

— Ничего хорошего я не рассказывал.

— Значит, Франц Яковлевич умеет делать приятные выводы из плохих рассказов.

— Теперь понимаю, зачем государь велел нам всем смотреть.

— На что?

Пётр кивнул в сторону мастерской. — На тебя. Мастеров я уже видел.

— Тогда вам известно, чему они учат русских.

— Мне многое известно. Хочу поглядеть, что увидишь ты.

Он повернулся и пошёл к двери. Меншиков уступил Василисе дорогу с улыбкой, которая не обещала ничего спокойного. В мастерской было теплее, но ненамного. Помещение напоминало одновременно кузницу, склад и учебный класс, в котором никто не подумал поставить доску: вдоль стен стояли верстаки, на полках лежали инструменты, металлические заготовки, деревянные детали и свёрнутые чертежи. Несколько молодых русских работали под наблюдением иностранного мастера. Тот говорил по-немецки — быстро, раздражённо. Ученики кивали. Мастер взял заготовку, показал движение инструментом и передал её ближайшему парню. Тот попытался повторить, сделал что-то не так; немец выругался, оттолкнул его плечом и сам поправил деталь.

Пётр встал у стены, сложив руки на груди. — Ну?

Все посмотрели на Василису. Она могла немедленно объявить проблему — это было бы эффектно и слишком похоже на экзамен, ответ к которому выучен заранее. Вместо этого она подошла к ученику. Парню было лет семнадцать, крупные руки, обветренное лицо, свежая царапина на щеке.

— Как зовут?

— Гришкой, матушка-государыня.

— Что мастер показывал?

Гришка испуганно покосился на иностранца.

— Железо ровнять.

— Для чего?

Парень замялся.

— Чтобы ровное было.

Меншиков тихо хмыкнул. Василиса указала на заготовку.

— Что из неё сделают?

— Деталь.

— Какую?

Гришка опустил голову. Второй ученик тоже не знал. Выяснилось, что работают они здесь третий месяц, а мастер почти не объясняет назначение деталей: говорит по-немецки, толмач приходит только время от времени.

— Где он сейчас? — спросила Василиса.

Пётр обернулся к своим людям. Ответа не последовало.

— Кондратия позвать!

Солдат выбежал из мастерской. Иностранец что-то раздражённо спросил; один ученик следил за его руками, второй — за Петром, третий стоял в стороне и явно надеялся, что до него очередь не дойдёт. Через несколько минут появился запыхавшийся толмач.

— Государь, звали?

— Где был?

— В пушкарской избе. Там мастер с солдатами сговориться не может.

Пётр кивнул на русских ребят. — А здесь кто переводит?

Толмач оглядел учеников.

— Мастер знаками показывает.

Пётр коротко кивнул ей. — Вот теперь говори.

— Один толмач на две мастерские?

— Сегодня на три, — сказал Лефорт. — Второй захворал.

— Тогда дело не только в учениках.

Лефорт перевёл её слова мастеру, выслушал ответ и повернулся к Петру. — Он говорит, что нанят делать работу. Молодых людей ему дали носить железо и помогать. Учить их по договору он не обязан.

Улыбка исчезла с лица Петра.

— Кто договор составлял?

Несколько человек отвели глаза.

— Узнать, — бросил он Меншикову.

Тот исчез без лишних вопросов. Пётр подошёл ближе к Василисе. — Что видишь?

Он ещё не просил решения — только хотел услышать, насколько далеко она сумеет пройти от очевидного к полезному.

— Мастер считает русских помощниками. Русские думают, что стали учениками. Толмач нужен в нескольких местах и приходит, когда может. Никто никого прямо не обманывает. Но через год вы получите работу и людей, которые научились смотреть на чужие руки.

— И что предлагаешь?

— Сначала выяснить, сколько таких мастеров, что написано в договорах и кого к ним приставили. Потом уже решать, кого можно обязать учить, а с кем придётся договариваться заново.

— Тогда ты быстрее говорила.

— Вчера я не видела мастера и договора.

— Испугалась?

— Да.

Он явно не ожидал ответа.

— Чего?

— Приказать то, в чём не разобралась.

Несколько секунд Пётр смотрел на неё, потом коротко рассмеялся.

— Этого в Москве мало кто боится.

— Поэтому у вас много приказов и мало людей, готовых отвечать за результат.

Лефорт опустил голову, скрывая улыбку. Пётр повернулся к нему.

— Франц, роспись всех иноземных мастеров мне.

— Она есть.

— Где?

— В разных бумагах.

— Значит, нет.

— К завтрашнему дню соберём.

— Не всех, — вмешалась Василиса.

Пётр вскинул голову, мгновенно переключившись на неё.

— Почему?

— Начнём с трёх или четырёх. Там, где есть русские помощники и толмач. Посмотрим, что написано и что происходит на деле. Иначе получим длинную роспись, которую никто не успеет проверить.

— Опять мало бумаги?

— Пока мало.

Пётр повернулся к Роману.

— Слышал?

— Слышал, государь.

Подьячий уже доставал перо.

— Росписи по четырём мастерам, — продиктовала Василиса. — Договор или выписку, сколько русских при каждом, кто переводит и что помощникам позволено делать самим.

— Не ученикам, — заметил Лефорт.

— Именно. Чтобы не выдавать желаемое за настоящее.

Пётр провёл пальцем по заготовке. — И как проверять станешь?

— Поговорю с мастером через толмача. Потом попрошу одного помощника объяснить работу своими словами и сделать небольшую часть без подсказки.

Пётр покрутил в пальцах металлическую заготовку.

— Испортит.

— Значит, дадим то, что можно переделать.

— А ежели мастер скажет, что времени на твои игры нет?

— Тогда станет понятно, что обучение требует отдельной платы или отдельного условия.

Лефорт следил за разговором уже без улыбки. Пётр заметил это, но продолжал смотреть только на Василису.

— Всё деньгами решишь?

— Нет. Но притворяться, что человек обязан бесплатно делать то, на что не нанимался, тоже нельзя.

Лефорт стал слушать внимательнее. До этого она была для него лишь изменившейся московской женой Петра; теперь в его осторожности появился профессиональный интерес. Меншиков вернулся с худым приказным человеком.

— Государь, договор подьячий Савва составлял. Об учении русских там ничего нет. Только работа и срок.

Пётр постучал ногтем по железу.

— Значит, Дуня не совсем зря приехала.

Это не было похвалой — лишь признанием факта, которое можно отменить следующим предложением.

— Алексашка, будешь при ней. Гляди, что спрашивает, кому бумаги даёт и кто к ней сам полезет.

Меншиков поклонился с явным удовольствием.